— Джейсон?

— Джейсон Барнс. У него тоже галерея, в Чикаго, — лицо Гудвина напряглось. — Неплохая. Больше моей. Конечно, у него абстрактный экспрессионизм. Как будто это когда-то вернется в моду.

— А кто он именно?

— О, это её парень. Вы разве не знали?

Пятница, 31 августа

Гипотеза Шоу с вероятностью восемьдесят пять процентов подтверждалась: если Дэвид Гудвин был прав, Фонтейн нашла любовника, причем состоятельного — при условии, что его «более крупная» галерея приносила значительную прибыль.

Как это иногда бывает в ситуациях семейных конфликтов, которые часто становятся ожесточенными и токсичными, он задумался, не стоит ли ему просто отойти в сторону. Безусловно, он имел на это полное право.

В деревенском доме, где выросли Колтер Шоу, его старший брат и младшая сестра, стояли полки, вмещавшие около десяти тысяч книг, включая полный комплект судебных сборников и учебных пособий по праву. В подростковом возрасте Колтер штудировал их, очарованный драмой жизни, преломленной через призму человеческих конфликтов, которые заканчивались в суде.

Большинство контрактов являются «двусторонними»: каждая сторона соглашается выполнить определенное обязательство перед другой. Вознаграждения же — это «односторонние договоры». Сторона предлагает выплатить вознаграждение, как правило, публично, но никто не обязан его отрабатывать. Обязательство возникает только тогда, когда соискатель награды успешно выполняет задачу. Для Шоу это означало, что он никогда не был связан соглашением найти пропавшего человека или беглеца. Если он хотел добиваться вознаграждения, он это делал. Если хотел уйти — в любое время, по любой причине или вовсе без причины — он уходил. Именно поэтому он никогда не думал о том, чтобы стать копом или частным детективом.

Неугомонность...

Но Шоу решил довести дело до конца. И сейчас он вел «Тойоту» через городскую черту Манси, штат Индиана. У него сложилось впечатление, что Рональд Мэтьюз был более или менее тем, кем казался: пожилым мужчиной, который влюбился в пленительную женщину и всё ещё любил её. Он заслуживал ответа на терзающий его вопрос: сможет ли он «продать» себя в качестве нового, улучшенного мужа, готового работать над браком?

Время близилось к полудню, небо было бирюзовым, жара — за тридцать пять градусов. Манси был промышленным городом девятнадцатого века, мини-Детройтом, потрепанным, но не отправленным в нокаут гравитационным сдвигом в сторону высоких технологий и земли обетованной дешевой зарубежной рабочей силы. Шоу заключил, что город держится.

В Манси не было возвышенностей. Здания были низкими, окрестные земли — плоскими. Красный кирпич был основным строительным материалом. Он проехал через обветшалый район, где тощие мужчины, все белые, сидели с закопченными трубками для метамфетамина или жирными бутылками солодового ликера, лишенными маскировки в виде бумажных пакетов. Увидев проезжающую мимо темную «Тойоту», напоминающую полицейскую машину без опознавательных знаков, они не проявили никакого интереса, и никто не стал прятать выпивку или наркотики. В этом даже не было вызова; им было просто всё равно.

Продолжая путь, он проехал мимо элегантного Государственного университета Болл. Он узнал, что учебное заведение было названо в честь пяти братьев Болл, которые перевезли свою компанию по производству стекла в Манси в конце девятнадцатого века, когда город процветал благодаря недавно открытым месторождениям природного газа. Шоу почувствовал укол ностальгии. Каждую осень он, брат Рассел и сестра Дорион помогали матери консервировать еду в стеклянные банки фирмы «Болл». Он и не знал, что у этих банок среднезападные корни.

Изыскания Шоу показали, что в прошлом веке Манси был центром социологического исследования «Мидлтаун» — изучения типичного малого американского города. Манси с гордостью носил звание «среднего».

Он припарковал арендованную машину на почти пустой стоянке на Джефферсон-стрит, в деловом центре. Выбравшись наружу, он начал опрашивать местных жителей, пытаясь найти резиденцию для художников, о которой упоминал Дэвид Гудвин. Гудвин добавил, что, как ветеран многих подобных ретритов, он знает: обычно они частные и не рекламируются в интернете, чтобы гарантировать участие только серьезных художников. Это объясняло, почему Шоу ничего не нашел в ходе предварительного поиска.

Шоу начал охоту с художественных галерей в этой части города. Первые три, в которые он заглянул, по сути были сувенирными лавками, торгующими в основном китчем — юмористическим или домашним: нелепые кошки и собаки, сваренные из гаек и болтов, таблички с вдохновляющими надписями вроде «Ты сможешь, если попытаешься», кристаллы, дешевая бижутерия, кружки и залежи керамики. В рамках на стенах висели штампованные принты и фотографии сельских пейзажей.

Как он и предполагал, никто из продавцов — в основном девочки-подростки или женщины за шестьдесят — ничего не знал о местном убежище для художников.

