31 июля 1836 возобновилось общение Дантеса и Натальи Николаевны: она начала выходить после родов. 6 августа откроется бальный сезон на Островах, и современник напишет: “Бал кончился. Наталия Николаевна в ожидании экипажа стояла, прислонясь к колонне у входа, а военная молодежь, по преимуществу из кавалергардов, окружала ее, рассыпаясь в любезностях. Несколько в стороне, около другой колонны, стоял в задумчивости Александр Сергеевич, не принимая ни малейшего участия в этом разговоре…”

Будущий пушкинский секундант Данзас вспоминал: “После одного или двух балов на Минеральных Водах, где были г-жа Пушкина и барон Дантес, по Петербургу вдруг разнеслись слухи, что Дантес ухаживает за женой Пушкина”. “Последовала и реакция Марии Барятинской, она записала свои впечатления от очередного бала в Павлине 17 августа: «Вначале я веселилась»”. Потом следует тринадцать зачеркнутых строк, где речь явно идет о Дантесе. После чего запись: “Раухи пригласили Александра Трубецкого и Геккерна[28] сесть за наш стол. Я почти словом с ними не обмолвилась”. И снова уже тридцать четыре зачеркнутые строчки.

Но и это еще не беда. Дантес был в это время в моде, в том числе у пушкинского круга; не обремененный лишним знанием об искусстве, не упомянувший ни одной прочитанной им книги, он в то же время был невероятно легок на подъем, неглуп, а про книги было с кем поговорить и без него. Дантеса принимали Вяземские, Карамзины; на его ухаживания за Натальей все до осени 1836-го смотрели сквозь пальцы, что не было изменой и предательством, но привычной частью обихода. В отличие от лживых слухов о любовной связи Пушкина с сестрой жены Александриной.

В сентябре семейство Пушкиных перебралось на Мойку. В середине октября приехали Карамзины; возобновились вечера в их доме, “на которых с первого же дня заняли свои привычные места Натали Пушкина и Дантес”. Пушкин нервничал, злился; большинство – и в том числе друзья – не могли понять, что именно так его бесит. Рядом с ним они чувствовали себя неуютно; постоянно мрачный, раздраженно-едкий, с глазами, налитыми кровью, он был не комильфо – и тем заранее проигрывал лукавому Дантесу-Геккерену. Последнего охотно принимали, а Пушкина скорей терпели.

Пушкин предпочел закрыть свой дом для молодого Геккерена, и в октябре резко отказал ему. Но успокоиться уже не мог. 19 октября на встрече с лицеистами не дочитал традиционное послание и заплакал навзрыд. 20-го пожаловался отцу: “здесь я ничего не делаю, а только исхожу желчью” (по-французски). И основания для подозрений были: Дантес пытался перейти в наступление; в какой-то момент он попросит Геккерена о сводничестве. Точнее, не попросит, а потребует – помочь в преодолении последнего барьера. Обеспечить настоящее свидание с Натальей. Чтобы объясниться, соблазнить, загнать в моральный угол.

И это уже не игра в поддавки с Геккереном, а ледяной диктат. Усыновителю предложен готовый сценарий:

Дорогой друг… Вчера я случайно провел весь вечер наедине с известной тебе дамой, правда, слово “наедине” означает, что в течение почти часа я был единственным из мужчин у княгини Вяземской. Можешь представить мое состояние.

Он описывает, как расплакался на улице, как била его лихорадка, и это не мешает раздавать холодные инструкции:

Сегодня вечером… спроси ее, не была ли она случайно вчера у Вяземских; когда же она ответит утвердительно, ты скажешь, что так и полагал и что она может оказать тебе величайшую услугу; ты расскажешь о том, что со мной вчера произошло по возвращении… и что ты убежден, что у меня произошла ссора с ее мужем, а к ней обращаешься, чтобы предотвратить беду (мужа там не было). …было бы недурно в разговоре намекнуть ей, будто ты убежден, что отношения у нас куда более близкие, чем на самом деле, но тут же найди возможность, как бы оправдываясь, дать ей понять, что во всяком случае, если судить по ее поведению со мной, их не может не быть.

…она ни в коем случае не должна заподозрить, что этот разговор подстроен … и настоятельно потребуй сохранить его в тайне ото всех и особенно от меня. Однако будет, пожалуй, куда осмотрительней, если ты не сразу попросишь ее принять меня, ты можешь это сделать в следующий раз, а еще остерегайся употреблять выражения, которые были в том письме.

