Блаженно запрокинув голову, Соня полулежала на белоснежных каменных ступенях. Лицо припекало нежное июньское солнце, ресницами играл пахнущий водорослями ветер, а над волосами, раскаленной лавой стекавшими по плечам, рукам и груди, кружились сбитые с толку пчелы, приняв Соню за яркий тропический цветок.

Сидевший рядом Ромка дернулся и невнятно выругался.

– Хватит махать руками, – не размыкая век, упрекнула его разомлевшая на солнце Соня.

– А что мне делать? – возмутился он. – Ждать, пока они меня живьем сожрут?

– Не нужен ты им. – Она нехотя открыла глаза и поглядела на шумный рой, исполняющий свой диковинный пчелиный танец. – Их одеколон твой раздражает.

– Какие нежные, – проворчал Ромка.

– Без резких движений, – напомнила Соня.

– Почему мы вообще тут сидим? – Неторопливо, словно в замедленной съемке, он повернул к ней голову.

Не удержавшись, Соня засмеялась:

– Нинку ждем.

– А мы не можем ее ждать где-нибудь в другом месте? Обязательно в эпицентр пчелиной тусовки для этого залезать нужно было?

– Расслабься, Ром. Пчелы – это лучшее, что есть на нашей планете. Если исчезнут пчелы, следом за ними исчезнет человечество.

– Как это связано?

– Некому будет опылять растения, они перестанут цвести. Это приведет к глобальному голоду, и все, людям хана. Поэтому каждую пчелу нужно… Я тебе замахнусь! – гаркнула она на друга.

– Она на меня нападает, – запротестовал тот.

– Пчела никогда просто так не нападает, это очень миролюбивое насекомое.

– Все, кого в свое время жалили пчелы, с тобой бы поспорили.

– Осы, – исправила его Соня. – Люди часто путают пчел с осами. А те да, твари крайне агрессивные и жалят всех подряд без разбора, потому что, в отличие от пчел, при укусе не теряют жало. Пчелы же крайне редко атакуют, для них потерять жало – значит погибнуть, и пчела сто раз подумает, прежде чем связываться с агрессором. Укус для нее – это крайность, самозащита. – Соня взглянула на Ромку, отбивавшегося от негодующей пчелы. – Ты машешь руками, и она видит в тебе угрозу. Успокойся, и она тебя не тронет.

Ромка замер. Пчела, возмущенно жужжа, покружила вокруг и плавно спикировала ему на шею.

– Что на это скажешь? – напряженно прошептал он.

Соня усмехнулась, приблизила лицо к Ромкиной шее и, сложив губы трубочкой, подула на пчелу. Та послушно расправила крылья, подстраиваясь под фальшивый поток ветра, взлетела и пожужжала прочь.

– Ты же кинолог, Ром, – улыбнулась Соня, вновь поудобнее усаживаясь на ступени. – С волкодавами справляешься, а с маленькой пчелкой не можешь?

– Маленькие всегда самые непредсказуемые и опасные, – со знанием дела заметил он. – А ты, кстати, с каких пор стала экспертом по пчелам?

– С детства. Мы с Машкой каждое лето проводили у бабушки, а у нее в яблоневом саду стояли ульи. Наблюдать за пчелами было нашим любимым занятием, у них свой мир со своими законами. Ты, например, знал, что пчелиная матка, в отличие от рабочих пчел, может ужалить несколько раз? И что у пчел матриархат. Мудрейшие, к слову, создания.

– Ты лучше скажи, что делать, если пчела меня все-таки ужалит.

– Достать жало. Даже отделенное от пчелы, оно продолжает выпускать яд.

– Жуть какая.

– А потом… – Соня со знанием дела подняла вверх указательный палец. – Облизать укус.

Ромка недоверчиво скосил на нее глаза.

– Да-да. Во время укуса пчела испускает феромоны, которые сигналят ее сородичам о том, что ты враг. И на тебя слетятся пчелы со всей округи, ей на подмогу.

– И что изменится, если я слижу яд? – все еще не понял Ромка.