Четвертый магазин оказался более многообещающим по двум причинам. Во-первых, он выглядел как настоящая художественная галерея, предлагающая на продажу качественную живопись, наброски, фотографии и скульптуру. Во-вторых, среди картин было три работы Эвелин Фонтейн.

Щуплый мужчина, сидевший за прилавком — в джинсах, черных подтяжках и бледно-голубой рубашке, — поднял глаза с улыбкой из серии «пожалуйста, купите хоть что-нибудь». — Здорово.

— Привет.

Пышные седые волосы мужчины были примяты фуражкой греческого рыбака, а на лице красовалась аккуратная бородка.

Шоу жестом указал на картины Фонтейн: хаотичные разводы краски в темно-красных, пурпурных и черных тонах. Все около четырех футов в квадрате. — Я приехал из Индианаполиса. Слышал, Эвелин в Манси. Надеялся попасть на выставку, но в сети ничего не было. Решил рискнуть и доехать сюда.

Молчаливый по натуре, на работе Шоу был разговорчив; это успокаивало подозрительных, а молчунов делало более склонными к общению.

— Эвелин Фонтейн в городе? Серьезно? — Мужчина развернулся и с любовью посмотрел на холсты. — Талантище, правда?

— Определенно, — Шоу прищурился, глядя на центральную картину. — О, это портрет. — Его удивление было неподдельным; поначалу он не разглядел женского лица.

— Нужно время, чтобы её заметить, да?

Шоу был впечатлен.

На столе лежала стопка информационных листовок о Фонтейн. Шоу взял одну.

Эвелин Мод Фонтейн — основательница движения «Наслоение» в живописи. Она начинает с реалистичного наброска объекта на чистом холсте, а затем закрашивает его, следуя нарисованным линиям, но с вариациями. Затем она наносит дополнительные слои, каждый из которых вдохновлен предыдущим, но отличается от него. Часто Эвелин наносит десятки слоев, пока не «осознает своё видение объекта». Её полотна могут иметь до сорока или пятидесяти слоев краски и весить много фунтов.

Шоу спросил, может ли он оставить листовку себе, и когда мужчина кивнул, сложил глянцевый лист бумаги и сунул его в задний карман. — Эвелин сейчас в творческой резиденции. Знаете, где это может быть?

— Понятия не имею. Никогда не слышал, чтобы у нас такие были. Наверное, поэтому они и называются убежищами.

Вторя словам Дэвида Гудвина, хотя в голосе владельца галереи звучала сардоническая нотка, подумал Шоу.

Он решил не просить номер телефона и не оставлять свой для передачи. Это могло её спугнуть.

Однако он спросил: — Вы знаете Джейсона Барнса?

— Кого?

— Друга Эвелин. Владеет галереей в Чикаго. Выставляет работы абстрактных экспрессионистов.

Это позабавило мужчину.

Как будто это когда-то вернется в моду...

— Не-а. Извините.

Шоу обошел оставшиеся галереи в городе, не ожидая особой удачи. Но всё оказалось иначе.

В последней галерее на Джефферсон женщина за пятьдесят с вьющимися волосами сказала, что слышала, будто Фонтейн находится в неформальной резиденции милях в десяти от города, где-то на шоссе 83. Участники называют себя «Креатив Коммонс». И да, с ней был еще один художник по имени Джейсон — фамилия неизвестна.

Шоу вернулся к «Тойоте» и достал из компьютерной сумки в багажнике складную карту местности от Рэнд Макнелли. Он замер на раскаленном тротуаре, оглядывая пустынные улицы. Заметил бар на углу, который, казалось, был открыт; район был настолько безлюдным, что сказать наверняка было трудно.

Колтер Шоу вырос без интернета, телевизора и даже кинотеатра ближе чем в двадцати трудных милях от семейного дома. Радиоприемник разрешался, хотя и не поощрялся. Передача сигнала была запрещена, за исключением чрезвычайных ситуаций, так как отец говорил, что опытные радисты-следопыты, известные как «охотники на лис», могут попытаться вас выследить — предупреждение, которое тревожило детей не из-за какой-то угрозы, а потому что было очередным признаком прогрессирующего психического расстройства их отца. Но во время поездок за пределы Компаунда, чтобы навестить родню в Сиэтле и Остине, Шоу открыл для себя кино. Дядя познакомил его с суровым жанром криминального нуара, который стал его любимым.

Этот бар — уставший, тусклый, с жутко скрипящей дверью — был идеальной декорацией для любого классического нуара. Дымный без дыма, полутемный, потертый, он был населен полдюжиной потрепанных жизнью мужчин и двумя женщинами пенсионного возраста, а также примерно таким же количеством парней лет двадцати пяти — тридцати, зашедших в обеденный перерыв со стройки выпить пива, или стопку, или и то и другое. Как и бродяги, мимо которых проезжал Шоу, все здесь были белыми.

