И тут мы подходим к важнейшему пункту. Если положить рядом два текста – “Из Пиндемонти” и “Клеветникам России”, – станет ясно, что стихи 1836 года отвечают на стихи 1831-го. Теперь Пушкин возражает не “витиям” в частности, не условному Западу в целом, а самому себе. Исповедь индивидуализма противопоставлена проповеди державного единства и парламентской партийности. Личное поклонение “природы красотам” – коллективному образу рати, сверкающей штыками. Витиям адресованы язвительные строки: “Я не ропщу о том, что отказали боги / Мне в сладкой участи оспоривать налоги”. Но и на них – и самого себя – нацелен стих “Или мешать царям друг с другом воевать”[24].
По сути, этот фрагмент – сатира на сатиру, которая перерастает в гимн личной свободе, которая не устанавливается силой оружия. Суворов “видит плен Варшавы”, поэт – божественные природы красоты. Паскевич наслаждается отвагой своих “сподвижников” – Пушкин предпочитает “восторги умиленья”. Их идеал – подчинение, его – независимость. А высшим проявлением автономии личности является Творчество.
При этом проникновенное и “высокое” по смыслу и пафосу “Из Пиндемонти” соотносится не только с “Поэтом” и другими двухчастными стихотворениями, но и с эротической элегией “Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…”[25], написанной еще в начале 1830-х, а опубликованной лишь в 1858-м. Стихотворение тоже, конечно, двухчастное, без традиционного “но”, зато с нетрадиционным “о, как”, которому поручено “противительное” содержание.
Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньем, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змией,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий!
О, как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склоняяся на долгие моленья,
Ты предаешься мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему
И оживляешься потом все боле, боле —
И делишь наконец мой пламень поневоле!
Вакханка описана с показной неприязнью, но на самом деле упоенно. Поэт не может оторвать свой мысленный взгляд от “виющейся змеей” любовницы; она приковывает к себе, не отпускает – так что финальное описание “смиренницы моей” само собой превращается в повторное описание вакханки: “И делишь наконец мой пламень поневоле”.
Так происходит и в стихотворениях “Когда за городом, задумчив, я брожу…” и “Из Пиндемонти”; только-только поэт освободился от описания неприятных ему “балагуров” и отвратительных “безносых гениев”, только-только перешел к “божественным природы красотам”, как мысль его разворачивается, и опять звучат инвективы по адресу пустых “витий”.