Обдумывая перспективу свадьбы с Гончаровой, Пушкин записал в альбом Елизаветы Ушаковой (сестры другой своей – несостоявшейся – невесты) имена многочисленных женщин, на которых обращал внимание, будучи холостяком[19]. Как бы подводя черту, прощаясь с темой. Имена разнес по двум колонкам; достоверно неизвестно, чем попадание в одну отличается от попадания в другую; разные высказывали предположения. И завершил карикатурным автопортретом в монашеском клобуке; поэта дразнит бес; насмешливая подпись гласит: “Не искушай (сай) меня без нужды”.

Публикаторы назвали список донжуанским, что свело его к поверхностному эросу, как поиски “утаенной любви” сводили все к биографическому основанию: увидел, полюбил, воспел. И начали искать прямые соответствия для каждого записанного имени, что иногда вело к успеху: нет сомнений, что Аглая, Калипсо, Пульхерия и Амалия – это Аглая Давыдова, Калипсо Полихрони, Пульхерия Варфоломей и Амалия Ризнич. Но вот упомянута Наталья Первая – и начинается гадание на гуще. То ли это Наталья Викторовна Кочубей, то ли актриса Наталья, то ли Наталья Степановна Апраксина, в замужестве Голицына, то ли горничная фрейлины Волконской. А Катерина Вторая – скорее всего, Карамзина, но может быть – и нет. Либо актриса Екатерина Семёнова, но это под вопросом. Настасья – до сих пор неизвестно кто (видимо, билетерша при зверинце); Катерина Третья, вероятно, – Екатерина Раевская (в замужестве Орлова).

Но если на одно имя имеется три претендентки, что нам дает такое знание? Уверенность, что Пушкин был невероятно влюбчив? Кто бы сомневался. Так что никакого донжуанского списка нет. А есть игривый и при этом символически нагруженный перечень имен, часть из которых предназначена к разгадке, а другая часть отправлена в туман: то ли было, то ли не было, гадайте. Пушкин шалит с Ушаковой, отвечает на “оленьи рога” ее сестры и дразнит, а в это время думает о будущем. Вот как строилась жизнь до сих пор, а теперь она будет другой.

И еще. Женитьба в пушкинское время – это сюжет не про счастье и тем более не про любовь. А про совместное ведение хозяйства, капитал, здоровое потомство. Пушкин мыслит предстоящий брак иначе – физически, материально и духовно.

На примитивном уровне – как избавление от эротических мучений. Тогдашняя жизнь холостого мужчины – это либо бесконечные романы с замужними женщинами, либо публичные дома с почти стопроцентным риском заразиться и подвергнуться лечению мышьяком и ртутью. В какой-то момент человек понимает, что хватит. Нужно жить по-другому.

На уровне материальном – как финансовую школу понимания; жена посвящена в расходы и доходы, вовлечена в принятие решений.

А на самой высокой ступени – он ищет новую модель взаимоотношений мужчины и женщины в тесных пределах семьи. Не однозвучную, односоставную (жена либо любовница, либо собеседница, либо друг, либо домоправительница), а сложную, разностороннюю. И-и-и-и-и. То, что позже он со смехом назовет “Мой идеал теперь – хозяйка <..> да щей горшок, да сам большой”. Составляя двухколонный список, он думает о том, чего лишится и что приобретет. И делает морально-метафизический выбор, а не только житейский.

В апреле 1830-го Пушкин писал будущей теще, Наталье Ивановне Гончаровой (по-французски): “Я полюбил ее [Натали], голова у меня закружилась, я сделал предложение, ваш ответ, при всей его неопределенности, на мгновение свел меня с ума; в ту же ночь я уехал в армию… какая-то непроизвольная тоска гнала меня из Москвы…

Сколько мук ожидало меня по возвращении! Ваше молчание, ваша холодность, та рассеянность и то безразличие, с какими приняла меня м-ль Натали… У меня не хватило мужества объясниться, – я уехал в Петербург в полном отчаянии”. Он пишет Гончаровой-старшей, но в реальности это разговор начистоту с самим собой. И он опять пророчит драму, разразившуюся через шесть лет: “…я могу надеяться возбудить со временем ее привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца. Но, будучи всегда окружена восхищением, поклонением, соблазнами, надолго ли сохранит она это спокойствие? … Бог мне свидетель, что я готов умереть за нее; но умереть для того, чтобы оставить ее блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа, – эта мысль для меня – ад”.