Присев на шаткий табурет, Шоу заказал IPA, сваренный в Манси, и чили без фасоли. Развернув карту, он изучил шоссе 83 — извилистую дорогу длиной около пятнадцати миль, заканчивающуюся в небольшом городке на западе. Он отметил несколько участков, которые могли бы подойти для резиденции.

Но отправляться на финальный этап поисков прямо сейчас он не собирался.

Попивая хорошее пиво и поедая отличный чили, Шоу решил, что лучше не просто сообщить Мэтьюзу, где находится его жена, забрать награду и уехать. Жена, исчезнувшая без предупреждения, и муж, обезумевший от её отсутствия — и владеющий «Глоком»? Колтер Шоу осознавал потенциал для катастрофы, пусть и маловероятной — скажем, пять процентов? Он заставит Мэтьюза приехать в Манси, не говоря, где именно находится Фонтейн. После того как Шоу обыщет его — никогда не думай, что противник безоружен, — они отправятся в резиденцию. Шоу будет держаться поблизости, пока Мэтьюз будет объясняться с Фонтейн, и держать телефон под рукой, чтобы набрать 911, если понадобится. Или, если дело примет скверный оборот, он сможет вмешаться сам.

Шоу расплатился за еду и вышел в обволакивающую влажную жару, направляясь к парковке. Подойдя к «Тойоте», он резко остановился.

Спущенное колесо.

Странно для прокатной машины. Колеса — первое, что проверяют компании, прежде чем выпустить автомобиль со стоянки.

Затем Шоу посетила другая мысль: как так вышло, что владелица последней галереи знала о «Креатив Коммонс» и о том, что Эвелин Фонтейн там, в то время как «греческий рыбак» — который продавал её работы — даже не знал о существовании резиденции или о том, что она в городе?

Эта мысль совпала со звуком быстро приближающихся шагов за его спиной.

Прежде чем Шоу успел обернуться, они навалились на него — двое здоровенных мужчин. Их руки сомкнулись на его предплечьях, и его затащили в ближайший переулок.

— Ты сказал ему? — голос Эвелин Фонтейн был хриплым шепотом. — Ты сказал Рону, где я?

Шоу, Фонтейн и молодой Джейсон Барнс находились не в одном из заброшенных зданий в центре — что, как подумал Шоу, было бы идеальной нуарной локацией, где стукача пытают до смерти. Вместо этого местом действия было уютное кафе «Джава Джо».

— Нет, не сказал, — ответил Шоу художнице.

Интенсивно-сиреневые глаза Фонтейн встретились с его голубыми. — Надеюсь, что так. Правда надеюсь. Иначе я труп.

Как и показало фото в бумажнике Мэтьюза, она не была красавицей, несмотря на утверждения мужа; лицо у неё было длинное, углы челюсти и скул — острыми. Но это лицо напоминало лик римской императрицы, её волосы представляли собой экзотическую, продуманную путаницу, фигура была одновременно гибкой и пышной, а харизма, на которую намекало фото, вживую ощущалась с лихвой. Вокруг неё была аура напряжения. И эти круглые фиалковые глаза...

Эвелин Фонтейн действительно была пленительной.

На ней были облегающие джинсы песочного цвета и прозрачная блузка василькового оттенка. Полкило тонких проволочных браслетов охватывали её запястья. Серьги были в виде серебряных раковин наутилуса. Единственным макияжем были темные тени для век.

Как Шоу оказался здесь в данный момент: Тони, директор галереи в черных подтяжках, выставлявший её полотна, позвонил Фонтейн сразу после ухода Шоу. Оказалось, что, опасаясь, что Мэтьюз приедет её искать, она предупредила Тони и других знакомых в городе, чтобы они высматривали незнакомцев, спрашивающих о ней.

— Тогда я попросила друзей из Коммуны пригласить тебя поговорить с нами.

Шоу нахмурился. — Они художники?

Молодые люди, схватившие его, были огромными, с такой железной хваткой, что Шоу даже не пытался сопротивляться, опасаясь вывиха руки.

— Скульпторы, — пояснил Джейсон Барнс.

А. Ну конечно. — А моя шина?

— Прости, Колтер. — Теперь они перешли на «ты». — Мы не хотели, чтобы ты умчался из города, не поговорив с нами.

Близнецы-Микеланджело испарились, так как первоначальное опасение Фонтейн развеялось: она боялась, что Шоу — бандит, нанятый Роном Мэтьюзом, чтобы избить её до полусмерти или даже убить. Шоу объяснил насчет награды, и она навела справки — и о ней, и о самом Шоу. Она пришла к выводу, что всё законно.

Теперь он объяснил свое решение назначить встречу в людном месте, чтобы избежать стычек.

— Нет! Ты не можешь сказать ни слова! — сказала Фонтейн, расширив глаза. — Ты не можешь дать ему знать, что я вообще в этом штате.