В мемуарах современников читаем трогательные истории о восхищении читателей. Например, о том, как белой ночью 1833 года Пушкин шел из города на Черную речку, где они с женой в тот год снимали дачу. Возле Острова столкнулся с директором Ревельского театра, писателем и переводчиком Фридрихом Титцем, который начал разговор о поэзии. Дачники, катавшиеся на лодке, услышали пушкинский голос и хором затянули “Черную шаль”.

“Шаль”, разумеется, пели; “Прелестная дева ласкала меня…” – это предвестье шансона. Но популярность “серьезного” Пушкина падала. Журналист Надеждин уверял, что всем была видна “печальная лествица ощутительного упадания поэта”. Историк Погодин писал публицисту Шевырёву: “…его ругают наповал во всех почти журналах”. Белинский, восходящая звезда журнальной критики (который после смерти Пушкина напишет гениальный цикл статей о нем), говорил о печальном закате поэта. Ценили китч, презирали глубокие тексты. И не имели доступа к итоговым шедеврам: ни “Отцы пустынники”, ни великая “Осень”, ни “Из Пиндемонти”, ни “Странник”, ни “Туча”, ни “Когда за городом, задумчив, я брожу…”, ни “Вновь я посетил…”, ни другие стихи, по которым мы судим о Пушкине, не были известны современникам. Лежали в рукописях, если не считать опубликованные отрывки – незавершенные “Арап Петра Великого” и “Дубровский”; не прошел монаршую цензуру “Медный всадник”, ни малейших шансов напечатать “Сказку о попе и о работнике его Балде” не было. Из “Маленьких трагедий” была поставлена только одна – “Моцарт и Сальери” в Александринском театре, а “Каменный гость” даже и не напечатан.

И причина заключалась не в Пушкине лично. Снижался в целом интерес к тому, что делал пушкинский литературный круг. 1 января 1830-го начала выходить восьмиполосная “Литературная газета”, но уже в июне 1831-го она закрылась. Отчасти потому, что Пушкину, Оресту Сомову и Дельвигу не разрешили освещать политику и они проиграли Булгарину. Но только отчасти. Публике были непонятны пушкинские поэтические, этические, тематические решения.

Так, в мае 1830-го он напечатал в “Литературной газете” одну из лучших своих исторических элегий “К вельможе”, посвященную Николаю Юсупову, владельцу имения Архангельское. Сибарит, крепостник, сенатор, директор Оружейной палаты, богатейший московский аристократ, остроумный собеседник, Юсупов был известен не научными открытиями или политической карьерой, не творческими порывами или военными подвигами, а оргиями и “почти патологическим сладострастием” по выражению Вацуро. В доме хранились портреты трех сотен его любовниц; “кордебалет” по знаку хозяина сбрасывал одежды; при этом экономили на всем, топили печи опилками, из-за чего случился масштабный пожар. И, разумеется, секли провинившихся.

И вот такого-то героя Пушкин предложил своим читателям – не ради сатирического осмеяния, а почти любуясь “союзом ума и фурий” (пародия на “союз меча и лиры” в “Годунове”). И восхищаясь переменами судьбы: тут и Вольтер, и стихи Бомарше, Юсупову посвященные, и очистительная революция… Реакция публики оказалась предсказуемо-возмущенной? Почему Юсупов? Почему не адмирал Мордвинов или хотя бы Шишков?

Но Пушкин не пишет портрет (он соглашался, что Юсупов пуст) – он сочиняет образ. Ему нужен не деятель, не вершитель судеб, а самодостаточный русский барин, который прожил жизнь “по прихоти”, а не по приказу; его биография – набор впечатлений, а не свершений. Чины и награды доставались вельможе не по заслугам, а по законам судьбы. Ему оставалось только наблюдать.

Отыгрывая формулу “Цель поэзии – поэзия”, Пушкин говорит об искусстве жить для жизни. Сам лирический рассказчик лишен этого чувства покоя, он полностью принадлежит суете современности, но часы, проведенные у Вельможи, дают ему силы вернуться в изменчивую реальность.

Впрочем, и XVIII столетие, и посленаполеоновская современность здесь одинаково условны. А за декорациями спрятан настоящий Рим эпохи упадка, с которым Пушкин в 1830-е годы постоянно сравнивал свою эпоху. “Античный декаданс”, по выражению Вадима Вацуро, изображен в “Египетских ночах”, во многих прозаических набросках; об “александрийском” следе мы совсем недавно говорили.

