Написанное первой осенью расходится по двум темам: хаос жизни можно победить, обеспечив творческий порядок, но произволу Провидения лучше подчиниться, тогда становится возможным счастье. Вторая осень в Болдино посвящена другому. Как выдержать давление истории и можно ли надеяться на справедливость.

Начал Пушкин с материалов к Пугачёву, историко-публицистическому повествованию о беспощадном народном герое. Продолжил стихотворной повестью “Медный всадник”, на стыке современности и эпохи Петра Великого – об отношениях Империи и личности. А закруглил поэмой “Анджело”, о пределах закона и милости.

Что общего между этими сюжетами? Все они опрокинуты в историю, вымышленную или реальную, но ставят современные проблемы. Главная из которых – своя правда и своя неправда есть у личности и у державы, у монархии и у крестьянского восстания, у слишком доброго правителя и беспощадно твердого. Как сочетать “Оставь герою сердце” и величие?

Царь, не названный по имени, задумывает Петербург. Город прекрасен, но основан “под морем”; в нем регулярно происходят наводнения, во время одного из которых гибнет невеста героя. Что военному стратегу безразлично; его задача – прорубить окно в Европу.

Крестьянский вождь ведет за собой возмущенный народ, и отчасти он прав: с казаками обходились несправедливо, но теперь, по пути к справедливости, гибнут невинные люди, а в народе пробуждается зверство.

Предобрый старый Дук, который правит в одном из городов “Италии счастливой”, упускает рычаги правления и уходит (временно), чтобы молодой суровый Анджело навел упущенный порядок; Анджело наводит, но сам нарушает закон. Ну, или думает, что нарушает.

Трем героям – Петру, Пугачёву и Анджело – не хватает сердца. В “Истории Пугачёва” десятками приводятся примеры живодерства Пугачёва – всего того, что в разговоре с уральскими казаками Пушкин прямо назвал “его скотской жестокостью”. К Петру он пока относится иначе, но чуть позже в рукописях “Истории Петра” появятся свидетельства бессмысленной агрессии монарха. Анджело – твердокаменный законник, “с нахмуренным лицом и с волей непреклонной”; если бы безвольный старый Дук не вернулся, городу пришлось бы тяжко. Но те, кто им противостоит, сердечны, однако безвольны. И Дук, и Евгений, и анемичный царь, который “со славой правил” Россией в год страшного наводнения (1824). И Старик из сказки о рыбаке: он даже не пытается остановить старуху, и его безволие – одна из причин катастрофы.

Первая осень в Болдино дала нам размышления о счастье, вторая – о бессилье человечности. Безвластие ужасно, власть еще хуже. Она вторгается в обыденное существование, как творческая воля Петра вторглась в “мшистые, топкие берега” и породила грандиозную столицу – и страдания несчастного Евгения. А “незлобность” государя как моральный императив – слишком слабая опора для земной политики. При этом общество устроено несправедливо, попытка изменить его расклад напрасна, игра все равно пойдет “своим чередом”. Друзья ли декабристы попадут в Сибирь вслед за “веселым призраком свободы”, Пугачёв ли попытается сломить привычный ход истории, Дубровский ли попробует поднять домашний бунт, Германн ли решит перехватить тайну везения – итог один.

А там, за пределами Болдинской осени, один за другим возникают сюжеты, в которых сомнения доведены до стадии отчаяния. Мир ужасающе несправедлив, но любая попытка изменить порядок вещей ведет к еще большей несправедливости. Честного русского дворянина ставят в безвыходную ситуацию: подчиниться самодурству соседа Троекурова – значит лишиться чести, не подчиниться – лишиться средств к существованию, восстать – запустить маховик насилия и все равно ничего не добиться.

Первый же приказ восставшего Дубровского – поджечь дом, но открыть переднюю, чтобы успели спастись приказные чиновники, – не выполнен; Архип-кузнец втайне от барина запирает их, “окаянных”. Не по личной, душевной злобе (он тут же, рискуя собой, спасает из огня кошку) – просто в нем просыпается страшный инстинкт бунтовщика, над которым уже не властна воля барина – “начальника шайки”.

В “Пиковой даме” все будет еще безнадежнее.

Главные герои повести так или иначе вписаны в четыре круга.

В первом пребывают те, кто получил от жизни все – просто так, нипочему, не по заслугам. Это старая графиня, которой “ни за что” досталась тайна трех карт, а вместе с ней секрет счастливой жизни. Но также ее внук Томский – подчеркнуто безликий человек: он ни добр ни зол, ни умен ни глуп – но незаслуженно счастлив. И как везло его бабке, так везет и ему, так будет везти его детям и внукам. Достаточно уже того, что внук графини – князь. Если бы у нее были дочери, другое дело, но граф, женившись на княжне, остается графом; лишь заслуги перед государством, уровня Итальянского похода Суворова или подвигов Кутузова, могут принести княжеский титул.

