«Храм книг», местный книжный магазин, стремительно наполнялся Лилиными поклонниками. Малолетние и излишне воодушевленные, они гоготали, как стая диких гусей, взяв обожаемую писательницу в плотное кольцо. Похожая на окруженную гномами Белоснежку, Лиля с застывшей на губах улыбкой отвечала на многочисленные вопросы, что лились из детворы нескончаемым потоком.

– Они меня пугают, – опасливо наблюдая за Лилиными почитателями, призналась Кристина сидевшим за столом подругам.

– Не тебя одну, – заверила ее Соня.

– Самое время уходить. – Нина закинула на плечо сумку и требовательно посмотрела на девчонок. – Про фотки не забудьте.

Как только за ней закрылась дверь, Кристина встала из-за стола и, ухватившись за спинку стула, волоком потащила его в дальний угол:

– Пойду-ка почитаю в безопасном местечке.

– Если что, кричи, – предупредила ее Соня. – Прибегу вытаскивать тебя из детского водоворота.

Кристина заговорщицки показала большой палец.

Окинув обреченным взглядом все прибывающую толпу, Соня решила спрятаться от вездесущей малышни за стеллажами. Она, конечно, любила детей, но не в таком количестве. В таком количестве она их, как и Кристина, побаивалась. Как там любит повторять Ромка? «Маленькие всегда самые непредсказуемые»? Кому-кому, а детям это определение подходило как нельзя лучше.

Спрятавшись за стеллажом с новинками и бестселлерами, Соня неторопливо забегала глазами по полкам, но взгляд ее ни за что не зацепился, и она прошла дальше, к стеллажу с классикой.

– Ищешь что-то конкретное? – Хозяин магазина, среди книгочеев известный как Волшебник, материализовался словно из ниоткуда, в полной мере оправдывая свое прозвище.

– Даже не знаю… – Соня одарила его растерянной улыбкой. – Что-нибудь… эдакое… ну знаете…

– Понял, – уверенно кивнул он, словно Сонино бормотание дало ему четкое руководство к действию.

Он проворно проманеврировал среди галдящей толпы малолетних книголюбов и скрылся за дверью в подвал. Наблюдавшая за ним Соня скептически приподняла брови.

– Правда? – запоздало пробубнила она себе под нос. – Даже я ничего не поняла.

Не прошло и минуты, как довольный Волшебник вынырнул из темноты подвала и с самодовольной улыбкой вручил ей тоненькую книжку.

– Гоголь? – закашлялась Соня, смахнув с обложки вековую пыль. – «Майская ночь, или Утопленница»?

– Иллюстрированное издание, – со значением добавил он.

Соня растянула губы в неискренней улыбке.

– Я читала, – призналась она, возвращая книжку. – В школе еще.

– Но читала ли ты достаточно внимательно? – Волшебник сцепил руки за спиной, демонстрируя, что не собирается принимать «Утопленницу» обратно. – Это подарок. – Он подбадривающе похлопал Соню по плечу и, развернувшись, отправился к соседнему стеллажу.

– Нет-нет, что вы!– Соня засеменила за ним следом.– Я заплачу. Я настаиваю.

– Прекращай, Сонь. – Волшебник не глядя взял книжку с полки, заставленной детской литературой. – Это букинистика, стоит копейки.

– Все равно, – не отставала она.

– Хорошо, – сдался он. – Денег я не возьму, такими суммами только людей смешить, поэтому отдам книгу за услугу, идет?

– Идет, – согласилась Соня.

– Ты прочитаешь… перечитаешь ее как можно скорее. В ближайшие пару дней. Договорились?

Соня удивленно вскинула брови:

– Тут чтения на полчаса максимум.

– Тем более. – Волшебник вновь хлопнул ее по плечу. – А теперь давай выберем подарок Антону. – Он углубился в изучение полок. – Вы нашли фреску?

– Фреску? – Сбитая с толку резкой переменой темы разговора, Соня на секунду растерялась. – Нет, фреску не нашли.

– Хмм… – протянул Волшебник, озадаченный то ли выбором книги, то ли Сониным ответом.

– Я сильно сомневаюсь, что она когда-нибудь существовала. Скорее всего, это очередная городская байка.

