По сути, это было заявление на выезд, попытка разрешенной эмиграции. Пушкин знал, что такое “тоска по чужбине”: даже не считая ранних разговоров с Чаадаевым, в которых смутно обсуждалась эмиграция, он обдумывал морской побег через Одессу за границу, потом тайно переписывался с Вульфом, который должен был устроить переезд из Дерпта (Тарту) в заграничную Европу, просил Жуковского устроить поездку “в чужие края”, чтобы вылечиться от аневризмы. Жуковский снова попался в ловушку и уговорил Мойера поехать в Михайловское. Аневризма сразу же прошла.

В мае 1826-го настала очередь Вяземского; ему было отправлено раздраженное письмо: “Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, англ‹ийские› журналы или парижские театры и ‹ – ›, то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-ой песне «Онегина» я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нем дарование приметно – услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится – ай да умница”.

Путешествие в Арзрум, каким оно предстанет в повести, было связано с мечтой о пересечении границы; не получается уехать за рубеж, так хотя бы постоять на чужой территории, пока ее не включили в Империю. Но куда бы поэт ни приехал, земли уже завоеваны. Постепенно повесть превратится в исповедь невыездного автора.

Смирившись, в 1830-е годы он будет проситься хотя бы в деревню (например, в июле 1835-го). Не на месяцы – на годы. Туда, где раб освобождается от рабства, не покидая внутренних пределов: “Давно, усталый раб, замыслил я побег / В обитель дальную трудов и чистых нег”. Но в январе 1830-го он все еще верил в легальный отъезд за границу.

“Покамест я еще не женат и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию. В случае же, если оно не будет мне разрешено, я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством” (по-французски).

Духовной миссией руководили монах и чиновник. Павел Львович Шиллинг фон Канштадт, неженатый дипломат из Ревеля, был низкорослым, очень полным и невероятно жизнерадостным. Разжалованный архимандрит Иакинф (Бичурин), один из первых русских синологов, был худощавее и выше. Он окитаился настолько, что глаза его сузились, кожа пожелтела, а православная окладистая борода превратилась в азиатскую бородку.

Выходец из бедной чувашской семьи, Бичурин принял вынужденный постриг, чтобы сделать карьеру в науке. Ученым он был настоящим, управленцем – посредственным: огромная территория русской духовной миссии в Пекине содержалась в беспорядке, в одном доносе утверждалось, что здание сдавалось под игорный дом, миссионеры вольно обращались с займами и закладами. А монахом – вовсе никудышным, поскольку ненавидел все церковное, не крестился, не постился и непонятно, верил ли во что-то христианское. Зато охотно предавался суетному острословию: “А что, хороши женщины в Китае?” – “Нет, мальчики лучше”. Бичурина лишали сана, заточали в Валаамский монастырь, но таких специалистов по Китаю больше не было, и ему прощали многое. Хотя лучше бы расстригли и дали место в Академии наук с казенным содержанием.

Пушкин и Шиллинг познакомились еще до южной ссылки, с Бичуриным встреча случилась в 1828-м. С Шиллингом было интересно говорить о физике – он разрабатывал электромагнитный телеграф, о восточных рукописях – он скупал старинные свитки. Местные китайцы и монголы верили в предсказание ламы о приезде иностранца, который принял буддизм и распространит его по всему миру. И считали Шиллинга воплощением Хубилгана. Во время экспедиции начнется настоящее паломничество в Кяхту, куда буддийские монахи будут привозить для Шиллинга древние свитки.

С Бичуриным Пушкин говорил о Конфуции, возможно, о “Китайском сироте” Вольтера, о знаменитом “Троесловии”, переведенном Иакинфом. И наверняка о странном, глинобитном городе Пекине, где располагалась миссия. И когда семейные дела опять притормозились, Пушкин попросился в Пекин. Однако в середине января он получил ответ от Бенкендорфа: “Его Императорское Величество не соизволил удовлетворить вашу просьбу о разрешении поехать в чужие края, полагая, что это слишком расстроит ваши денежные дела, а кроме того, отвлечет Вас от Ваших занятий. Желание ваше сопровождать наше посольство в Китай также не может быть осуществлено, потому что все входящие в него лица уже назначены и не могут быть заменены другими без уведомления о том Пекинского двора” (по-французски).

Роскошный сюжет оборвался. Хотя легко представить долгую поездку, споры с Иакинфом о влиянии христианства на нравы, в которых поэт-вольнолюбец и светский чиновник занимали бы сторону религии (во время путешествия в Арзрум Пушкин глубоко задумался о просветительском призвании Евангелия), а глава духовной миссии – противную сторону. Затяжное ожидание на пограничном пункте в Кяхте, незнакомая сибирская весна, пахнущая рыбьей чешуей. Жадные торговцы чаем, новые слова (“цыбик”), заунывные степи Монголии, душный Пекин. Напрасные попытки выучить китайский – захочет же автор “Онегина” в 1833-м вызубрить иврит, но дальше алфавита не продвинулся… Ясно, что поездка не на год, не на два, просто так вернуться невозможно. Не было бы свадьбы и дуэли, Болдинской осени и разочарования в Петре Великом, “Клеветников России”, где грозно поминается Китай, след несостоявшегося жизненного замысла:

Отъезд не состоялся. Состоялась свадьба.