– Ты слижешь феромоны. И останешься врагом только для одной пчелы, а это, мой друг, может спасти тебе жизнь.

Ромка посмотрел на вибрирующие от пчелиного жужжания цветки олеандра и перевел на Соню умоляющий взгляд.

– Не бойся, я с тобой. – Не выдержав, она вновь засмеялась. – К тому же совсем скоро мы отсюда уйдем. – Она взглядом указала на зигзагообразную лестницу, из-за очередного поворота которой показались Нина с Альфом.

– Вас тут пчелы еще не съели? – вместо приветствия спросила та и скинула на ступеньки рюкзак, где лежали штатив, вспышка и парочка отражателей.

– Соня у нас заклинатель пчел. – Ромка с Соней улыбнулись понятной им одним шутке.

– Давно ждете?

– Минут десять. – Соня потянулась к Альфу.

– А ты-то чего здесь в такую рань? – обратилась к парню Нина, наблюдая за подругой, тискавшей собаку.

– Не спалось, – ответил Ромка. – В обед все равно на работу, вот и решил прогуляться.

– Не далековато от работы гуляешь? – Усмехнувшись, Нина кивнула на видневшуюся крышу усадьбы. – Вы, я так понимаю, здесь от дяди Миши прячетесь? Гениально.

– А что не так? – Рома проследил за ее взглядом. – Сонька снова накануне на него психанула, мириться пока не хочет, а за кустами нас не видно.

– Ну да, вы же такие незаметные. Одна – огненно-рыжая, второй – под два метра ростом. Просто чемпионы по маскировке.

Соня засмеялась и приподнялась на цыпочки, чтобы сквозь макушки олеандра рассмотреть окна усадьбы. Не заметила в них движения и вновь опустилась на колени.

– Все окончательно зажило, – отчиталась она, разглядывая лапу Альфа, порезанную о разбитую бутылку пару недель назад.

Пес, не удержавшись, лизнул Соню в нос.

– Так зачем тебе фотографии? Для работы?– спросил Рома, поднимаясь со ступеньки.

– Для личного архива. – Нина тут же вручила ему рюкзак. – На, помоги даме. – Тот безропотно натянул лямки на плечо. – Дождемся, когда эти двое натискаются, и пойдем.

Соня еще раз стиснула Альфа в объятиях и поднялась.

– Да что вы понимаете в чистых и искренних чувствах? – сказала она, не отводя взгляда от собаки. – Идем, моя прелесть, не слушай этих двоих, они просто завидуют.

Они вчетвером поднялись по лестнице, вышли на покрытую мелким ракушечником подъездную площадку и повернули по тротуару направо, обходя усадьбу.

– Может, чаю хотите? – Идущая впереди Соня обернулась на друзей. – Даже бутербродов могу наделать.

– Может, потом. – Нина разглядывала свежевыкрашенные стены. Взгляд остановился на окне, в котором махал рукой мальчик. – Салют! – закричала она и вскинула руку в знак приветствия.

Не ожидавший этого крика Ромка вздрогнул.

– Чего вы все такие голосистые-то? – завозмущался он и, проследив за взглядом Нины, тоже помахал младшему брату Сони. – А малой с нами не идет?

– Не хочет, – не оборачиваясь, отозвалась хозяйка дома. – Ему папа новую игру купил, и Антон последние два дня джойстик из рук не выпускает. Даже про Машку забыл.

– Ого, – уважительно отозвался Ромка. – Интересная, должно быть, игра. Надо тоже поиграть.

– У тебя же работа, – напомнила Нина и, сделав скорбное лицо, похлопала его по плечу. – Но ты не волнуйся, Ром, я возьму эту миссию на себя.

– Как благородно, – усмехнулся он.

– Ну так что, откуда начнем? – Соня обернулась к ребятам и махнула рукой себе за плечо. – Вот главная аллея, от нее во всех направлениях расходятся тропинки разной степени заброшенности. Вон там, – она махнула влево, – беседка. Красивая, но я бы не рискнула заходить, там пол прогнил.