– Думаешь? – Он задумчиво водил пальцем по книжным корешкам.

– Точно вам говорю. – Соня наугад вытянула с полки томик. – Никто не может сказать, что там изображено. Разве такое возможно? Если бы хоть кто-то увидел ее своими глазами, он бы растрезвонил об этом на всю округу.

– Хмм… – вновь отозвался Волшебник.

– Если фреску действительно закрасили уже после отъезда Рямизева, видеть ее должны были многие. Возникает вопрос – куда делись все эти люди? Не под землю же всей толпой провалились.

– Закрасили? – удивленно переспросил Волшебник. – А я слышал, что ее закрасил сам Савелий Иванович.

– Сам Рямизев? – Пораженная, Соня едва не выпустила книгу из рук. – Но зачем? Для чего уничтожать собственный шедевр?

Волшебник на это пожал плечами.

– Был им недоволен? Не хотел, чтобы увидел кто-то посторонний? Вариантов на самом деле масса. Спроси Лилечку, она тебе расскажет, сколько раз замазывает красками уже готовую картину. Муки творчества, они, знаешь ли, такие.

– Сам Рямизев. – Соня задумчиво пожевала губу. – Да, такое вполне может быть, – согласилась было она, но через секунду возразила самой себе: – Но ведь и в этом случае ее все равно увидел бы кто-нибудь из обслуживающего персонала, разве нет? А тамошние слуги, судя по всему, были не дураки языками почесать: столько подробностей про семейные дрязги Рямизевых горожанам известно, просто уму непостижимо. Их хлебом не корми, дай про господ очередную пикантную подробность на весь город растрепать. Если бы кто из них увидел фреску, это назавтра стало бы достоянием общественности.

– А ее никто и не видел, – подтвердил Волшебник и, перехватив Сонин недоумевающий взгляд, пояснил: – Существование фрески – лишь догадки слуг. Ты права, те были чрезмерно болтливы и охотно сообщали каждому встречному, что Рямизев-младший на месяц закрылся в одной из комнат усадьбы. То и дело обновлял краски и кисти, но не заносил ни одного холста. Там он спал и ел, дневал и ночевал. Никого внутрь не пускал. Вел себя как одержимый, слуги всерьез опасались за его психическое здоровье. Некоторые даже утверждали, что ночами из запертой комнаты доносился плач, и было не разобрать, плакал сам художник или…

– Или… – подхватила затаившая дыхание Соня.

– Или кто-то еще в той комнате был.

– Кто? – ошарашенно выдохнула она.

Волшебник улыбнулся и пожал плечами:

– Это всего лишь слухи, Сонь. А они работают как сломанный телефон. Ты ведь в детстве играла в такую игру? Знаешь, как в ней искажаются факты? Может, и не плакал там никто. Может, не на месяц Рямизев заперся, да и спал все это время в спальне, а обедал в столовой. Но в том, что в одной из комнат усадьбы Савелий Иванович одержимо рисовал на стенах, я не сомневаюсь. Как и в том, что он собственными руками закрасил свой же шедевр.– Лучезарно улыбнувшись, Волшебник продемонстрировал книгу в яркой обложке.– «Черный котенок». Антону наверняка понравятся детективы.

Она повертела в руках пестрый томик и, поблагодарив хозяина магазина, двинулась в сторону кассы, но задела бедром преградивший дорогу стул.

– Ой! – Потревоженная сумка соскользнула со спинки, вытряхнув из себя все содержимое. – Кристин, твое? – завопила Соня, суетливо запихивая обратно бутылку, пудреницу, расческу, помаду, ключи и молясь, чтобы Кристинкино добро не растоптали.

– Мое. – Та опустилась рядом на колени.

– Извини, я в книгу уткнулась, ничего вокруг не видела, – принялась оправдываться Соня.

– Ничего страшного, – отмахнулась Кристина. – Сама виновата: нечего вещи без присмотра оставлять. – Она окинула взглядом сбежавшее из сумки барахло и с ужасом посмотрела на подругу: – Дневник!

Соня первой заметила его под столиком с книжными новинками и уже собиралась вручить Кристине, когда пробегающий мимо мальчик, неловко вильнув, задел коленом ее вытянутую руку.

