— Этот человек — социопат, — сказал Барнс.

Фонтейн продолжила: — С виду он кажется нормальным. Но он садист.

Барнс спросил: — Он пробовал на тебе свои трюки? Плакал? Говорил, что никогда бы её не обидел? Рассказывал, как он собирается измениться?

Да, да и да.

Барнс был красив, с длинными темными волосами и легким акцентом. Цвет его кожи тоже указывал на латиноамериканское происхождение, несмотря на ирландскую фамилию. Ему было около тридцати пяти, прикинул Шоу, но он мог сойти и за более молодого. Рост пять футов девять или десять дюймов, худощавое телосложение. Его черные брюки со складками и рубашка насыщенного серого цвета были стильными: Сохо или Мичиган-авеню, а не «от-кутюр» из J. C. Penney, в остальном преобладающий в «Джава Джо».

Любовник с деньгами...

Шоу отпил кофе, затем обхватил кружку руками. — Я проверил биографию Рона. Ничего не всплыло. Ни судимостей, ни арестов. — Он внимательно осмотрел Эвелин Фонтейн. — То, что ты мне сейчас рассказываешь, ты могла выдумать просто потому, что не хочешь проблем при встрече с мужем, которого бросила ради другого.

— Что? — Её гладкий лоб нахмурился от непонимания. Но лишь на мгновение. — О, нет, Колтер, мы не вместе.

— Кто-то сказал мне, что он твой парень.

Барнс рассмеялся. — О господи, мы просто друзья... Я гей... Ей нужна была помощь, чтобы сбежать от него. Я большой поклонник её творчества. Я хотел помочь.

— Я бросила Рона, чтобы спасти свою жизнь, — сказала Фонтейн. — А не ради другого мужчины. — Она положила руки на черный ламинированный стол между ними. В то время как во всех остальных физических аспектах художница была ухоженной и элегантной, её пальцы были грубыми, ногти коротко острижены до мяса, кожа испачкана краской. — Не знаю, сколько раз я порывалась позвонить в полицию. Но не могла. Он сказал, что если я позвоню, если я кому-нибудь расскажу, он переломает мне пальцы. — Она на миг закрыла глаза. — На рабочей руке. — Шепотом: — Однажды он даже сказал, что ослепит меня.

Фонтейн сбежала ради собственной безопасности, потому что Мэтьюз был скрытым домашним тираном: десять процентов.

Стратегия процентов часто требует корректировки в реальном времени.

Шоу сказал: — Он убедительный лжец.

Горький смешок с её стороны. — Никто не знает этого лучше меня. Но таковы уж социопаты. Они верят в свои собственные иллюзии.

Шоу спросил: — Развод?

Она ответила решительным голосом: — Как только это станет физически возможно. Я общаюсь с юристом, но мне нужно быть осторожной. Мне нужно безопасное место для жизни, прежде чем я подам заявление. В следующий раз, — она приподняла бровь, — я не хочу, чтобы меня кто-то нашел.

Эвелин Фонтейн положила руку на предплечье Шоу и сжала его дрожащими пальцами. — Не говори ему, что нашел меня. Пожалуйста, ты должен мне помочь.

Шоу вспомнил прощальную мольбу Мэтьюза:

Пожалуйста. Помогите мне, если сможете...

Барнс сказал: — Награда, которую он предложил — десять тысяч? Мы заплатим тебе столько же. Плюс тысячу сверху.

— Нет, — сказал Шоу. — Если я уйду, то уйду потому, что сам так решу.

Она слабо улыбнулась. — Везет же нам: нашли охотника за головами, у которого есть совесть.

— Я ничего ему не скажу, пока не проверю то, что вы мне рассказали.

— У меня есть доказательства. Я делала селфи с синяками под глазами и разбитыми губами. И однажды он отхлестал меня шнуром от лампы. Есть и медицинские заключения. — Её рука не покидала его предплечья, и теперь давление усилилось. — Поехали в резиденцию, Колтер, я покажу тебе. Всё на моем компьютере... И я проведу тебе экскурсию. Ты когда-нибудь был в творческой резиденции?

