Не самый высокий, зато белокурый барон Жорж Дантес родился в 1812 году, то есть был ровесником Натальи Николаевны. Прежде чем попасть в Россию, он участвовал в Июльской революции – разумеется, на стороне властей. В 1833-м в маленькой европейской гостинице случайно познакомился с голландским посланником Якобом Борхардом ван Геккереном де Беверваардом, который после отпуска возвращался в Петербург. Сорокаоднолетний посланник и двадцатиоднолетний Дантес понравились друг другу и решили дальше ехать вместе. В 1834-м Жорж стал офицером русской гвардии, корнетом Кавалергардского полка – Дантесу помогло письмо принца Прусского Вильгельма, а письму помог отзывчивый барон.
Отношения Дантеса с Геккереном развивались. Весной 1835-го посланник начал оформлять бумаги на усыновление Дантеса. Ради этого ему пришлось покинуть место службы и на год уехать в Европу. Среди прочего, завернуть в Баден-Баден, где жил тогда “физический” отец Дантеса. Вряд ли рассказ нидерландца порадовал консервативного обывателя, выходца из маленького Сульца, где французский роялизм встречается с немецкой реакцией. В каком-то отношении тогдашняя Россия была куда терпимее Европы – если не вести себя демонстративно. Однако родитель нуждался в деньгах. И закрыл глаза на реальность, согласившись уступить права отцовства.
Перед самым отъездом Геккерена Пушкин познакомился с молодым Дантесом и до поры до времени ему симпатизировал. А Дантес успел влюбиться в Наталью Николаевну – и Пушкину не симпатизировал никогда. В этой влюбленности не было (вначале) ничего особенно скабрезного. Наталья пользовалась успехом; Пушкин вяло ревновал царя, который нарушал (отчасти) правила ухаживаний, но, кажется, не заступал опасную черту.
20 января 1836-го отсвет Гончаровой-Пушкиной впервые ляжет на страницы писем Геккерену. Наталья тут не названа по имени, но дипломаты умеют читать между строк (здесь и далее перевод с французского М. Писаревой):
Мой драгоценный друг… я безумно влюблен! …самое же ужасное в моем положении, что она тоже любит меня, однако встречаться мы не можем, и до сих пор это невозможно, так как муж возмутительно ревнив.
Дантес прекрасно понимает, что должен испытать барон при вести о влюбленности любимого, и талантливо играет его чувствами. Сообщил неприятную новость? Заставил собеседника напрячься? Нужно скорее его успокоить.
…драгоценный мой друг, я считаю дни до твоего возвращения, и те 4 месяца, что нам еще предстоит провести вдали друг от друга, покажутся мне веками; ведь в моем положении необходимо присутствие любящего человека, которому можно было бы открыть сердце и попросить ободрения.
Успокоив, можно попросить перчаток и носков из филозели, смеси из шелка и шерсти. И сладко улыбнуться на прощанье: “…будь снисходителен к моей новой страсти, ведь тебя я тоже люблю всем сердцем. Дантес”.
Через две недели, 2 февраля 1836-го, он отправит новое письмо, в котором продолжит дразнить, провоцировать ревность, но все-таки предложит утешение, признав за бароном право быть наставником, советчиком и конфидентом, чтобы тот мог управлять Дантесом и помочь ему избавиться от страсти к “этой женщине” (выражение из письма от 14 февраля).
Примерно в те же дни (5 февраля) фрейлина Мария Мердер внимательно следила за Дантесом и Натальей на балу у княгини ди Бутера и заметила взаимное кокетство. Все еще в пределах допустимого. Пушкин был бы недоволен, но ему пока не до того: он должен был улаживать историю с князем Репниным, несостоявшимся уваровским наследством и “Выздоровлением Лукулла”.
Проходят еще две недели; из письма от 14 февраля 1836-го мы вместе с Геккереном узнаем, что “состоялось объяснение, было оно ужасным, но пошло… на пользу. В этой женщине обычно находят мало ума; …но невозможно было вести себя с большим тактом, изяществом и умом, чем она при этом разговоре… «Я люблю вас, как никогда не любила, но не просите большего, чем мое сердце, ибо все остальное мне не принадлежит, а я могу быть счастлива, только исполняя все свои обязательства, пощадите же меня и любите всегда так, как теперь, моя любовь будет вам наградой»”…
Дантес не мог читать “Евгения Онегина”, но словно бы цитирует последние слова Татьяны: “Я вас прошу, меня оставить; / Я знаю: в вашем сердце есть / И гордость и прямая честь. / Я вас люблю (к чему лукавить?), / Но я другому отдана; / Я буду век ему верна”. А что касается его словесных излияний, то в них смешалось все: и реальные переживания, и пошлость, и риторическая манипуляция.
…ты единственный, кто равен ей в моем сердце… время произведет свое действие и изменит ее, и ничто не будет напоминать мне ту, кого я так любил, тогда как к тебе, мой драгоценный, каждый новый день привязывает меня все крепче, напоминая, что без тебя я был бы ничто.
Кажется, “попытка ревности” сработала. Мы не имеем писем Геккерена, но по ответу Жоржа можно догадаться: барон поставил “приемного сына” на место и заодно оболгал Наталью. “Ты был не менее суров к ней, написав, будто до меня она хотела принести свою честь в жертву другому, но это невозможно. Верю, что были мужчины, терявшие из-за нее голову, она для этого достаточно прелестна, но чтобы она их слушала, нет!”