И прибавлено:

Если бы ты сумел вдобавок припугнуть ее и внушить, что [далее несколько слов неразборчиво].

Так или иначе, Дантес повстречался и объяснился с Натальей. То ли, как считалось, на квартире у подстроившей свидание Идалии, то ли, как писал Вадим Старк, на женской половине в доме Вяземских. Главное, наедине, что очень плохо. Дуэльная традиция основана на том, что оскорбление жены делает дуэль необратимой; муж просто обязан вступиться. Да, Наталья Николаевна отвергла притязания Дантеса. Но незыблемые правила отчасти нарушила.

Кто обеспечил эту встречу, мы не знаем; нам понятно, что происходило в целом, а детали часто недоступны. Одни считают, что на авансцену вышла Идалия Полетика, троюродная сестра Натальи Пушкиной, которая настолько ненавидела поэта, что впоследствии плевалась при его имени. Дантеса, напротив, обожала. В феврале 1837-го, когда он окажется на гауптвахте, Идалия напишет: “Бедный друг мой, Ваше тюремное заточение заставляет кровоточить мое сердце… Я больна от страха”. А 3 октября 1837-го: “Я ни о чем, ни о чем не жалею”. Другие полагают, что Идалия ждала до января 1837-го; отложим этот разговор и мы. А пока внимательно посмотрим на барона Геккерена, которого приемный сын, по сути, загоняет в угол. С датировками тут все запутано, но в самом начале ноября, на приеме у баварского посланника, Геккерен с лаской шантажирует Наталью – женщину, которую так явно предпочли ему, убеждает отдаться любимому мнимому сыну, подло угрожает разгласить секрет и тем самым опозорить. Напрасно.

Далее события развиваются неостановимо.

С утренней почтой 4 ноября поэту доставляют крошечный, завернутый в двойной конвертик диплом ордена рогоносцев, откровенную пародию на масонские обряды. В нем Пушкин назван “коадъютором [заместителем] Великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена” (по-французски). Копии диплома доставлены его друзьям, а также Елизавете Хитрово; отдельный экземпляр каким-то образом попал к министру Нессельроде. Кто-то из друзей, как Вяземский, конверт раскрыл и уничтожил, кто-то распечатал и немедленно привез поэту, кто-то, как граф Соллогуб, привез не распечатывая, кто-то передал в Третье отделение.

Кто изготавливал диплом – для нас загадка. То называли имя Полетики, то намекали на министра Нессельроде и его жену, то задевали Уварова, которого Пушкин унизил, а дуэльного шанса не дал. Непонятно, что имел в виду барон Геккерен, когда просил Дантеса вести себя осторожнее: “будь благоразумен и за этими подробностями отсылай смело ко мне, потому что граф Нессельроде показал мне письмо, которое написано на бумаге такого же формата, как и эта записка”?

Часто пишут, что диплом – ужасная забава двух бездельников, князя Петра Долгорукова и князя Ивана Гагарина, которых с Геккереном связывала нежная дружба. Но Долгоруков в 1863-м заявит о полной обоюдной невиновности, а проведенные в XX веке графологические экспертизы дадут несовместимые итоги. 1927, эксперт Сальков: диплом написан – однозначно – Долгоруковым. 1976, эксперт Ципенюк: ни тот, ни другой ничего не писали… Такова цена судебным экспертизам.

Поначалу Пушкин был настроен злобно-благодушно, графу Соллогубу он сказал, что подозревает “одну даму”; после объяснения с женой убедился, что встреча была и что за ней последовал шантаж Геккеренов. И вызвал Дантеса. Обычной петербургской почтой.

5 ноября около полудня к Пушкину явился Геккерен и попросил законную отсрочку: приемный сын находится на полковом дежурстве. Подаренные сутки он использовал, чтобы спасти Дантеса от поединка. Вечером Наталья послала брата за Жуковским (он не был получателем диплома); и когда “побежденный учитель” 6 ноября явился на Мойку, к Пушкиным опять приехал Геккерен: у приемного сына сплошные дежурства, давайте передвинем дату еще на две недели. Каким-то непонятным образом барон между 5 и 6 ноября сумел поговорить с Натальей и (так уверяет Вяземский) просил ее написать мужу, что дуэль невозможна. Что было бы ее компрометацией – и возможным спасением Жоржа.