– А там? – Рома махнул вправо.

– Да бог его знает, – задумчиво проговорила Соня, повернув голову в указанном направлении. – Здесь где-то теплица должна быть.

– Я голосую за беседку, – как школьница, подняла руку Нина и двинулась в глубь аллеи.

– Кто бы сомневался. – Соня пошла следом за подругой.

– Неужели и ты с нами идешь? – хитро проговорил ей вслед Рома. – И даже виснуть на мне не будешь?

Не сбавляя скорости, Нина обернулась и многозначительно посмотрела на подругу.

– Не слушай его, не висла я на нем. – Соня одарила парня ненавидящим взглядом. – Просто испугалась шороха в кустах, решила, что какой-то зверь прячется.

– Бешеный кролик, – подсказал он.

– Реально кролика испугалась? – удивилась Нина.

– Да статуй она боится. – Ромка кивнул на каменные изваяния, расставленные вдоль аллеи.

– Жуткие они, – согласилась Соня, провожая взглядом ближайшего истукана.

– Статуи как статуи, – пожала плечами Нина, бросив безразличный взгляд на предмет разговора. – Самые обычные.

– Уродцы, – возразила Соня. – Совсем как та жуть в «Пиратском фрегате».

– Ангел тот, что ли? – уточнил Ромка.

– Терпеть его не могу, – поежилась Соня. – Какой идиот додумался его в кафе припереть?

– Просто кое-кто слишком мнительный, – усмехнулась Нина.

– Просто кое-кто терпеть не может, когда каменная глыба с мертвыми глазами пялится в затылок, – парировала Соня. – Нам направо.

Нина послушно свернула на едва заметную среди растительности тропинку.

– А где Альф?

– За мной идет, – проговорил Рома и обернулся на замыкавшего колонну пса. – Видишь, Сонь? Ему пофиг. А ведь собаки вроде как чувствуют потустороннее присутствие. Если бы твои статуи были опасны, мы бы его сюда калачом не заманили.

– Во-первых, калачом собак кормить нельзя. – В Соне периодически просыпался ветеринар. – Во-вторых, мне тоже пофиг. Видишь, иду и не дергаюсь? – Она развела руки в стороны, демонстрируя полное спокойствие.

– Что, кстати, странно. В прошлый раз ты чуть мне на голову не залезла от страха.

– Кстати, да. – Соня задумчиво подняла глаза к небу, осознав, что Рома прав. – Временами статуи наводят на меня такой ужас, что ноги с трудом держат. А иногда мне все равно. – Она огляделась, выискивая взглядом очередного выглядывающего из-за дерева истукана. – Как сейчас, например. Абсолютно ровно.

– От чего это зависит? – Нина, как и Соня, поглядела на однорукую женщину, которая провожала их человечье-собачью колонну слепым взглядом.

– От фазы луны, – усмехнулся Ромка.

– Не знаю, – призналась Соня. – Не замечала закономерности. Но тот кусок камня в кафешке каждый раз меня до полуобморочного состояния своим видом доводит. Чертов ангел.

Нина засмеялась и кивнула в сторону беседки, по стенам которой ползла жимолость:

– Пришли.

* * *

Сквозь распахнутое окно в комнату сочился туман, принося с собой ароматы цветов, тины и мокрого камня. В кустах звонко пели сверчки, а сияние звезд было столь ярким, что пробивалось даже сквозь влажную туманную дымку.

Растянувшаяся на диване Соня обреченно вздохнула и перевела взгляд с распахнутого настежь окна на сидящего в кресле отца. Тот с готовностью оторвался от газеты и вступил с дочерью в безмолвный спор. С минуту они буравили друг друга взглядами, пока Соня не отвлеклась на копошившегося на полу брата. Пыхтя, тот вытащил из приставки картридж и притянул к себе коробку с играми, чтобы продемонстрировать сестре свое богатство: «Мортал Комбат»? «Чип и Дейл»? «Аладдин»? «Охотники за привидениями»? «Соник»?

– Давай в «Братьев Марио». – Соня выхватила взглядом знакомую игру. – Чур, я первая играю.