– Простите. – Он на ходу подхватил выбитый из рук дневник и швырнул Соне. – На авторские чтения опаздываю.

– Ага. – Та со вздохом осмотрела разлетевшиеся по полу листы. – Порвали все-таки.

– Не порвали, – бодро отозвалась Кристина. – Это вложенные ксерокопии.

Она ловко сгребла их в кучу, не позволяя Лилькиным поклонникам затоптать.

– Давай помогу.

Соня аккуратно сложила ксерокопии, мельком глянув на заголовки статей. «Трагедия в старом театре», «Панихида по погибшей актрисе», «Странные обстоятельства страшного пожара», – едва успела прочитать она.

– Спасибо, – буркнула Кристина, выхватив из Сониных рук стопку бумаги.

Та попыталась пересечься с ней взглядом, но Кристина старательно прятала глаза.

– «Безымянная газета»? – с напускным равнодушием поинтересовалась Соня. – Нашла-таки доступ к архиву?

Кристина нервно улыбнулась в ответ.

– У тебя все губы искусаны, – лишь теперь, когда яркая помада окончательно стерлась, заметила Соня.

Словно застигнутая врасплох, Кристина торопливо вынула из сумочки пудреницу и помаду.

– Крис, что с тобой происходит? – спросила Соня, наблюдая за тщетными попытками подруги закрасить кровоточащие ранки.

– Все нормально, – ответила та, разглядывая свое отражение в крохотном зеркальце.

– Ты кусаешь губы, когда нервничаешь.

– У меня выступление на носу, конечно, я нервничаю! – злобно огрызнулась всегда дружелюбная Кристина, удивив тем самым не только подругу, но и себя. – Все нормально, не переживай, – миролюбиво заверила она Соню. – Как говорит наш руководитель: «Жизнь артиста – сплошной стресс, готовьтесь поседеть раньше времени». – Она взмахнула рукой перед лицом, демонстрируя искусанные губы. – Ну а это мой вариант седины. Хреновая привычка, я борюсь с ней как могу, но пока безрезультатно. – Игнорируя Сонин озабоченный взгляд, Кристина растянула губы в идеальной улыбке прима-балерины. – Авторские чтения уже начались. Идем тоже послушаем?

Она потянула Соню к Лиле, каждое слово которой жадно впитывала детвора, и, убедившись, что получилось увести подругу от опасной темы, поправила ремешок сумки на плече и понадежнее закрыла молнию.

* * *

Окутанный сумерками город просыпался после дневной духоты. Прошедший недавно ливень остудил раскаленные тротуары, и местные жители охотно выбирались из домов на улицы, словно мотыльки, летящие на свет многочисленных фонарей. По каменным мостовым неторопливо прогуливались влюбленные парочки, молодые мамочки катили коляски с агукающими карапузами. В парки выбрались собачники и пенсионеры, готовые делиться друг с другом подробностями не шибко богатого на события дня. Желтый свет от фонарей играл на влажных щербатых тротуарах, а в небе переливались звезды, нисколько не уступая им в яркости. Горели витрины, сверкали вывески, проезжающие мимо машины обдавали прохожих светом фар – с наступлением темноты город сиял сильнее, чем днем, противореча всем законам мироздания.

– Домой? – Соня перевела взгляд с Кристины на вышедшую из «Храма книг» Лилю.

Та устало подтянула ремешок сумки на плече, взяла обеих подруг под руки и повела в сторону ближайшего парка.

– Домой. Пройдемся? Утомили меня сегодня мои шумные почитатели.

Нырнув под каменную арку, они будто переместились в другой мир – яркие шумные улицы сменились притихшими тенистыми аллеями. Редкие прохожие перешептывались, словно боялись нарушить эту древнюю тишину: разбудить леших и лесовиков, обитавших здесь задолго до того, как пришли люди, чтобы расчертить их владения тротуарами и заборами.

– Красиво. – Соня кивнула на кирпичную стену, разрисованную кувшинками Моне.

Написанный жирными мазками пруд искрился и переливался солнечными бликами даже в темноте. Картина пульсировала и дышала жизнью, казалось, стоит лишь прислушаться, и можно услышать плеск воды и жужжание стрекоз.