Тем временем семейство Геккеренов придумало, как выскочить из тупика. Барон поведал доброму Жуковскому, что сын на самом деле был влюблен в сестру Натальи Екатерину и только делал вид, что увлекается Натальей; все нарушения правил преследовали единственную цель: оказаться поближе к старшей из сестер. И теперь пора об этом объявить во всеуслышание. И породниться. А дуэль… да какая дуэль.

Пушкин был, во-первых, страшно зол; во-вторых, он помнил о наивности Жуковского и наотрез отказался от примирения. Тогда в сюжет включили тетку, фрейлину Загряжскую, которая прекрасно понимала, что Екатерина влюблена, а при этом возраст не таков, чтоб торговаться: либо выйдет сейчас, либо останется в девках. И подключилась к тайным уговорам.

В конце концов Жуковского умолили быть посредником, он выставил условие: все стороны хранят молчание. Пушкин правило тут же нарушил, 14-го, после новой встречи с Геккереном, поехал к Вяземским и все им рассказал в деталях. Чем поставил Жуковского в дурацкое положение. И получил добросердечный нагоняй: притчу от “кума Василия”. Нужно было знать Жуковского, чтобы понять, насколько он обижен: ты, Пушкин, выставил меня свиньей.

“…пастух сказал своему куму: кум Василий, сделай мне одолжение, стань на минуту свиньею и хрюканьем своим вымани серого волка из лесу в чистое поле. Я соберу соседей и мы накинем на волка аркан. – Послушай, братец, сказал кум Василий; ловить волка ты волен да на что же мне быть свиньею”.

Впрочем, в этой истории обижали друг друга все; несколькими днями ранее фраза Жуковского “Дай мне счастие избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления” привела Пушкина в натуральное бешенство. А каким был Пушкин в бешенстве, лучше никому не знать. Его отливали водой, губы дрожали, белки наливались кровью…

Тем не менее он согласился на план Геккерена: вызов отменяется, вместо поединка будет свадьба. Но при этом стал примериваться к гибели и улаживать дела с казной…

21-го ноября Пушкин напишет сразу два письма, которые не отправляет; содержание второго доходит до Жуковского, а первое, в котором содержатся тяжелые оскорбления Геккерену, прочитает вслух Соллогубу. И подытожит: “С сыном уже покончено… Вы мне теперь старичка подавайте”.

Насколько он мрачен в эти дни, ясно из последнего датируемого стихотворения. Точнее, фрагмента в коллективном опусе, посвященном Михаилу Глинке.

Первую строфу написал Виельгорский; всё в порядке, настроение шутливое:

Вторую Вяземский; чуть более пафосно, но все равно смешно:

Автор третьей – Жуковский; “кум Василий” тоже пишет весело и беззаботно:

А вот и Пушкин – никакой шутливости; строфа говорит о поверженной зависти, злобе, скрежете зубовном, грязи:

Даже ради пародийной здравицы невозможно вырваться за пределы внутреннего потрясения.

Была ли это кипящая ревность, как считали ближайшие его друзья? Отчасти да. Но гораздо важнее другое: оскорбление было нанесено ему не только как мужу Натальи Николаевны, но и как первому поэту России, и как дворянину, и как гражданину. Геккерены покушались на его частную жизнь, которую он давно уже противопоставил жизни государственной и общественной.

Жуковский снова лег на амбразуру, довел до сведения государя, что во вверенной тому империи творится нехорошее. 23 ноября царь принял Пушкина и Бенкендорфа и взял с поэта слово больше никогда не драться. Что снимало с Пушкина ответственность за все возможные отказы от дуэли и защищало его честь. Но лишало суверенной привилегии: самому решать свою судьбу, разрушало автономию дуэли. Царь снова действовал предельно грамотно. Он не приказывал, не применял закон, а использовал честное слово.

24 ноября отмечали день святой Екатерины. Кажется, что буря стихла, Пушкин присмирел, Дантес избавился от интереса к Натали и встречался наедине с невестой. “Встречался” во всех возможных смыслах. Иначе не удастся объяснить записку, адресованную Екатерине, в которой жених сожалеет, что не смог ее принять, иначе они могли бы замерить, насколько с прошлого раза выросла “картошка”. Что за “картошка”, нетрудно догадаться.