Для публики же это было слишком сложно – и самодостаточность, и право жить для жизни, и параллель с упадком Рима; она считала это завихрениями литературной аристократии, которая казалась уходящей натурой.

Да она и уходила – физически. Умер Дельвиг; Пушкин был потрясен. Друзья умирали и раньше: давным-давно не стало лицеиста Корсакова, брата презираемого Дундука, после восстания повесили Рылеева. Но Пушкин не случайно написал 21 января 1831-го: “Вот первая смерть, мною оплаканная”. Первая – потому что ощущалась как предвестье собственной кончины. Встреча с “Грибоедом” двумя годами ранее вызвала смутные предчувствия, а теперь пришла пора прицельных размышлений.

В чем же Пушкин искал утешение? В утопии большой семьи, в идее родовой преемственности, в творчестве. Он писал Плетневу 22 июля 1831-го: “Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши – старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; а мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо”.

Но семья и писание книг обычно стыкуются плохо. Рождались дети, нужно было нанимать просторное жилье; он служил и обязан был являться на балы, а наряды стоили немало – Наталья Николаевна выбирала дорогие лавки. Историк финансов А. Белых, тщательно пересчитавший пушкинский бюджет, уточнял: “В конце декабря 1834 г. долг магазину Сихлер составляет 1000 руб., в первой половине 1835 г. – 3000 руб. В 1836 г. при подсчете долгов Пушкин записывает: Сихл. – 3500… Последний счет Сихлер оплатила Опека. Заметим, что магазин Сихлер был, конечно, не единственным местом, где Наталья Николаевна приобретала наряды”.

История пушкинских трат грустна. На момент внезапной смерти он оставался должен казначейству 43 333 рубля 33 копейки. Частным лицам – 97 596 рублей, в сумме 180 513 рублей 46 копеек. Много это или мало? Очень много. Реально ли было этот долг каким-то образом погасить, если бы не дуэль? Уехав в деревню, сократив траты и отказавшись от карт – возможно. В городе, тем более оставаясь при дворе, – нет. Прикидывая, сколько нужно будет тратить на семью, в 1831-м Пушкин предположил, что около 17 000 в год; в 1836-м он придет к выводу, что потрачено около 80 000. Петербург был ему не карману, и стихотворение “Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…” говорит не только о жизни и смерти, но также о денежном покое. И о финансовой воле.

Пушкин как помещик зарабатывал ничтожно мало, иногда вообще ничего; как чиновник получал неплохо, но пытался выскочить из бюрократической ловушки; как писатель до поры до времени получал приемлемые деньги. Но не сразу.

Один из последних документов, которые оставил Пушкин, – записка кредитору Карадыкину: “Вы застали меня врасплох, без гроша денег. Виноват – сейчас еду по моим должникам сбирать недоимки и, коли удастся, явлюся к Вам”. Комментаторы датируют записку широко: “Декабрь 1836 – январь (до 26) 1837 г.”. Дуэль состоялась 27 января.

Однако верно и обратное. Конфликт с читателем ранил, семья забирала энергию. Но и семья, и творчество давали радость выхода из внутреннего тупика. Даже если замыслы не удавалось воплотить, Пушкин был счастлив творческим процессом. Была остановлена работа над “Дубровским”, о трагической судьбе благородного разбойника и вызревании русского бунта, но тематический шлейф переброшен на “Капитанскую дочку”. В 1833-м создан “Медный всадник”, в 1834-м напечатана “Пиковая дама”. И Пушкин погружается в эпоху Пугачёва. Потому что у империи два лика, два крыла: созидание и разрушение, величие власти и слепая сила народа.

Попросив в 1833-м у государя отпуск, он выехал в многомесячную экспедицию по местам великого восстания. Бессмысленного, беспощадного, закономерного. Он едет через Нижний, Казань, Симбирск, Оренбург, беседует с пугачевцами и с их душителями, губернаторами и казаками, архивную работу восполняет настоящим “полевым исследованием”. И сразу после оренбургской экспедиции прибывает в Болдино. Надежды на взрывной успех, как в 1830-м, не оправдались, но в целом Пушкин поработал плодотворно.