– А я знаю художницу, – проследила за ее взглядом Лиля.

– Ты ли? Че ли? – удивилась Соня.

– Не я… – с плохо скрываемым сожалением выдохнула Лиля.

– А я дочитала книгу, – перебила ее Кристина.

– Дочитала? – усмехнулась Соня. – Я думала, ты ее наизусть выучить успела.

– У меня вопрос по поводу концовки.

– Бесполезно. – Соня с упреком взглянула на хромавшую между ними подругу. – Лилька никогда не объясняет, почему в ее книгах все кончается так, как кончается. Все мои вопросы по поводу «Художника мрака» так и остались без ответа.

Лиля на это лишь многозначительно улыбнулась и еще сильнее повисла на Соне.

– Ну поскромнее, пожалуйста, себя ведем, – возмутилась та, но подругу за предплечье ухватила покрепче. – Неужели настолько с ног валишься?

– Я мозоль натерла, – жалобно простонала Лиля. – Гребаные новые туфли. Сколько раз зарекалась надевать новую обувь на важные мероприятия.

– Покажи. – Кристина проворно опустилась на колени и стянула с нее правую туфлю. – Это? – Она разочарованно ткнула пальцем в мозоль. – Фигня, за пару дней заживет.

– Это для тебя, балерины, кровавые мозоли – фигня, – заступилась за хромающую подругу Соня. – А для нас, простых смертных, это мучение. Идти сможешь? Может, такси поймаем? – предложила она Лиле.

– Нормально, – заверила та. – Мне бы пластырем заклеить, а до дома доковылять я и босиком смогу.

Она сняла вторую туфлю и вручила озадаченной Кристине.

– У меня нет пластыря. – В доказательство своих слов та открыла сумку, содержимое которой теснили дневник и бутыль с ацетоном.

– А ацетон-то зачем взяла? – не поняла Соня. – У Лильки сегодня занятий в художке нет.

– Лилька где угодно краску найдет и измажется, – отмахнулась Кристина, закрывая молнию на сумке.

– Это правда, – подтвердила Лиля и жалобно поглядела на Соню.

– Извини, но у меня тоже пластыря нет. Антошка утром малину собирал, весь исцарапался, я на него целую пачку потратила.

Лиля застонала и с видом великомученицы захромала по тротуару.

– В аптеку можем зайти, – обрадовалась очевидной мысли Кристина. – Рядом с «Союзпечатью» круглосуточная есть.

– Далековато, – засомневалась Соня, окинув Лилю скептическим взглядом.

– Давай сами сходим, а она тут подождет, – нашлась Кристина.

– Она с вами пойдет, – вмешалась Лиля. – Не хочу я тут в одиночестве приманивать всяких…

– Леших, – подсказала Кристина.

– Маньяков, – поправила ее Лиля.

Не ожидавшая получить от подруги-писательницы столь приземленный ответ, Кристина удивленно вскинула брови.

– Да, Кристин, я, как все нормальные взрослые люди, больше опасаюсь людей, чем лесовиков. Все-таки мы не в моих книжках обитаем.

– Слава богу! – хором отозвались Соня с Кристиной и как по команде подхватили страдающую подругу под руки.

– Ладно, дотащим как-нибудь, – решила Соня. – Сколько ты весишь?

– Не больше тебя. – Прихрамывая, Лиля поглядела на Кристину. – Чтобы попасть в ту аптеку, нужно пройти мимо старого театра, – напомнила она.

– Знаю. – Та невозмутимо дернула плечами.

– И ты пойдешь? – вслед за Лилей удивилась Соня.

– Мы с девчонками из театра часто туда ходим.

– Днем, – уточнила Соня. – А сейчас вечер. Темно. Точно пойдешь? Панику там не поднимешь?

Кристина фыркнула и потянула за собой упирающуюся Лилю.

– Не перестаешь удивлять, – проговорила Соня то ли с одобрением, то ли с осуждением.

Они устремились в глубь слабоосвещенной аллеи, подстраиваясь под неторопливый Лилин шаг.

– Вон он. – Соня подбородком указала на притаившийся в дубовых зарослях старый театр.

