Слышны в его поздних стихах и другие мотивы: римская доблесть, посмертная слава, гражданская честь – и все это у него не противоречит христианским идеалам. Не раз он вспоминал полководца Барклая де Толли:

Трагическое стихотворение 1835 года “Полководец” полностью вписывается в эти рамки. В нем две смысловые части, в сердцевине “но”. Герой – великий полководец Барклай де Толли, который еще в 1810-м разработал план “скифской” отступательной войны, однако в 1812-м пал жертвой народного гнева и не был защищен царем Александром Первым.

Первая часть – и по форме, и по содержанию – русская историческая элегия; поэт входит в портретную галерею героев, написанных Дж. Доу, и погружается в мучительное созерцание:

Тут следует традиционное полустишие, на границе между частями поставлен союз “но”, все так привычно, так системно, что хочется красиво обобщить: картина мира в пушкинских стихах контрастна; жанры в них разделены непроницаемой чертой, вот сатирический взгляд, вот элегический… Однако в том и дело, что оптика меняется как минимум четырежды. Причем три раза – с помощью слов, а четвертый, как было в “Пире Петра Первого”, – с помощью раскавыченной цитаты.

Поясним. Сначала историческая элегия мрачнеет и начинает наполняться черной меланхолией, затем уступает место высокой сатире в античном духе, чтобы в последнюю секунду возвратиться в элегические берега:

В последней строке упомянут поэт – из будущих поколений, который придет в восторг и умиленье при мысли о незаслуженно оскорбленном полководце. Как здесь и сейчас понимает полководца только Пушкин. И тут самое время вернуться к сознательно пропущенным нами строкам:

Народ изображен жестоко; но есть неназванный лукавый порицатель, который еще хуже, потому что все понимает – и предает. Кто он? Историки указывали то на Кутузова, то на Ермолова, который плел интриги против неповинного Барклая. Возможно. Но эпитет “лукавый” в пушкинской системе координат закреплен был за царем Александром: “властитель слабый и лукавый”. И Пушкин прекрасно знал, что государь не пожелал спасти репутацию своего полководца. Так что здесь поэт сатирически обличает императора. Однако, с третьей стороны, сквозь произнесенные слова начинает звучать умолчание: Пушкин раскавыченно цитирует стихотворение Жуковского 1812 года “Вождю победителей”. Речь, в нем, разумеется, шла о Кутузове:

Пушкин берет готовые формулировки, отнесенные Жуковским к Кутузову, – и переносит их на Барклая. “И пред твоей священной сединою…” (Жуковский) – “Ругался над твоей священной сединою” (Пушкин). “На пиршествах, в спокойствии семей, / Пред алтарем, в обители царей, / Везде, о вождь, тебе благословенье” (Жуковский) – “О вождь несчастливый!.. Суров был жребий твой…” (Пушкин). “Я зрел, как ты, впреди своих дружин, / В кругу вождей, сопутствуем громами, / Как Божий гнев, шел грозно за врагами” (Жуковский) – “В молчанье шел один ты с мыслию великой” (Пушкин).

Пушкин чтил Кутузова, никогда не пытался принизить кутузовский подвиг. Но и не прощал монарху принижения Барклая, которого изображал как Моисея, таинственно спасающего народ – и отвергнутого им вместе со скрижалями. А стихи Жуковского демонстративно умалчивали о Барклае де Толли! Не названо его имя – ни разу – и в самом знаменитом произведении Жуковского времен Отечественной войны “Певец во стане русских воинов”. Хотя друг Пушкина, великий поэт и сердечный конфидент, прекрасно знал, кому Россия обязана планом народной войны – как Кутузову его осуществлением[27].

Но Пушкину мало пародии, мало суровой инвективы по адресу лукавых политиков, мало даже обвинений народу и “жалкому” человеческому роду. В его иерархии упрек поэту в лукавстве жестче и куда серьезней. Именно поэтому он строит параллель между собой и Барклаем: только поэт способен изнутри понять отвергнутого полководца. И здесь вполне осознанно отыграны финальные слова Жуковского в “Вожде победителей”, причем отыграны в рифму: “Везде, о вождь, тебе благословенье. / Тебя предаст потомству песнопенье”. Но если поэта – в восторг не приводит, то какой же он тогда поэт?

Жуковский остается другом, он уже сыграл и еще сыграет в жизни Пушкина благую роль, но Пушкин не желает примириться с поэтической изменой…

Финальным аккордом к этому стихотворению прозвучит письмо генералу Толю (не путать с де Толли) от 26 января 1837 года. Остается меньше суток до стрельбы на Черной речке, а Пушкин думает о генерале Михельсоне, оболганном и забытом потомками. И неважно, совпадал ли “настоящий” Михельсон, каратель Пугачевского восстания, с тем образом, который “поставлял” поэту Толь. Как неважно было, сильно ли расходится реальный Котляревский с пушкинским портретом в “Кавказском пленнике”. Главное, мотив предательства и клеветы и ее преодоления. “Как ни сильно предубеждение невежества, как ни жадно приемлется клевета, но одно слово, сказанное таким человеком, каков Вы, навсегда их уничтожает… Гений с одного взгляда открывает истину, а Истина сильнее царя”.