Читая самые разные пушкинские тексты середины 1830-х годов, от сказок до поэм и от прозы до статей, видишь, что они вращаются вокруг одних и тех же неразрешимых вопросов. “Справедливо ли мироустройство?” Нет. Оно скорей непоправимо. “Может ли отдельно взятый человек переиграть судьбу?” Нет. Только если на роду написано. “Способно государство что-то в корне изменить?” Тоже нет. Оно способно учредить державу, та может создавать прекрасные столицы, но в жертву приносят “маленького человека”.
Отношения с царем, чиновниками, коллегами, друзьями и читателями запутываются до предела; чтобы сохранить себе доступ в архивы, необходимо оставаться в Петербурге и служить, а чтобы писать и экономить, разумней уехать в деревню. Служба выгодна, но она предполагает разные обременения, иногда терпимые, порой оскорбительные. Отставка хороша во многих отношениях, но отбирает у Натальи Николаевны возможность “танцовать” на званых балах императора. А чем кончается супружеская скука, он прекрасно знал по холостяцкой жизни.
В итоге Пушкин выбрал наихудший вариант: ничего не решил, от всего отказался и на все согласился. С одной стороны, он принял придворное звание камер-юнкера (31 декабря 1833-го), унизительное для его зрелых лет, но неизбежное при чине титулярного советника. Никто его обидеть не хотел: он рано забросил карьеру и теперь обязан был начать служение с нуля; легче от того не становилось никому. С другой, в феврале 1834 года поэт сообщил Вульфу, что готов вернуться к оппозиции. С третьей, вскоре узнал о ссуде на издание Пугачёва и взял на себя серьезные денежные обязательства. Но, в-четвертых, в мае распечатают его письмо жене и выписку представят государю. 25 июня поэт подаст в отставку. И тут же осознает, что лишится доступа к архивам, а в этом случае ссуду ему не закрыть. Пушкин обратится к помощи Жуковского и напишет Бенкендорфу (имея в виду Николая) полупокаянную записку: “Я предпочитаю казаться легкомысленным, чем быть неблагодарным” (по-французски). Царь поведет себя великодушно и “сердечно” и примет отказ от прошения; Пушкин сохраняет статус и должность.
Но психологически он был отброшен в точку, из которой вырвался благодаря женитьбе. Тогда он смертельно устал от себя самого, а домашняя жизнь на какое-то время вернула покой. Теперь, в середине 1830-х, домашний покой улетучился, за ним “усталому рабу” нужно бежать, а усталость от себя усилилась. Написанное ранее (1829–1830) стихотворение “Что в имени тебе моем?” вроде бы подхватывало романтический мотив: жизнь продолжается в любви, “я” поэта после смерти живет в сердце возлюбленной.
Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальный,
Как звук ночной в лесу глухом…
Но у Пушкина другие обертоны: он и боится забвения, и ищет его. Еще в 1827-м он написал миниатюру “Три ключа”:
В степи мирской, печальной и безбрежной,
Таинственно пробились три ключа:
Ключ юности, ключ быстрый и мятежный,
Кипит, бежит, сверкая и журча.
Кастальский ключ волною вдохновенья
В степи мирской изгнанников поит.
Последний ключ – холодный ключ забвенья,
Он слаще всех жар сердца утолит.
И неслучайно Пушкин прятался за многочисленными масками, приписывал свои стихи другим поэтам, делал вид, что он издатель, переводчик и рассказчик. Зарифмовывал чужую прозу, давал обманные отсылки. “Странник” – вольное переложение прозаической книги английского проповедника Джона Беньяна, баллада “Родрик” восходит к испанским хроникам, “Альфонс садится на коня” – к роману “Рукопись, найденная в Сарагосе” графа Потоцкого. В “Подражании итальянскому” под покровом вольного перевода дан оригинальный текст о мнимом воскресении Иуды в аду. Целый цикл стихотворений “Песни западных славян” связан с книгой Мериме “Гузла”, и отчасти это стилизация, отчасти стихотворный перевод прозы, отчасти вольные переложения других поэтов. Судя по одной помете, Пушкин собирался встроить в этот цикл “Сказку о рыбаке и рыбке”, сыграв с читателем в прятки, уклонившись от авторства и как бы растворившись в вечности.
И все чаще в стихах возникал оплывающий, дымчатый образ покоя, обретенного во времени, а не в пространстве. В элегии, датированной сентябрем 1835-го, разговор с читателем не начинается и не кончается, он длится.
…Вновь я посетил[21]
Тот уголок земли, где я провел
Изгнанником два года незаметных.
Уж десять лет ушло с тех пор – и много
Переменилось в жизни для меня,
И сам, покорный общему закону
Переменился я – но здесь опять
Минувшее меня объемлет живо… <..>
Вот опальный домик
Где жил я с бедной нянею моей. <..>
Теперь младая роща разрослась,
Зеленая семья; [кусты] теснятся
[Под сенью их, как дети.] А в дали
Стоит один угрюмый их товарищ,
Как старый холостяк, и вкруг него
По-прежнему всё пусто.
Здравствуй, племя,
Младое, незнакомое! не я
Увижу твой могучий поздний возраст
Когда перерастешь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего. Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда
С приятельской беседы возвращаясь,
Веселых и приятных мыслей полон,
Пройдет он мимо вас во мраке ночи
И обо мне вспомянет.
Это строки настолько будут дороги для Пушкина, что он их процитирует в письме жене (видимо, в процессе работы над текстом) и в письме Нащокину. Причем соединит с мотивами письма Плетневу, отправленного после смерти Дельвига. И неожиданно помянет кавалергардов.
Нащокину:
Мое семейство умножается, растет, шумит около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и [смерти] старости нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую. Из этого следует, что мы хорошо сделали, что женились.
Жене:
В Михайловском нашел я все по-старому, кроме того, что нет уж в нем няни моей и что около знакомых старых сосен поднялась, во время моего отсутствия, молодая сосновая семья, на которую досадно мне смотреть, как иногда досадно мне видеть молодых кавалергардов на балах, на которых уже не пляшу.
Но кавалергарды думают иначе. Особенно те, чья внешность совпадает с описанием гадалки Александры Кирхгоф, которая в молодости предрекла Пушкину “изгнание на юг и на север, … его женитьбу и наконец преждевременную смерть, предупредивши, что должен ожидать ее от руки высокого белокурого человека”.
Пушкин (человек суеверный) не раз вспоминал о ее предсказаниях.