Антон довольно улыбнулся, вставил картридж в «Сегу» и указал пальцем на экран – Марио или Луиджи?

– Луиджи, – не задумываясь выбрала она. – Хотя… Можно и Марио. Разницы ведь нет, они же одинаковые.

Антон поднял с пола блокнот с карандашом и, торопливо что-то накорябав, передал сестре.

«Близнецы?»

– Ага, двое из ларца, – подтвердила Соня, возвращая блокнот брату.

Антон, поразмыслив, дописал еще несколько слов.

«Здорово, наверное, иметь близнеца».

– Отстой, – призналась она, поднимая с пола джойстик. – Все постоянно называют тебя чужим именем, даже родители. А еще вас наряжают в одинаковые одежки, как будто вы конвейерные куклы, а не дети. – Соня поморщилась, вспоминая ненавистные розовые кружева, от которых млели соседские кумушки, и вдруг осеклась. Посмотрела на отца, который поверх газеты метал в ее сторону разъяренные взгляды.

«Откуда ты знаешь?» – передал ей Антон очередную записку.

– Просто догадываюсь, – уверенно соврала Соня, бодаясь с отцом взглядом. – Какой была бы жизнь, будь у меня близняшка.

Отец раздраженно отбросил газету и рывком поднялся с кресла.

– Соня, на два слова! – проходя мимо, приказал он дочери.

Та закатила глаза и передала Антону джойстик.

– Давай ты начинай, я на подхвате. – Она нехотя поднялась с дивана и пошла за отцом в сторону кабинета. – Скоро вернусь.

– Что ты творишь? – напал на Соню отец, лишь только за ней закрылась дверь.

– Случайно вырвалось, – невозмутимо отозвалась она.

– Ты можешь хоть иногда следить за тем, что говоришь? – негодовал он. – Что за привычка сначала ляпнуть, а потом думать?

– Это. Было. Случайно, – делая выразительные паузы, повторила Соня и развернулась, собираясь выйти из комнаты. – Все? Разговор окончен? Я пойду?

– Твое упрямство до добра не доведет,– прошипел ей в спину отец.– Ты готова на любую подлость, лишь бы мне гадость сделать.

Соня замерла у двери и медленно обернулась.

– На любую подлость? – вторя отцу, прошипела она. – Хотеть, чтобы Антон знал о покойной сестре, по-твоему, подлость? А скрывать Машу как нечто постыдное – это, значит, не подлость? Прятать ее фотографии в сейфе, врать и выкручиваться каждый раз, когда кто-то из знакомых называет ее имя. Это же, мать вашу, так благородно!

– Я бы попросил не выражаться, – раздраженно огрызнулся отец.

– …просто воплощение нравственного величия, – не унималась она.

– Соня…

– Делать вид, что одной из дочерей никогда не существовало…

– Соня! – не выдержав, закричал отец.

Соня, тяжело дыша, стиснула пальцами дверную ручку.

– Разговор окончен, – запоздало ответил он на ее вопрос. – Можешь идти.

Она ухмыльнулась, сделала книксен и выскочила из комнаты, от души хлопнув дверью. С минуту постояла у кабинета, давая себе время остыть, и неторопливо пошла по коридору в сторону гостиной.

Сидящий на полу у телевизора Антон посмотрел на сестру полными отчаяния глазами. От вида этого маленького мальчика с совсем не по-детски виноватым выражением лица у Сони сжалось сердце.

– Мы не ругались, просто спорили, – поспешила заверить она. – И спорили мы не о тебе.

Антошка опустил голову и отложил джойстик.

– Не хочешь больше играть? – догадалась Соня.

Он грустно покачал головой.

– А сказку? Почитаем? – Она с воодушевлением протянула ему руку.

Антон, подумав, улыбнулся и с готовностью ухватился за сестринскую ладонь.

Соня закашлялась из-за долгого чтения низким страшным голосом. Посмотрела на черные портьеры, надежно скрывающие их с братом от тех, кто притворялся статуями в парке – сегодня вечером она в этом не сомневалась, – и взъерошила мягкие Антошкины волосы. Он жизнерадостно засмеялся, забыв о недавней ссоре.

