А в это время Пушкин на прекрасной каменноостровской даче раскладывал лирический пасьянс и собирал в единый цикл разрозненные стихотворения. Чем должен был открыться этот цикл, мы достоверно не знаем – номер первый оставлен пустым. Второе стихотворение, вынужденно ставшее первым, – “Отцы пустынники и жены непорочны”. Третье – “Подражание итальянскому”. Четвертое – “Мирская власть”. Пятое неизвестно. Шестое – “Из Пиндемонти”, первоначально названное “Из Alfred Musset”. Седьмое место тоже вакантно, даже непонятно до конца, планировалось оно или нет.
Намеченный лирический сюжет основан на прозрачной параллели – душевная жизнь лирического героя соотнесена со Страстной неделей. (Сто с лишним лет спустя похожее решение будет искать Пастернак в “Стихотворениях Юрия Живаго”.) Герой размышляет о жизни и смерти, о спасении и гибели, он заново переживает ужас от своих грехов, вспоминает молитву святого Ефрема Сирина, погружается в события Великой пятницы и сталкивает “мирскую власть” с неотмирной властью Воскресения.
Молитву святого Ефрема Сирина в церкви читают Великим постом. Это любимая молитва героя, она служит ему камертоном, намагничивает все переживания – печаль, падение, слабость, погружение в ужас, надежду: “Отцы пустынники и жены непорочны, / Чтоб сердцем возлетать во области заочны, / Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв, / Сложили множество божественных молитв; / Но ни одна из них меня не умиляет, / Как та, которую священник повторяет / Во дни печальные Великого поста…”
“Подражание итальянскому” отсылает нас к сонету об Иуде Фр. Джанни в переводе на французский Антони Дешана… Здесь в центре образ апостола, предавшего Христа, ложное, демоническое воскресение:
Как с древа сорвался предатель ученик,
Диявол прилетел, к лицу его приник,
Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей
смрадной
И бросил труп живой в гортань геенны гладной…
Два следующих стихотворения вызвали серьезные вопросы – а они-то тут при чем? Как связаны с сюжетом цикла?
Чисто политическая “Мирская власть” говорит о часовых, поставленных возле креста, чтобы не “пускать” сюда “простой народ”:
Когда великое свершалось торжество
И в муках на кресте кончалось Божество,
Тогда по сторонам животворяща древа
Мария-грешница и пресвятая Дева
Стояли, бледные, две слабые жены,
В неизмеримую печаль погружены.
Но у подножия теперь Креста честного,
Как будто у крыльца правителя градского,
Мы зрим поставленных на место жен святых
В ружье и кивере двух грозных часовых…
С точки зрения текста, никаких вопросов – привычный пушкинский шедевр, подчиненный любимой его композиции: две части, элегия пересекается с сатирой, посередине противительный союз; части спорят меж собою, но никто никого не побеждает, жизнь не сводится ни к обличению, ни к восхищению. Но где тут глубокая вера? При чем тут Страстная неделя?
А следующее стихотворение “Из Пиндемонти” пушкинист Евгений Тоддес вообще считал “внехристианским” и полагал, что идеал “лучших прав” противоречит “христианской этике” и ведет в сторону от нее – “к иному типу духовности”. Во всяком случае, оно не про Страстную; оно про свободу и право человека принадлежать себе. Замечательный американский пушкинист Олег Проскурин возражает: здесь выражена совсем другая мысль. Поэт принадлежит Богу, а не царю или народу; “создания искусств и вдохновенья” несут в себе дары не от века сего.
А теперь самое сложное. Каким же образом с этим циклом связано итоговое пушкинское стихотворение “Памятник”, которое с высокой степенью вероятности могло стать финалом цикла.
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.
Сплошные динамические противоречия. Памятник нерукотворный, но воздвиг его себе не святой, а поэт; языческая Муза выполняет веленье Божие, глава у памятника непокорная, а Муза – послушна, христианская душа живет в античной лире, лира при этом заветная. То есть служащая Завету. Античные мотивы окрашены в церковные тона и обручены с народностью, а народность предстает опорой империи.
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.
Памятник соединяет римские доблести гордости и славы, эллинистическое представление о пластике и красоте, христианский идеал смирения. Поэт непокорен – поскольку послушен; он призван выполнить высшую волю, а Истина сильнее царя.
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.
Так происходит и с личностью автора; она способна примирить непримиримое – соединить христианское с античным.
Веленью Божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца;
Хвалу и клевету приемли равнодушно,
И не оспоривай глупца.
Поэт непокорен земным владыкам – потому что памятник его нерукотворный, и он послушен высшей власти, то есть Богу. Он отказывается от римских добродетелей (“не требуя венца”), потому что выбирает путь служения. Но последним аккордом звучат горделивые строки: “И не оспоривай глупца”. Гордость и смирение образуют полюса, между которыми раскачивается замысел поэта. Как в стихотворении “Из Пиндемонти” власть, которой подчиняется поэт, идет от Бога, а власть “витий” – от закона.
Вне Бога пребывает не свободная личность, а несвободная власть. А свободная личность пребывает с Богом.