— Нет.

Она снова улыбнулась. — Это волшебное место, правда. Ты интересуешься искусством?

— Только абстрактным экспрессионизмом, — сказал Шоу.

Она бросила на него быстрый взгляд, полный явного недоверия.

— Я живу ради него, — добавил он.

Её лицо преобразила улыбка. — Понятия не имеешь, что это, да?

Десять минут спустя они уже ехали в джипе «Чероки», принадлежащем Фонтейн. Она была за рулем.

Их было только двое; Джейсон Барнс согласился остаться, чтобы найти тех двух громил-скульпторов; вместе они должны были поменять колесо на арендованной машине.

Шоу наблюдал, как пейзаж за окном менялся от городского к пригородному, а затем к сельскому. Это произошло быстро.

Фонтейн спросила: — Вы, должно быть, интересуетесь искусством? Что висит у вас на стенах дома? Принты из Pottery Barn? Акварель с уличной ярмарки? — Она бросила на него взгляд. — Может, рисунки ваших детей, сделанные пальцами?

Он проигнорировал последний вопрос, расценив его как проверку не на знание искусства, а на кое-что другое, и ответил: — Карты. В основном девятнадцатый век и ранее. Я их коллекционирую.

Они проехали мимо идиллической сцены: фермерский дом, окруженный шестифутовыми стеблями сахарной кукурузы сорта «Джубили». Картинка могла бы сойти за девятнадцатый век, если бы не спутниковая тарелка и «Приус».

Фонтейн задумчиво произнесла: — Знаешь, в городе есть место, где можно самому приготовить пиццу. Я имею в виду, реально сделать, а не просто заказать ингредиенты. Там большая печь, тебе дают лопатку. Хочешь — дадут поварской колпак. Мы с ребятами из резиденции ходили туда на днях... Пицца и пиво. Любишь пиццу?

— Кто ж не любит?

— Мы художники, Колтер. Можно подумать, мы целыми днями сидим, едим мясные деликатесы с хрустящим багетом и пьем абсент. Но разве у нас не идет кровь, как у всех остальных?

Тут улыбка исчезла, и она поднесла руку к глазам, стирая влагу. — Черт подери... Я любила его. Правда любила. Вначале он был совсем другим. А потом полезла всякая дрянь. И я говорила себе, что это просто случайность — он расстроен из-за работы, поругался с кредитором, — но единственной случайностью были моменты, когда он был милым. Чтобы узнать его истинную натуру, много времени не потребовалось.

Она шмыгнула носом и вытерла его рукавом.

Около десяти минут они ехали молча. Шоуссе 83 с трудом оправдывало название «шоссе». Это была неровная дорога, асфальт которой состоял скорее из трещин и выбоин, чем из покрытия, а обочины как таковой не было вовсе.

Её глаза на мгновение метнулись в его сторону. — Как ты меня нашел?

— Старая добрая беготня. Я составил список людей, которые тебя знали. В нем был Дэвид Гудвин.

— О, Дэйв, конечно, — фыркнула она. — Я и мой длинный язык. Я сказала ему, что планирую несколько ретритов. Это было моей ошибкой... Значит, ты просто ищешь объявления о награде и получаешь их?

— Или не получаю. Но да, в теории программа такова.

— Ты, значит, что-то вроде ковбоя, да? Знаешь Фредерика Ремингтона?

На стене гостиной в доме отца Шоу висела репродукция захватывающей картины Ремингтона «Друзья или враги? (Разведчик)». На полотне был изображен одинокий индеец черноногий верхом на лошади, вглядывающийся в холодный зимний вечер на далекое поселение. Это была одна из любимых картин Шоу. Он сказал Фонтейн лишь то, что знает этого художника. Помолчав, добавил: — Джейсон молодец, что помогает тебе.

