Каменноостровский цикл с дуэльными сюжетами не связан. Если не считать того, что авторская сноска к строке “слова, слова, слова” (Hamlet) напоминает о финале Гамлета, который погиб на дуэли. Но идеал независимой жизни и честь непосредственно связаны. Как доброе имя, посмертная слава и воля.

В разговоре с Софьей Карамзиной, еще одной поклонницей Дантеса, Пушкин скажет: “…мне нужно еще, чтобы доброе мое имя и честь были неприкосновенны во всех углах России, где мое имя известно” (перевод с французского). Это напрямую перекликается с мотивом “Памятника” о том, что имя будет славно, “доколь в подлунном мире / Жив будет хоть один пиит”. И это дает дополнительный довод в пользу гипотезы, что именно “Памятником” должен был завершаться каменноостровский цикл. Послушание и непокорность, Александрийский столп и нерукотворный образ, гордость и смирение, свобода и гибель.

В поворотном 1836-м году Пушкин завершит работу над повестью “Капитанская дочка”, которую демонстративно датирует священным для него и лицеистов днем 19 октября. В центр повествования будет поставлен не “счастливец праздный”, но и не поэт, а обычный человек, обладающий моральной автономией. Он участвует в великих исторических событиях, сохраняет право выбора в жестоких социальных обстоятельствах; правители, законные и не очень, проявляют и сердечность, и бессердечие; мир справедлив и несправедлив в одно и то же время.

Петруша Гринёв, еще до рождения записанный в гвардию сержантом, прямо из детской отправляется служить, причем не в элитный Семёновский полк, а в провинцию, туда и тогда, где и когда осенью 1773 года разгуляются пугачевцы и вспыхнет “русский бунт, бессмысленный и беспощадный”.

Не три карты, а десятки счастливых исключений из правил судьбы выпадают в его пользу.

В открытом поле гриневскую кибитку случайно застигает снежный буран; случайно на нее натыкается чернобородый казак, который и выводит заблудившихся путников к жилью. Случайно проводник оказывается будущим Пугачёвым, который, захватив крепость, случайно узнает Савельича, вспоминает заячий тулупчик и полтину на водку, после бурана пожертвованные ему Петрушей от чистого сердца, и милует барчука за миг до казни. (Зеркальное повторение эпизода с тулупчиком.) Мало того – отпускает его на все четыре стороны.

Отправившись в Оренбург, “дабы торопить освобождение Белогорской крепости”, Гринёв случайно узнает, что Маша, дочь убитого коменданта, в которую он влюблен, в руках у предателя Швабрина. Пётр Андреевич пробует уговорить генерала выделить ему роту солдат и полсотни казаков, получив отказ, он самостоятельно отправляется в пугачевское логово. Попадает в засаду – и случайно остается цел.

Причем Гринёв случайно оказывается в руках Пугачёва именно в тот момент, когда тот пребывает в хорошем расположении духа, так что кровожадному капралу Белобородову не удается “попытать” дворянина. Пугачёв тронут рассказом о девушке, насильно удерживаемой Швабриным; отправляется вместе с героем в Белогорскую и, даже узнав, что Маша – дворянка, невеста Гринёва, не меняет своего милостивого решения.

Отпущенные Пугачёвым, Гринёв, Маша, Савельич попадают в засаду правительственных войск; случайно командиром отряда оказывается Зурин, которому Гринёв еще по пути к месту службы, до бурана, проиграл 100 рублей “на биллиарде”. Отправив Машу в отцовское имение, Петруша остается в отряде; после взятия Татищевой крепости и подавления бунта он арестован по доносу Швабрина и не может отвести от себя обвинения в измене, поскольку не желает вмешивать в судебное разбирательство Машу. Но та отправляется в Петербург, случайно сталкивается с царицей на прогулке в Царском Селе; случайно не узнает ее и простодушно рассказывает обо всем (зеркальное повторение эпизода “ходатайства” Петруши за Машу перед Пугачёвым). Екатерина случайно помнит о геройской гибели капитана Миронова (и, может быть, Машиной матери, Василисы Егоровны). Если бы не это, как знать, смогла бы государыня столь непредвзято подойти к делу и оправдать Гринёва? Случайно офицер Гринёв, отпущенный в 1774 году и присутствовавший при казни Пугачёва, который его узнал в толпе и кивнул (еще одно повторение эпизода с виселицами в Белогорской), не гибнет в многочисленных войнах конца XVIII – начала XIX веков и составляет записки для юношества. Случайно эти записки попадают в руки “издателя”, под маской которого скрывается сам Пушкин.

Разумеется, и автор, и его читатель понимают, что история Петруши и Маши явно окрашена в сказочные тона, а все, что выбивается из сказки и противоречит ее наивным обещаниям добра и справедливости, припрятано не слишком аккуратно: уши скептика торчат. Петруша и Маша вернутся в бедное имение, он, скорее всего, повторит судьбу отца, цари ими интересоваться перестанут, с несправедливостью они столкнутся, а сюжет о бесконечном избавлении и без того разбивается об историческую правду. Среди прочего рассказанную в “Истории Пугачевского бунта”. Но пушкинская политология, как было сказано, умеет быть “аналитической” (“Но времена для брутов слишком круты. / И не из брутов ли Наполеон?”), однако неизменно выруливает к художеству. То есть в сферу идеала, далекого от политической инструкции. К “Капитанской дочке” это относится в полной мере. Равно как к стихотворению “Пир Петра Первого”: “И прощенье торжествует, / Как победу над врагом”.