Он по-прежнему оставался красивым и величественным, хоть и изрядно побитым временем и ветром, лишь правое крыло было сильно опалено пожаром. По непонятным причинам восстанавливать его никто не стал, вместо этого здание объявили аварийным, а неподалеку, в другой части парка, отстроили новый театр. Старый же, покинутый всеми, не представлял интереса для горожан – историческим памятником не был, образцом редкой архитектуры тоже, поэтому про него все быстро забыли.

Все, кроме балерин и местной детворы. Первые бегали к нему как на паломничество, вторые – как на испытание страхом. Дело в том, что в страшном пожаре двадцать лет назад погибла популярная актриса, бывшая на тот момент главной городской знаменитостью. Местные любители мистики не смогли оставить ее смерть без своего назойливого внимания, и театр быстро приобрел репутацию проклятого места, к которому якобы привязался многоликий призрак: прекрасная дива была сильно обезображена огнем, и мятежный дух ее и по сей день пытается вспомнить свое настоящее лицо, принимая любую личину, повстречавшуюся на пути.

Впечатлившись этой страшилкой, местная детвора придумала себе ритуал: приблизиться к одному из окон театра – обязательно целому, иначе призрак просочится наружу через малейшую трещинку, – и, глядя на свое отражение, сделать что-нибудь неожиданное. Если оно проделает то же самое, значит, все хорошо и в стекле действительно отражаешься ты. Если же оно замешкается и на доли секунды отстанет, значит, его подменила собой актриса, принявшая твой облик. Ритуал этот, по сути, ничего не давал: легенда не обещала от его исполнения ни невероятной удачи, ни долгих лет жизни. Скорее это было что-то вроде обряда инициации: смог сделать – молодец, хвалю. Не смог – трус, завтра попробуешь еще раз.

Современные балерины и актрисы же, хоть и были взрослыми, не далеко ушли от малышни в заигрывании со сверхъестественным. Правда, бегали они к сгоревшему театру не для того, чтобы показать оконному отражению язык, а чтобы попросить у призрака благословения. Дело в том, что люди искусства склонны винить в своих неудачах потусторонние силы, и любая подвернувшая ногу балерина или проваливавшая прослушивание актриса будет уверена, что во всем виновата сгинувшая в огне дива. Это она, мол, ломает бедняжкам конечности и мешает как следует отыграть свою роль.

Кристина, как и положено талантливой танцовщице, была до неприличия суеверна: заходила в гримерку только с левой ноги, не оставляла свои пуанты без присмотра и радовалась неудачам на генеральной репетиции, обещавшим идеальный спектакль. Вполне закономерно, что и к ритуалу поклонения покойной актрисе она с самого начала относилась более чем серьезно: наравне с другими бегала к стенам старого театра и уговаривала мутные оконные стекла дать ей шанс проявить себя на сцене. Но искренняя вера в потусторонний мир не делала Кристину меньшей трусихой. Она не сомневалась в реальности всех мифических существ города и по возможности старалась обходить их стороной. Предпочитала не провоцировать нечисть и резко осуждала тех, кто пытался вмешаться в их потустороннее существование, например свою сестру Викусю.

Вот почему остановившиеся у старого театра Соня с Лилей недоверчиво поглядывали на Кристину, ожидая, что та не выдержит и умчится прочь, вереща на весь парк и таща на себе раненую подругу. Но та лишь невозмутимо улыбнулась и поудобнее перехватила Лилю за талию. Ее подруги обменялись недоумевающими взглядами, но промолчали.

– Вы как хотите, а мне не удержаться.

Соня отпустила Лилю и взбежала по разваливающейся лестнице на не менее разваливающуюся террасу. Прошла вдоль облупившейся стены и остановилась напротив неповрежденного окна. Замерла и, не спуская глаз с отражения, сделала резкий выпад вперед на актрису, что передразнивала ее за мутным стеклом.

– Всего лишь я, – разочарованно оповестила она подруг, буравя взглядом девушку в окне.

– Моя очередь. – Воодушевленная ее выходкой, Лиля заковыляла вверх по ступенькам.

Соня уступила ей место и посмотрела на Кристину, замершую у подножия лестницы.