— Он стал моим спасательным кругом во всей этой истории. Его галерея процветает.

— Для абстрактного экспрессионизма...

— Ты вообще улыбаешься, когда шутишь, Колтер?

Ответа не требовалось.

— Не мой стиль, — продолжила она. — Но мы сблизились не на почве искусства. Это было... личное.

— Давно ты его знаешь?

— Недолго. Встретились на семинаре в Шамбурге. Год назад он выбрался из абьюзивных отношений, и мы обменялись опытом. Его любовник был точь-в-точь как Рон. Забавно, правда? Я как-то не думала, что геи бывают абьюзерами. Это вроде как обратный предрассудок, да?

Фонтейн свернула с 83-го на грунтовку. — Там, где находится резиденция, впереди, раньше были фермы. Но когда Манси был на подъеме — сто пятьдесят лет назад — здесь стояли заводы. Теперь всё заброшено. Некоммерческий совет по искусству арендует землю и проводит ретриты. В основном для художников, но бывают писатели и поэты. Можно остаться на месяц или два, недорого, и работать над своим шедевром. Для меня это стало раем. Не нужно беспокоиться о возвращении домой. Беспокоиться об оскорблениях. Беспокоиться о кулаках... Ты видел его кольцо?

Шоу кивнул.

— Оно как кастет. Он сделал мне трещину в кости черепа. — Она потерла щеку. — Прямо здесь.

Шоу взглянул на телефон, что, казалось, встревожило Фонтейн.

Он успокоил её: — Это не Рон. Другая работа. — Отправляя несколько сообщений, он произнес: — Он скоро захочет новостей, но я смогу сдерживать его еще какое-то время.

— Спасибо, Колтер. Правда. — Затем её глаза загорелись. — Можно я покажу тебе, что я сейчас пишу?

Они съехали на широкую полосу травы, окаймленную деревьями и кустарником, и припарковались. Шоу увидел узкую реку и низкую бетонную плотину, через которую плавным, мягким изгибом переливалось течение.

Фонтейн заглушила двигатель, и они вышли из машины. Подошли к реке. Ветерок гнал рябь, лепестки герани беззаботно проплывали мимо. Проплывали утки, а более крупная, совершенно белая водоплавающая птица задержалась на мелководье. Шоу не знал, кто это. Они с братьями и сестрой многое узнали о дикой природе в Компаунде, но исключительно с точки зрения выживания, защиты от хищников или приготовления пищи. Это величавое создание для кастрюли явно не предназначалось.

Она провела его между восточной туей и возвышающимся ясенелистным кленом, затем вдоль берегов, густо поросших зеленью. Шоу узнал черную аронию, осоку и бразильскую элодею — проблемный инвазивный вид, закрепившийся в США, когда вода из выброшенных домашних аквариумов попала в ливневые стоки. Вдоль берегов гипнотически колыхались густые заросли бледно-голубого вейника, к которому Шоу питал слабость, поскольку однажды провел три часа в широкой полосе такой травы, прячась от стаи волков.

— Красиво, — сказал Шоу, оглядываясь. — Значит, ты пишешь пейзаж.

— Пейзаж? — Она нахмурилась. — Нет, нет, нет, Колтер. Идем сюда. — Фонтейн повела его по тропинке в рощу, где деревья росли гуще, а кустарник был более запутанным. Их целью, судя по всему, было низкое кирпичное строение, смутно видневшееся сквозь лозы и бледно-зеленую листву позднего лета. — Я не пишу «красиво». Я пишу вот это.

Они вышли из-за деревьев, и она указала на развалины старого двухэтажного здания. Он прищурился, глядя на выветрившуюся вывеску над погрузочной платформой. — «Производство Самсонов», — прочитал он вслух. — «Основано в 1889. Колесные мастера».

