Говоря о каменноостровском цикле, мы сознательно смикшировали разговор о центровом стихотворении – и для цикла, и для поздней жизни Пушкина – “Из Пиндемонти”. Между тем оно программное во всех возможных смыслах. С точки зрения политики, поэтики, этики. И на фоне надвигающейся катастрофы; к дуэльной философии оно тоже имеет касательство.

Начнем с простого: с политики.

Менялись пушкинские представления о политической норме, все меньше оставалось иллюзий. Парламентаризм его по-прежнему не устраивал. Национальное государство раздражало. Русское самодержавие обмануло смутные надежды. Империя поворачивалась темной стороной.

За год до Каменного острова Пушкин написал “Путешествие в Арзрум”, задуманное еще в 1829-м. Получилось яркое имперское повествование, со множеством роскошных сцен – от образа калмычки до описания Арагаца, который Пушкин принял за Арарат.

“…я достигнул Гумров около полуночи. Казак привез меня прямо к посту. <..> В этот день проехал я 75 верст. Я заснул как убитый. Казаки разбудили меня на заре. <..> Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. Что за гора? спросил я потягиваясь, и услышал в ответ: это Арарат. Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни – и врана, и голубицу излетающих, символы казни и примирения…”

По пути от набросков к итогу повесть сменила настройки; должен был случиться яркий травелог о встрече с войной, а сложился печальный рассказ о поэте, запертом в дурную бесконечность: куда бы они ни приехал, граница уже передвинулась, империя завоевала новые территории, и граница снова отодвинулась…

“Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное… Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на Турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван; я все еще находился в России”.

Плетью обуха не перешибешь; единственное, что остается, – проповедовать христианское просвещение и распространение удобства как естественной альтернативы войнам. В каком-то смысле Библия и самовар упоминаются в “Арзруме” через запятую; и то, и другое – орудия мира. “Имперские орудия, просто ненасильственные!” – добавит человек ХХI века. И будет прав. Но на фоне ермоловских инструкций – прорывные.

Ни на Западе, ни на Востоке Пушкин не находил того, о чем мечтал. Свободы и покоя. И вот в 1836 году ему попались книги об Америке: мемуары миссионера Джона Теннера, тридцать лет прожившего среди индейцев и показавшего взаимную жестокость коренного населения и цивилизаторов. И размышление французского чиновника и публициста Алексиса де Токвиля “Демократия в Америке”.

В пушкинской статье “Джон Теннер” читаем: мы увидели “большинство, нагло притесняющее общество… родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой…”. Во многом тот же мотив звучит и в пассажах о книге Токвиля, в целом восхваляющей американскую политическую систему.

В чем Америка разочаровала Пушкина – понятно. Шестисотлетнего аристократа не устраивал “цинизм”, сохранение рабства, утилитарность, а главное, полный отказ от родовитого дворянства. В пушкинской картине мира гарантией от деспотизма служит знать, отобранная поколениями. Лишь она, как почему-то думал Пушкин, может уберечь страну от “тирании большинства” и “всевластия одного”; падение Старухи началось с покушения на “дворянство столбовое”, с попытки встроиться в него на равных.

Но чем она ему понравилась? Тем, что может вывести из европейского болота: “Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей географическим ее положением, гордая своими учреждениями”. Этот интерес к американским институтам не был исключением из правил. Фонвизин встречался с Франклином в Париже и в записке, поданной Никите Панину, сокрушался о невозможности русской демократии: “на демократию же и походить не может земля, где народ, пресмыкаяся во мраке глубочайшего невежества, носит безгласно бремя жестокого рабства”. Александр Первый в молодости переписывался с президентом США Джефферсоном и внимал ему, как верный ученик… Что же касается Пушкина, то он в Америке искал альтернативу европейской болтовне и русской мощи. И находил ее в той самой автономной личности, которую воспел в стихотворении “Из Пиндемонти”.

Отныне не империя и не борьба с ней, не власть и не противостоящая ей оппозиция в центре пушкинского политического интереса. “Зависеть от царя, зависеть от народа – / Не все ли нам равно…” А право “по прихоти своей скитаться здесь и там”, “в восторгах умиленья”.

Среди множества источников этого стихотворения есть важнейший, очевидный. Это поэма “Цыганы”, которая завершается скептическим пассажем: “Но счастья нет и между вами, / Природы бедные сыны!..” Старик упрекает Алеко: “Ты для себя лишь хочешь воли”. При этом Алеко тушуется и ничего не отвечает; Автор тоже морально сдается, принимая вывод Старика: “Оставь нас, гордый человек!” Но спустя двенадцать лет Пушкин находит слова, возражает и Алеко, и Цыгану, и себе тогдашнему. Не путайте смирение и умиление; счастье есть, и оно возможно и среди “природы бедных сынов”, и в душных городах. Главное – жить “по прихоти своей”. Не затрагивая чужие интересы и правила. То есть иметь те самые “учреждения”.

Причем прихоть, умиление, трепет – для него теперь не просто состояние души, а категории большой политики. Он шел к этому долгие годы:

“глас умиления” звучал в дописанных им строчках гимна “Боже! царя храни!”;

“в умиленье вдохновенном” поэт говорил с Чаадаевым о политике;

готовность воспеть хвалу государю “в сердечном умиленье” обоснована в послании “Друзьям”;

лик опального Полководца приведет поэта “в восторг и в умиленье”.

