В последние три-четыре года своей короткой жизни Пушкин ищет идею личной автономии – везде и у всех, в том числе у Радищева; если находит, радуется, если не находит, сердится. В 1833-м ему наконец-то удается раздобыть один из немногих сохранившихся экземпляров “Путешествия из Петербурга в Москву”. Рождается замысел полемического “Путешествия из Москвы в Петербург”. Герой-рассказчик направляется не из имперской столицы в деревенскую Москву, а из деревенской Москвы в имперскую столицу. Не от России к Руси, а от Руси к России. Везде, где Путешественник Радищева находит повод для суровой критики, Путешественник Пушкина ищет повод для надежды.

Насколько искренна эта полемика Александра Сергеевича с Александром Николаевичем, в какой мере она связана с попыткой проскочить цензурные барьеры, не всегда ясно. Зато известно, что статья “Александр Радищев” была на публикацию нацелена, хотя и не пропущена Уваровым. И в ней компромиссные формулы отделены от реального спора. А финальная фраза статьи – “нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви” – перекидывает мостик к еще одной книге, прочитанной Пушкиным на пути к “Пиндемонти”. Это “Мои темницы” Сильвио Пеллико (1789–1854), пьемонтского литератора и оппозиционера. На рубеже 1820-х имя Пеллико гремело, Байрон перевел его пьесу “Франческа да Римини”. Но родные места Сильвио были взяты под контроль Австрией; переписку Сильвио перехватили, и (подобно Радищеву) он был за слова приговорен к смертной казни, замененной пятнадцатилетним сроком. В 1830-м его освободили и выслали за границу. Но главное для Пушкина не в этом. Войдя в камеру атеистом и прогрессистом, Пеллико вышел из нее умеренным консерватором, религиозным человеком. И удержался от озлобленности и отчаяния.

Радищев покончил с собой; Пеллико вернулся в активную жизнь. И выпустил книгу “Об обязанностях человека”, на которую Пушкин написал одну из самых восторженных своих рецензий (1836): “Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли… книга сия называется Евангелием, – и такова ее вечно новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению и погружаемся духом в ее божественное красноречие.

…мало было избранных (даже между первоначальными пастырями Церкви), которые бы в своих творениях приближились… к проповеди Небесного Учителя. …Сильвио Пеллико десять лет провел в разных темницах и, получа свободу, издал свои записки. Изумление было всеобщее: ждали жалоб, напитанных горечью, – прочли умилительные размышления, исполненные ясного спокойствия, любви и доброжелательства”.

Финал статьи о Радищеве звучит приговором безлюбию: “нет истины, где нет любви”. Финал статьи о Пеллико – гимном любви: “умилительные размышления, исполненные ясного спокойствия, любви и доброжелательства”. “Антирадищевский” пафос не случаен, как не случаен переток формулировки из статьи о Сильвио Пеллико в стихотворение “Из Пиндемонти”. “Умилительные размышления” – “в восторгах умиленья”.

При этом стихов Ипполито Пиндемонте[26] Пушкин не читал; в лучшем случае встречал отдельные цитаты в обзорной книге экономиста и критика Сисмонди “О литературе Южной Европы”. Перед нами не просто ложная отсылка, а тройной рикошет. Пушкин читает Сисмонди, указывает на Пиндемонте, но берет идеи у другого итальянца, одновременно затеняет фигуру Токвиля и рифмует Радищева с Пеллико.

Опять программный текст, опять “чужое слово”. Но в этот раз присвоенное, ставшее “своим”.