– Отрываешься от коллектива?

Та в ответ выразительно поморщилась:

– Не собираюсь я фигней страдать.

– Да ладно тебе, весело же. – Соня неторопливо сошла по ступенькам и шутливо пихнула подругу плечом. – К тому же, в отличие от большинства наших легенд, абсолютно безобидно: сгоревшая дива чуть ли не единственная из темной городской тусовки, кто не присосется паразитом и не выпьет кровь.

Понаблюдав за замершей перед черным окном Лилей, Кристина едва слышно проговорила:

– Нет там ее.

– Кого? – не поняла Соня.

– Сгоревшей актрисы. Нет ее в театре. Там пусто.

Соня с подозрением всмотрелась в серьезное Кристинкино лицо.

– Крис, что с тобой такое? Тебя как будто подменили: в призраков не веришь, дурацкие ритуалы не исполняешь, проклятых мест не чураешься, к тому же… – она кивнула на тяжелую сумку, – исследовательской деятельностью занялась. Скажи еще, что гадать перестала…

Кристина уставилась на Соню расширенными от ужаса глазами: как тебе подобная мысль только в голову пришла!

– О боги, – простонала Соня. – Кто-кто, а ты у нас точно никогда не изменишься.

Прислушиваясь к разговору подруг, Лиля с минуту всматривалась в темные глазницы своего зеркального близнеца.

«Язык покажу, – решила она и мысленно начала обратный отсчет. – Пять, четыре, три…»

– Нет! – возмущенно взвизгнула Кристина, и Лиля, вздрогнув, обернулась. – Гадания с зеркалами самые опасные, не вздумай гадать одна, без эксперта, – наставляла Кристина стоявшую рядом с ней Соню.

– В смысле без тебя? – ухмыльнулась Соня и кинула на Лилю многозначительный взгляд.

Та засмеялась и повернулась обратно к окну. Отражение проделало то же самое, но, в отличие от хихикающей Лили, повернулось с серьезным лицом. Лиля в ужасе попятилась, и ее зеркальная близняшка, пытаясь исправить оплошность, запоздало растянула губы в фальшивой улыбке.

– Бежим! – завопив во все горло, сорвалась с места Лиля и фурией пронеслась мимо онемевших от удивления подруг.

Те проводили ее быстро удаляющуюся фигурку долгим взглядом, и Соня, не сдержавшись, пихнула Кристину локтем:

– Видала, как хромая рванула? А говоришь, нет там никого.

* * *

«Можно я сегодня посплю у тебя?»

Антон положил поверх книги записку.

– Можно, конечно, – растерялась Соня. – Но почему? Надоело слушать родительские крики? – Она приготовилась озвучивать мамину версию, в которую сама совершенно не верила. – Это неприятно, Антош, но все иногда ругаются…

«Не из-за них».

– А из-за кого? – еще сильнее растерялась Соня, судорожно соображая, как объяснить брату мокрые дверные ручки, протекающие рамы и следы влажных рук на окнах.

«К его крикам я привык, – написал он на очередном блокнотном листе. – Просто не хочу спать в своей спальне сегодня».

– Понятно. – Соня нерешительно закрыла книгу. – А в малую гостиную мы сегодня пойдем? – осторожно поинтересовалась она.

Антон покачал лохматой головой и снова потянулся к блокноту.

«Она все равно молчит…»

«…из-за меня, – мысленно закончила за него Соня. – Я увязалась за тобой, а при мне она говорить не хочет». Проглотив рвущиеся наружу слова, она через силу улыбнулась.

– Конечно, Антош, можешь поспать здесь. – Она накрыла брата простыней и, бросив короткий взгляд на будильник, погасила свет.

Когда фосфоресцирующие стрелки часов встретились вверху циферблата, Соня бесшумно выскользнула из постели и на цыпочках, чтобы не разбудить Антошку, вышла из комнаты. Прошла по чернеющим коридорам второго этажа и под аккомпанемент приглушенных родительских криков сбежала по лестнице. Проходя мимо закрытой двери кабинета, вздрогнула от грохота – отец никогда не отказывал себе в удовольствии разбить о стену стул-другой – и тихо проскользнула внутрь малой гостиной, заперев за собой дверь. С минуту потопталась на пороге и, так и не включив свет, подошла к камину и опустилась рядом с ним на колени.