Почему же они политические? Потому что создают модель мироустройства, позволяющего при любом умеренном режиме “чтить самого себя”.

И как раз Жуковский, осужденный в “Полководце”, дал Пушкину все эти личные ориентиры. Да, карамзинское влияние значительно; назвав свой первый сборник “Мои безделки”, Николай Михайлович развернул поэзию к обыденности, а названием “Бедная Лиза” запрограммировал русскую прозу. Мелочи приобрели серьезный статус, “легкая” французская поэзия во главе с Эваристом Парни перестала быть просто словесным узором, а “малые” жанры сравнялись с “большими”. Но это умозрение, а не переживание. Установка, а не опыт. А Жуковский, которого Пушкин привычно ругал, показал, как можно это написать. Какие слова подобрать, на какие ритмы положиться.

Философ Владимир Соловьев назвал элегию Жуковского “Сельское кладбище” “родиной русской поэзии”, и это правда: меланхолические обертоны, тягучий ритм и равнодушие к кладбищенской героике стали камертоном для пушкинского “Когда за городом задумчив я брожу”, лермонтовского “Выхожу один я на дорогу…”, пастернаковского “Гамлета”. “Светлана” и все отпочковавшиеся от нее баллады создали особое пространство жанра, где библейский ужас переходит в бытовую шутку, а “счастье и права” отдельного существования – сильнее неизбежной смерти. “Невыразимое” в его поэзии, вопреки заявленным сомнениям, “подвластно выраженью”, а разлука не бывает вечной. “Прекрасное погибло в пышном цвете… / Таков удел прекрасного на свете!”, однако “Не говори с тоской: их нет; / Но с благодарностию: были”.

Сама установка Жуковского, писать “для немногих”, работала на ту же самую позицию: один в поле воин, человек есть мера вещей, держава для личности, а не личность для державы. Важные банальности, помноженные на великую поэзию, возвращали себе глубину. И формировали Пушкина, в том числе политически. Мы же помним, что “восторги умиленья” в его системе – общественно значимый принцип.

В итоге от чересчур укоренившейся империи российской мимо агрессивного французского парламентаризма и рыночной американской демократии Пушкин движется к иному, лучшему идеалу. Имя которому – индивидуализм. Не путать с эгоизмом, который Пушкин строго порицает: “Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую – подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); <..> такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами”.

Определение индивидуализма было предложено тем же Токвилем в главе “Об индивидуализме в демократических странах”: “взвешенное, спокойное чувство, побуждающее каждого гражданина изолировать себя от массы себе подобных и замыкаться в узком семейном и дружеском круге. Создав для себя, таким образом, маленькое общество, человек охотно перестает тревожиться обо всем обществе в целом”. Когда-то Ефим Эткинд обратил внимание на то, что это прозаический конспект “Из Пиндемонти”. Особенно если напомнить еще одну цитату из Токвиля: “Я думаю, что демократические народы испытывают естественное стремление к свободе; будучи предоставленными самим себе, они ее ищут, любят и болезненно переживают ее утрату”.

В эссеистической книжке, как наша, не принято рассказывать о спорах академических ученых, но тут промолчать невозможно. Александр Долинин справедливо заметил: Пушкин написал “Из Пиндемонти” 5 июля, если вообще не июня, а купил все перечисленные книги 2-го. Нет ни малейшего шанса, что за три дня он мог прочесть и пропустить через себя обильный двухтомник Токвиля. И вообще “Из Пиндемонти” скорее про конституционную монархию, чем про идеал американской демократии.

Но стихи, подобные “Из Пиндемонти”, где совместились исповедь и проповедь, упрямая мечта и горькое сознание неосуществимости, вообще не могут быть программой демократии или апологией монархии. Как не могут быть одой Америке или Европе. Они не о режимах и форматах – они о человеке и его “самостоянье”: этот русский аналог индивидуализма Пушкин предложил в незавершенном стихотворении “Два чувства дивно близки нам…” Здесь память и любовь к отечеству названы “животворящей святыней”, но важны они не сами по себе. Самобытность, патриархальный идеал – лишь условие самостоянья, идеала личности:

Отвергая процедуры демократии, Пушкин принимает без остатка ее результаты. Иные, лучшие права, иную, лучшую свободу. Американский путь ему не ближе русского и европейского, но между самовластием и самостояньем выбор очевиден.

И поэтому особый интерес должна была вызвать у него надежда Токвиля на особую роль Америки и России: “В настоящее время в мире существуют два великих народа, которые, несмотря на все свои различия, движутся, как представляется, к единой цели. Это русские и англоамериканцы. Оба этих народа появились на сцене неожиданно. Долгое время их никто не замечал, а затем они сразу вышли на первое место среди народов, и мир почти одновременно узнал и об их существовании, и об их силе. <..> Развитие остальных народов уже остановилось или требует бесчисленных усилий, они же легко и быстро идут вперед, к пока еще неизвестной цели”.

Как выразился писатель и ученый Юрий Николаевич Тынянов, много заказов было сделано русской литературе, но все бесполезно. Ей закажут Индию, а она откроет Америку.