— Мне нравится зернистость, жесткость, несочетаемость. Промышленная революция встречается с Норманом Роквеллом. «Оливер Твист» встречает «Гордость и предубеждение».

Шоу достал телефон и сделал снимок. — Я сравню твою картину с оригиналом. Я читал про наслоение, про то, что финальная картина — это лишь отражение первого наброска.

— Читал? Правда? — Её голос стал мягким, она пристально смотрела на здание. — Внутри еще лучше. Идем.

Они поднялись по лестнице на погрузочную платформу, стараясь не наступать на гнилые доски. Она последовала за Шоу через открытый дверной проем, и он оказался в большом, тускло освещенном заводском помещении, пахнущем плесенью и химикатами, которые он не мог идентифицировать. Когда глаза привыкли к слабому свету, падавшему из проема, где раньше был световой люк, он увидел, что пространство было в основном пустым, за исключением нескольких старых станин для станков, шестеренок и узкоколейных рельсов для вагонеток.

Проходя мимо окна — также лишенного стекол, — Шоу выглянул на заросшую сорняками парковку. Он остановился. Он увидел машину.

Черный «Мерседес» Рона Мэтьюза.

Шоу увидел и кое-что еще. Глаза теперь привыкли к полумраку, и он посмотрел на двух других обитателей фабрики. Одним был сам Мэтьюз, с кляпом во рту и связанный скотчем. Его красное лицо исказилось от страха, глаза вытаращены, он отчаянно втягивал воздух ноздрями. Другой мужчина, склонившийся над Мэтьюзом, чтобы проверить кляп, был Дэвид Гудвин, владелец галереи, направивший Шоу в Манси. Его глаза были широко раскрыты от шока и ужаса.

Шоу на мгновение проигнорировал его и повернулся, чтобы увидеть то, что, как он теперь догадался, и должен был увидеть: Эвелин Фонтейн, держащую в руке, облаченной в латексную перчатку, черный «Глок» своего мужа, направленный в грудь Шоу.

И вероятность того, что Эвелин Фонтейн в сговоре с Дэвидом Гудвином планировала убить своего мужа: сто процентов.

— Какого хрена он тут делает? — яростным шепотом спросил Гудвин.

— Всё в порядке, дорогой, — спокойно ответила Фонтейн.

Гудвин заикался: — Но, Иви... В смысле, мы так не договаривались. — Слова сочились осторожно. Он боялся её разозлить.

Шоу заметил, что они игнорируют Мэтьюза, который мычал и бился на полу. Теперь Шоу видел, что его руки и ноги не были перемотаны скотчем прямо поверх одежды, и скотч не касался рта. Гудвин сначала обернул мужчину чем-то вроде пищевой пленки — вероятно, чтобы полиция не нашла на клеевом слое подозрительных следов.

Кабельное телевидение научило мир, как обманывать криминалистов.

— Нам нужно добавить всего лишь еще одну или две детали, — сказала Фонтейн голосом разума. — Иначе ничего не сработает.

Гудвин презрительно кивнул в сторону Мэтьюза. — Я сказал, что помогу. После всего, что он с тобой сделал. Но этот парень? — Теперь кивок достался Шоу. — Нет, Эвелин...

— Всё должно быть сделано правильно, — сказала она, не тронутая его страданиями. — Если только ты не хочешь сесть в тюрьму навсегда.

— Но, милая, ты же не... ты ничего не говорила.

План Фонтейн был впечатляющим; Шоу должен был отдать ей должное. Убедив Гудвина помочь ей убить Мэтьюза, они стали бы ждать козла отпущения — частного детектива или, как оказалось, охотника за вознаграждением по имени Колтер Шоу, — который начнет искать «пропавшую» Фонтейн. В ходе расследования он нашел бы Гудвина, который направил бы его в Манси. Затем Гудвин похитил бы Мэтьюза — и украл бы его пистолет — и доставил бы его на фабрику Самсонов. А Фонтейн заманила бы сюда и Шоу.