Параллельно он ведет переговоры о приданом: меркантильные предки невесты все-таки всучили бронзовую статую Екатерины Великой, память о визите императрицы в Полотняный Завод. Когда-то ее отливали в Берлине: “Артисты Берлинские работали: Мейер слепил, Маукиш отлил, Мельцер – отделал… 1788”. Три года везли по российским дорогам в имение Гончаровых, потом в Полотняный. А теперь за “медную бабушку”, как ее называл Пушкин, предлагали всего 7000 рублей; медь обошлась бы дороже. Но изображение императрицы не отправишь в плавильную печь без отмашки царя; Пушкин тщетно будет уговаривать правительство купить “прекрасное произведение искусства”. Перед помолвкой он получит обещание, что статуя пойдет “довеском” к имению в Нижегородской губернии. В итоге временно водрузит статую во дворе дома на Фурштатской улице, да там ее и оставит. Лишь в конце своей короткой жизни он сбудет “бабушку” за 3000 рублей, в два с половиной раза дешевле, чем предлагали с самого начала.

В мае 1830-го бессмысленный и унизительный торг завершился – и состоялась помолвка с Натальей Николаевной. Впереди – сияющая перспектива новой жизни, с преодолением терзающих противоречий, с отказом от холостых привычек, рядом с чистой и холодной красотой. Правда, осенью свадьба еще раз отложится – из-за холерных карантинов поэт застрянет в имении Болдино.

Гессен описывал его так: “Старый, потемневший барский дом, в котором жил поэт, небольшой, одноэтажный, с черным двором и службами… Кругом дома – пустырь: ни цветников, ни сада; вблизи только небольшой пруд, известный ныне под названием «Пильники», да два-три деревца, из которых до наших дней сохранилось разве одно – огромный могучий вяз… Из окон дома открывался унылый вид на соломенные крыши крестьянских изб”.

Ни старой няни, ни моложавых соседок, ни глуповатого милого Вульфа: тоска. В Москве осталась вожделенная невеста, но все дороги перекрыты, не объедешь. Однако Пушкин отличался удивительной способностью отталкиваться от обстоятельств и с головой погружаться в работу; чем невыносимее давление судьбы, тем сильнее творческий подъем. Поселившись в захудалом доме рядом с вотчинной конторой, Пушкин сочинил десятки гениальных текстов. Завершил “Евгения Онегина”, роман в стихах о непостижимой современности, придумал “Повести Белкина” и набросал “Историю села Горюхина”, о русском быте как фундаменте родной истории, а также написал “Маленькие трагедии” – об основаниях европейских и мировых.

Между сентябрем и декабрем создано множество лирических стихотворений. Безнадежных, как “Бесы”, трагических, но все же просветленных, как “Герой”, многослойных, подобно “Элегии” (“Безумных лет угасшее веселье”). Две сквозные темы тянутся сквозь болдинскую лирику, трагедии, прозу – мрак и счастье. Бесы надрывают сердце, пир во время чумы безысходен, Дон Гуан проваливается в ад, Моцарт отравлен, но поверх какофонии смерти все же слышится мелодия надежды. Возможно ли счастье? Рассеется ли мрак?

На это Пушкин отвечал по-разному – и в Болдине, и до, и после.

“На свете счастья нет, но есть покой и воля…” – будет позже сказано в послании “Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…”. В письме Онегина наоборот: “Я думал: вольность и покой / Замена счастью…” Татьяна, в свою очередь, скептична; в ее словах ни покоя, ни воли: “А счастье было так возможно, / Так близко…” А большинство развязок “Повестей Белкина” похожи на молитву и подсказку: пусть все-таки счастье случится, судьба улыбнется героям и автору…