И еще один литературный цикл сложился в Болдине: письма невесте, а позже – жене. Переписка началась немного раньше, летом; Пушкин сразу постарался выбрать верный тон, сочетать необходимое кокетство, воспитательный взгляд и открытость.
Я мало бываю в свете. Вас ждут там с нетерпением. Прекрасные дамы просят меня показать ваш портрет и не могут простить мне, что его у меня нет. Я утешаюсь тем, что часами простаиваю перед белокурой мадонной, похожей на вас как две капли воды; я бы купил ее, если бы она не стоила 40 000 рублей. Афанасию Николаевичу следовало бы выменять на нее негодную Бабушку, раз до сих пор ему не удалось ее перелить (по-французски).
Поучение обращается в шутку, насмешка чревата пафосом, домашнее послание становится закваской для сонета. Забавная история о том, что в книжном магазине Слёнина на Невском продается картина, “приписываемая Рафаэлю”, которая изображает “св. деву Марию с младенцем Иисусом”, и стоит она 40 000, – перерастает в почти религиозное стихотворение:
В простом углу моем, средь медленных трудов,
Одной картины я желал быть вечно зритель,
Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,
Пречистая и наш божественный Спаситель —
Она с величием, Он с разумом в очах —
Взирали, кроткие, во славе и в лучах,
Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.
Исполнились мои желания. Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.
Здесь, как в целом ряде пушкинских стихотворений той поры, служение возлюбленной, по выражению Ирины Сурат, “осознается… как особый религиозный путь, заменяющий путь традиционно-христианский”. Мечта о семье превращается в культ, со своей религиозной атрибутикой; все это сдобрено юмором, но не теряет глубины.
И письма в этом играют особую роль. В Болдине они становятся серьезней и печальней; с будущей женой приятно пошутить, но хочется поговорить на равных.
Мне только что сказали, что отсюда до Москвы устроено пять карантинов и в каждом из них мне придется провести две недели… Если что и может меня утешить, то это мудрость, с которой проложены дороги отсюда до Москвы; представьте себе, насыпи с обеих сторон, – ни канавы, ни стока для воды, отчего дорога становится ящиком с грязью, – зато пешеходы идут со всеми удобствами по совершенно сухим дорожкам и смеются над увязшими экипажами. <..>
Наша свадьба точно бежит от меня; и эта чума с ее карантинами – не отвратительнейшая ли эта насмешка, какую только могла придумать судьба? (по-французски).
Своими письмами невесте и жене Пушкин задает новый тип семейных отношений; эти письма – производство доверия. Можно обсуждать беременность, денежные проблемы, ревность, примирение, политику – что угодно. И поэтому при первой же возможности поэт переходит на русский язык. По-французски было переписываться проще, набор готовых риторических приемов шире; но когда общаешься по-русски, резко сокращается дистанция…
В конечном счете он навязывает Гончаровой образ двойственной патриархальности. Патриархальности – поскольку муж намного старше, образованней и опытнее; двойственной – потому что заставляет женщину быть самостоятельной. С поправкой на XIX век, когда представления о равенстве мужчин и женщин были совсем другими.
В феврале 1831-го в Москве состоится свадьба, которой по традиции предшествовал мальчишник; ближайшие друзья и давние приятели, от западника Вяземского до славянофила Ивана Киреевского и от Языкова до Баратынского стали свидетелями приступа тоски. По традиции после мальчишника поехали к цыганам, и знаменитая цыганка Таня спела:
Ах, матушка, что так в поле пыльно?
Государыня, что так пыльно?
Кони разыгралися… А чьи-то кони, чьи-то кони?
Кони Александра Сергеевича…
Таня вспоминала: “Пою я эту песню, а самой-то грустнехонько, чувствую и голосом то же передаю, и уж как быть, не знаю, глаз от струн не подыму… Как вдруг слышу, громко зарыдал Пушкин. Подняла я глаза, а он рукой за голову схватился, как ребенок плачет…”
Венчаться хотели в домовой церкви князя С. Голицына, но митрополит Московский Филарет не разрешил. Пушкины обвенчаются в Большом Вознесении на Никитской; то ли при обмене кольцами рука Александра Сергеевича дрогнула и он уронил кольцо, то ли с аналоя упали Евангелие и крест, но как человек суеверный он расстроился. А как человек влюбленный – постарался поскорей забыть о неприятном.
Первые несколько месяцев Пушкины проведут на Арбате (ныне дом 53), в пяти арендованных комнатах, а в мае через Петербург отправятся в Царское Село.
Жить бы и жить с молодой женой. Пушкин поначалу так и делает; Нащокину он сообщает с летней дачи: “мы здесь живем тихо и весело”. Но нет, политика берет свое. Счастье медового месяца отступает в прошлое, а страх большой европейской войны нарастает; следя за восстанием в Польше, Пушкин пишет о поляках печально знаменитые слова: “Их надобно задушить” (в письме Вяземскому от 1 июня 1831 года). Около 21 июля Бенкендорф доложил царю о пушкинской записке: Пушкин просит разрешить ему журнал и допустить до государственных архивов. И становится не просто официальным историографом, но биографом Петра Великого.
Пушкин-историк, подобно Гизо, хотел быть политиком слова. Подобно Карамзину, иметь влияние на государя, быть политиком дела. Подобно Крылову, выражать народный взгляд на вещи. В стране, где нет парламента и партий, миссия советчика важна. А История играет ту же роль, какая в демократической системе отведена электорату. Я могу адресоваться “народу”, чтобы разговаривать с царем на равных, а могу сказать, что за мной русская история, и попробуй мне возрази.
Что вышло из попытки перейти в официальные поэты, мы знаем; так что лучше продолжим семейный сюжет.