А что же Пушкин? Развязав очередной “лукулловский” сюжет и договорившись с цензорами об издании “Современника”, он получил возможность внимательней взглянуть на молодого ухажера. Но Пушкин – увы – не взглянул. На следующий день после очередного письма Дантеса (от 28 марта), из которого понятно, что страсти закипают с новой силой, умерла Надежда Осиповна – она ушла из жизни в светлую заутреню, на Пасху. Снова стало не до кавалергардов: Пушкину пришлось заняться организацией похорон, а затем сопровождать тело матери в Святые Горы.
Что творилось у поэта на душе, ясно из ночного разговора в Москве. 2 мая он нагрянул к Нащокину. Несмотря на поздний час, Павла Воиновича не было дома, и Пушкин напугал его жену рассказами о том, как могильщики рыли могилу для его матери в Святогорском монастыре, а он смотрел на их работу, любовался песчаным, сухим грунтом и думал о Нащокине: “Если он умрет, непременно его надо похоронить тут; земля прекрасная, ни червей, ни сырости, ни глины, как покойно ему будет здесь лежать”.
Веру Александровну еле удалось успокоить.
Думает он в это время не только о сухой земле и могильных червях, но также о дуэлях и убийствах. И о том, что смерть, причиненная “по правилам” несравнимо лучше смерти, принесенной произвольно. Первая дает возможность дворянину распорядиться собственной судьбой – в соответствии с неписанными правилами. Не использовать чужую силу государства, не передоверять решение царю, а действовать самостоятельно и автономно. Это было важнейшим правом дуэлянта: самому определять свою судьбу.
В те дни Наталья Николаевна рассказала Пушкину историю коллежского советника Александра Апрелева. Тот соблазнил сестру помощника бухгалтера Николая Павлова, прижил с нею двух детей, а когда пришла пора жениться, бросил ради девицы Кобылиной. Вызов Павлова-брата он отверг и отправился к венцу. В самый день свадьбы (апрель 1836-го) Павлов, будучи пьян, подкараулил врага и смертельно ранил его кинжалом. Был приговорен к лишению чинов и дворянского звания; в момент гражданской казни палач неосторожно преломил шпагу над его головой, рана оказалась смертельной. В весенней переписке с женой Пушкин вспоминает также о гусаре Кирееве, побившем трактирщика, и о своей дуэльной молодости… Он, повторимся, ничего еще не знает, да и не о чем пока что знать, но постоянно возвращается к мотиву поединка как единственного способа самозащиты без помощи и воли государства. И беззаконного убийства как единственной (плохой) альтернативе.
Ужас, поселившийся в его душе, ослабевает, не получая новой подпитки; Дантес не видел Гончарову с марта: Наталья готовится к родам и не появляется на людях. Дантес переключает энергию на Геккерена и пишет ему: “считаю дни до твоего приезда – минуты, да, минуты. Как мы обнимемся! Как станем беседовать о тебе, обо мне, о твоем путешествии; советую запастись изрядным терпением, потому что я не дам тебе ни минуты покоя”.
Но мы уже привыкли к риторическим ходам Дантеса и заранее знаем: сначала он должен слегка подразнить, затем успокоить, после чего переключиться на покупки: “…лошади обошлись бы тебе вполовину против того, что придется платить в Петербурге, и были бы лучше…” Деловая хватка уживается с домашним эросом: Дантес разбирался в цене лошадей не хуже, чем в мужской и женской красоте. Неслучайно после высылки из России он окажется успешным мэром Сульца и неплохим сенатором. В местном краеведческом музее весь второй этаж отведен под рассказ о Дантесе; есть там и портрет его приемного отца, и Пушкин, и чугунная мишень в половину человеческого роста, изображающая кого-то с бакенбардами. Считается, что Жорж каждое утро стрелял по этой фигуре; рука у него оставалась крепкая. Велик соблазн сказать, что Жорж до старости не успокоился, но в реальности мишень похожа на кого угодно.
Переписка Геккерена и Дантеса прервалась на трогательной ноте: “Прощай, мой драгоценный друг, единственный поцелуй в щеку, но не более, потому что остальные мне хочется подарить тебе по приезде”. И замерла на долгие семь месяцев: посланник находился в Петербурге. Он обеспечил Жоржу нидерландское гражданство, дворянские права, а также имя и герб Геккеренов. Но с неприятной годовой отсрочкой; кажется, король не выказал восторга. Что касается усыновления, то король бумаг не подписал: не по закону, барону нет 50 лет, так что никаких усыновлений. Однако русскому царю и Нессельроде посланник солгал, и обман сошел ему с рук.
Примерно через месяц (18 мая) пресеклась и переписка Пушкина с женой; после 23 мая 1836-го они уже не разлучались до самой последней минуты.
Тем временем, лишенный общества Натальи, кавалергард завязал полуроман с семнадцатилетней незамужней княжной Марией Барятинской; осторожно за нею ухаживал, постоянно оказывал знаки внимания. И в этом опытный посланник его поощрял; имело смысл тревожиться о Пушкиной, а ужимки и прыжки вокруг Барятинской – его не беспокоили.
И в красавицу Наталью Николаевну, и в молодого, остроумного Дантеса влюблялись многие. Им была увлечена Идалия Полетика, незаконнорожденная дочь могущественного графа Строганова и жена кавалергарда Александра Полетики. Проснулась страсть в сестре Натальи, Екатерине Гончаровой, и она из конфидентки Натали мгновенно превратилась в конкурентку, а потом и в добровольного агента Геккеренов. И это далеко не полный список. Геккерен смотрел на эти приключения сквозь пальцы; клин вышибается клином, мимолетные романы, рядовые увлечения и даже долговременные связи гаснут, а сейчас они помогут отслоить Дантеса от Натальи, отделить от реальной угрозы.