Во втором круге – те, кто не получил от судьбы ничего. Но смирился, принял неизбежность, замер и награжден за это “компенсацией”. Такова Лизавета Ивановна, бедная воспитанница графини. Она претерпела от графини бесчисленные унижения, чуть было не попала в ловушку Германна, но в конце концов удержалась. И “за это” вышла замуж – и сама взяла воспитанницу. Жизнь описала круг, и началась новая спираль.

В третьем круге – игроки, люди горячечной страсти и ледяного расчета. Кто-то играет с судьбой, другие, как Чекалинский, эту судьбу олицетворяют, третьи просто ищут острых ощущений. Но никто не ставит целью с помощью карт победить несправедливость жизни, хотя в разговорах игроков такой мотив звучит.

А четвертая “группа” состоит из одного человека. Германн восстал против несправедливого миропорядка, когда одни всегда в избытке, а другие всегда в недостатке, попробовал выйти в “тузы” и проиграл все. Как старуха, пожелавшая, чтобы рыбка была у нее на посылках. В последней фразе повести (перед заключением) сказано: “игра пошла своим чередом”. Это противоречивая формула, потому что у азартной игры не может быть “череда”; она “обязана” быть непредсказуемой. Но формула эта подтверждена развязками главных линий.

Что же делать? Поправлять по мере сил несправедливую историю, миловать врагов, обеспечивать исключения из правил. Но системного выхода нет. Разве что в вечности. О религии Пушкин уже порою размышляет, но все-таки еще с опаской. Поэтому пока ему привычнее другой ответ, через поэзию.

В центре Болдинской осени 1833 года – двенадцать строф “отрывка”, названного “Осень”. Никакой отвлеченной философии, никакой конкретной политики – сплошная пейзажная живопись.

Поэт выбирает, но не систему власти и модель правления, а любимое время года. Оценивает, как партийные программы, преимущества и недостатки. И останавливается на днях “поздней осени”, которые “бранят обыкновенно”. Не потому, что это время объективно “лучше”, а потому что оно ближе ему лично. “Я” и “мир” уравнены в правах; есть единственный вид власти, который не содержит яда: власть быть самим собой.

Равновесие обеспечено творчеством; тишина вокруг “сладкая”, и воображение усыпляет “сладко” – словесный повтор подчеркивает эту гармонию:

Это частый мотив у Пушкина – на берегу пустынных волн стоит и Царь, замышляющий имперскую столицу, и Поэт, задумавший новые стихи (“Бежит он… / На берега пустынных волн”); разница в том, что царский замысел требует жертв, а поэтический – только личного выбора. Противопоставление может показаться наивным, но Пушкин из раза в раз, из коллизии в коллизию возвращается к нему.

Громада двинулась и рассекает волны.

xii

Плывет. Куда ж нам плыть?..…

……………

……………

Пушкин предпочел жанр отрывка, потому что поэтическая мысль находится в движении; остановившись, она умирает. Но это особое движение. От покоя к воле и обратно. Примерно через год Пушкин подхватит тему и создаст еще один отрывок, стихотворение “Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…”; считается, что оно не закончено.

Биографический подтекст тут будет очевиден: мечта о семейном покое в деревне, мечта о переезде из столицы на фоне постепенно обостряющихся отношений с царем. Связь с “Осенью” тоже понятна: повторяются одни и те же мотивы. Хорошо отказаться от бурных страстей ради деятельного вольного покоя; природа заменяет историю; пространство сжимается и расширяется в одно и то же время. И отличия вполне ясны: в “Осени” круговорот времен создает иллюзию бессмертия, а в “Пора, мой друг, пора…” первое же слово напоминает о власти времени и неизбежной смерти.

Смерть освобождает из плена истории, но и при жизни человек имеет право “чтить самого себя”, наслаждаться природой и искусством. Не свобода вообще, а свобода автономного существования становится пушкинским идеалом. Не будучи философом и не владея немецким в достаточной степени, он не погружался в глубины кантианства, ограничивался легкими, летучими трактовками. Но поэту этого достаточно, русский ум “не пророк, а угадчик”.

Через два года, в 1836-м, он вернется к этому мотиву: природное время освобождает нас от времени исторического, географическое пространство не совпадает с политическим, прагматика и красота несовместимы… И все это соединится в стихотворении “Из Пиндемонти”.

Но до него еще нужно дозреть.