– Как насчет найти занятие поинтереснее? – просипела она севшим голосом и отложила «Художника мрака».

Антон заинтересованно склонил голову набок.

– Давай исследовать усадьбу? – предложила Соня.

Он скептически наморщил нос и притянул к себе блокнот, который всегда находился где-то неподалеку.

«Мы уже всё исследовали».

– Не всё, – возразила она. – На чердаке еще не были.

Антон просиял, и Соня, довольная, что сумела угодить брату, с готовностью поднялась с кровати.

– Там темно, нужны фонарики, – предупредила она и, оценив Антошкины белые носки, добавила: – Иди-ка ты, друг мой сердешный, тапочки обуй. Я очень сомневаюсь, что на чердаке за последние сто лет хоть раз кто-то убирался.

Антон по-солдатски приложил ладонь ко лбу – слушаюсь! – и выбежал из спальни. Через пару минут, за которые Соня успела спуститься за фонариками и обувью, они встретились у одной из дверей в коридоре второго этажа, скрывавшей лестницу на чердак.

– Не боишься? – с серьезным видом уточнила Соня.

Антошка отодвинул ее с дороги, смело распахнул дверь и уверенно зашагал вверх, закрывая своей худенькой спиной сестру от опасности. Соня покорно пошла следом, всеми силами сдерживая улыбку.

Чердак оказался не таким уж большим, каким виделся снаружи. Покатая крыша скрадывала пространство, битком набитое старой мебелью и коврами.

– Ковры, ковры, ковры. – Соня водила лучом фонарика по скрученным в рулоны ковровым дорожкам, подпиравшим стены словно изъеденная молью пыльная армия. – «Как будто меховое войско вернулось с меховой войны», – переиначила она Лилькину сказку и усмехнулась. – Мы с тобой нашли слабость Рямизева-старшего. Он, наверное, воображал себя султаном.

За ее спиной разочарованно вздохнул Антон.

– Да, не густо, – согласилась Соня. – Но может, так кажется в темноте? Может, при свете дня мы отыщем с тобой сундук с сокровищами?

Антон на это лишь с сомнением пожал плечами.

– Возвращаемся вниз? – предложила она.

Он кивнул, еще раз оглядел чердак и ткнул пальцем куда-то Соне за спину. Она обернулась, посветила фонариком и заметила стоящую на старинном комоде картину. Та была так густо покрыта пылью, что больше походила на гобелен.

– Подержи. – Соня передала Антону фонарик и, взяв картину в руки, провела по холсту рукавом пижамной кофты. – Это портрет. Мужской. Кто такой? Знаешь его?

Она продемонстрировала изображение молодого черноглазого брюнета. Антон сосредоточенно свел брови и покачал головой.

– Странно. Почему он спрятан здесь, а не висит в этой галерее памяти Рямизевых, в которую папа превратил нашу усадьбу?

Антон пожал плечами и ткнул пальцем в нижний угол картины.

– Точно, – одобрительно хмыкнула Соня и протерла оставшийся пыльным фрагмент в поисках надписи. – «Юрий Рямизев», – с трудом прочитала она выцветшие буквы. – Тысяча восемьсот… дальше не видно. Юрий Рямизев! – восторженно ахнула она. – Это ведь старший брат художника! Тот, что от своего надоевшего семейства свалил в закат. А говорили, что ни одного его изображения не осталось, что старый граф после исчезновения непутевого сыночка все его портреты сжег.

Антон, заразившись сестринским энтузиазмом, довольно заулыбался.

– Да мы с тобой, Антош, действительно сокровище нашли. – Соня приобняла брата за плечо и увлекла в сторону лестницы. – Только портрет, чур, мой, о'кей?

Антон безразлично дернул плечом.

– Мы завтра вернемся и тебе тоже что-нибудь стоящее найдем, – пообещала Соня и, прижав к груди пыльный холст, погасила фонарик.