Новый год встречают в доме Вяземских – Пушкины и будущие Геккерены. У Пушкина, как вспоминала графиня Наталья Строганова, был “такой страшный вид, что, будь она его женой, она не решилась бы вернуться с ним домой”. Думает он явно не о мире; 1–8 января сочиняет знаменитую мистификацию “Последний из свойственников Иоанны д'Арк…” – о том, как Дюлис вызвал Вольтера за “Орлеанскую девственницу”, а Вольтер отказался участвовать в дуэли. И повторяет в финале мотив своего “Полководца”: “Жалкий век! жалкий народ!”

10 января совершается двойное таинство венчания: по православному – в Исаакии и по католическому – в церкви Св. Екатерины… А между 11 и 13 января Пушкин отказался принять молодых на Мойке. 14-го он сообщил Геккерену, что не желает иметь с этим кланом ничего общего. После чего Дантес вновь стал преследовать Наталью. Возможно, как считает Вадим Старк, именно тогда, 19 января, а не 2 ноября, произошло свидание, которое подстроила Полетика в своей квартире в Кавалергардских казармах. Как бы то ни было, Наталья сохранила верность мужу, хотя вела себя неосторожно.

В один из дней император решил поговорить с ней: цитируем позднюю запись Корфа.

“Под конец его жизни, встречаясь очень часто с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю, как очень хорошую и добрую женщину, я раз как-то разговорился с нею о комеражах, которым ее красота подвергает ее в обществе; я советовал ей быть как можно осторожнее и беречь свою репутацию, сколько для себя самой, столько и для счастия мужа, при известной его ревнивости. Она, верно, рассказала об этом мужу, потому что, встретясь где-то со мною, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. «Разве ты и мог ожидать от меня другого?» – спросил я его. «Не только мог, государь, но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женою…» Три дня спустя был его последний дуэль”.

После 21 января молодой Геккерен как с цепи сорвался; демонстративно брезговал женой, называл ее “моя законная”, грубил и Наталье; вскоре последовал вызов.

Выяснилось, что у Пушкина нет секунданта – в отличие от Дантеса, чьи интересы представлял советник французского посольства виконт Д'Аршиак, сделавший все для отмены дуэли. Александр Сергеевич в свою очередь попросил быть своим секундантом советника британского посольства Меджниса, которого уважал за четкость и честность. Но тот, убедившись, что шансов на примирение нет, прислал записку с отказом. Направился к лицеисту Данзасу, по дороге встретил его, усадил в сани: “будешь свидетелем одного разговора”. И повез в посольскую квартиру д'Аршиака, секунданта Дантеса. Только тут сказал, указывая на Данзаса: “Вот мой секундант. Вы согласны?” Условия выработали жесткие, выстрелы на расстоянии двадцати шагов (на пять шагов назад от двух барьеров), после первого выстрела дуэлянты не меняют место – где застало тебя, там и стой. Если нет результата, поединок начинается сначала.

И тут-то Пушкин наконец-то успокоился. Ходил по комнате необыкновенно весел, пел песни. Положил свое письмо Геккерену в карман сюртука, навел порядок на столе, вымылся, переоделся во все чистое, вышел в бекеше, но вернулся за медвежьей шубой. В кондитерской “Вольфа и Беранже” выпил стакан лимонаду или воды. Сели в сани. По пути повстречали Наталью, которая была близорука и Пушкина не разглядела. Спустились на лед, поехали по направлению к Петропавловке. Мимо проехала повозка графа Борха, чьим именем подписали диплом рогоносцев его изготовители.

Пушкин сказал:

– Вот две образцовых семьи… Ведь жена живет с кучером, а муж – с форейтером.

На Черной речке все было заметено. Секунданты вытаптывали дорожку в огородах купца Мякишева. Пушкин сидел на сугробе и ждал.

Дуэлянты сошлись. Первый выстрел был за Геккереном. Пушкин упал и сделал свой выстрел лежа, с локтя. Пуля пробила руку Дантеса, попала в пуговицу мундира и повредила два ребра.

– Странно – сказал Пушкин. – Я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет. <..> Как только мы поправимся, снова начнем.