– Привет, – робко проговорила она в темнеющую топку. – Это я, Соня… Твоя сестра. Помнишь меня?.. – Неловкую шутку задушили подступающие к горлу рыдания. – Я… Я…

В голове, словно бабушкины пчелы, роились мысли: что сказать? С чего начать? Оправдать себя? Обвинить ее? Пожаловаться на жизнь? На родителей? Рассказать об Антоне? О переезде? О статуях? О том, как ей страшно? О том, как живется без сестры, которая должна была пройти с ней через всю долгую жизнь, а оставила в самом начале?

– Я… – вновь попыталась Соня, но проклятые слезы все-таки взяли верх и хлынули из глаз безудержным потоком. – Прости меня, Маш, – в голос зарыдала она. – Прости меня. Прости. Прости. Прости. – Все ее мысли смыло потоком слез, и Соня как заведенная повторяла одно лишь самое важное слово: – Прости…

Ее мольбы отражались эхом в топке и, подхваченные воздушным потоком, уносились вверх по трубе, чтобы потеряться в тумане, ватой окутавшем Графскую усадьбу. Соня долго сидела на полу, давилась слезами и слушала жалобные завывания из недр камина, словно кто-то невидимый плакал с ней дуэтом.

* * *

Спустя час, измотанная и обессиленная, Соня вышла из малой гостиной. Прислушалась к тишине в кабинете и пошла в сторону кухни, где горел приглушенный свет. Поглядела на окно в конце коридора и застыла на месте, различив за стеклом очертания облепленной мокрыми волосами головы. Застигнутый врасплох ночной гость тотчас нырнул в заросли ежевики.

– Соня? – Она обернулась на тихий материнский голос. – Почему ты не спишь?

Бросив напоследок взгляд на чернеющее окно, Соня зашла в кухню и приблизилась к раковине, чтобы налить в стакан воды. Невзначай пробежалась взглядом по многочисленным окнам веранды, сканируя на наличие мокрых отпечатков.

– Пить захотела, – отозвалась она, надеясь, что при тусклом свете бра невозможно разглядеть ее опухшее от слез лицо. – А ты?

Не выходя из тени, Соня обернулась на сидящую за столом маму, листающую свежий номер журнала мод.

– А мне вот новый каталог пришел, выбираю одежду на осень.

– На осень? Не рановато?

– Готовь сани летом, – принужденно пошутила та.

Вздохнув, Соня все-таки решилась сесть за стол напротив виновато потупившейся матери.

– Уже выбрала что-нибудь? – поинтересовалась она, понимая, что та не станет расспрашивать о заплаканном лице из страха получить встречные вопросы.

– Антошке выбрала. – Мама пролистала каталог и показала мальчика в спортивной курточке. – Думаю такой спортивный костюм заказать, вдруг он осенью в школу пойдет, – с грустью проговорила она, разрывая на части Сонино сердце.

– Конечно закажи, – поддержала Соня, раздумывая, чем бы отвлечь маму от удручающих мыслей. – Кстати. – Воодушевленная, она выскочила из кухни в коридор, где у входной двери валялась сумка. – Нинка интересовалась, не знаешь ли ты женщину на фото?

Мама вгляделась в протянутый снимок.

– Нет. Ни одну, ни вторую ни разу в жизни не видела.

– Точно? – на всякий случай уточнила Соня.

– Точно… – Валерия осеклась, заметив замершего в арочном проеме супруга.

– Хватить бубнить, спать не даете, – раздраженно проговорил он, растирая заспанные глаза.

Соня, глянув на него, поднялась со стула.

– Я пошла спать. – Она поцеловала соленую материнскую щеку и, стараясь не смотреть на отца, чтобы ненароком не испепелить его взглядом, вышла в коридор.

– Сонь! – окликнула ее мама. – А какая из них Нинина мама? – уточнила она, взмахнув снимком. – Блондинка или брюнетка?

– Брюнетка, – буркнула Соня и, сгорая от пылающей в душе ненависти, побежала вверх по лестнице.