Сосредоточившись на общем (Пушкин – проигравший идеолог и победивший поэт), мы поневоле забросили личное. И должны будем снова сместиться в 1820-е, когда он начал думать о семье как неизбежной и желанной цели, потому что смертельно устал от рассеянной жизни и убегал от собственного прошлого.

И чем ближе было расставание с холостяцким бытом, тем лихорадочней становились романы. В 1827-м оборвана связь с Анной Керн, хотя общение и продолжалось, но никуда не делись женщины с “пылающей душой” и “бурными страстями”, подобные графине Аграфене Фёдоровне Закревской. Смуглая, яркая, рослая, она сражала южной красотой и демонстративно вольным поведением. Вяземский называл ее “медной Венерой”, Пушкин (если “Портрет” действительно посвящен ей) – “беззаконной кометой”; Баратынский, который слишком близко знал ее в Финляндии, отзывался об эксцентрическом характере Закревской так: “Как Магдалина плачешь ты, / И как русалка ты хохочешь!” Она действительно манила по-русалочьи и щедро молилась.

Окружение Закревской сохранило множество преданий о ее поклонниках; Пушкину в этой любовной легенде отводилась роль вскипающего дикаря. Племянница Аграфены со слов тетки записала нечто вампирически-невероятное: “в гостях… он, ревнуя…, разозлился на нее и впустил ей в руку свои длинные ногти так глубоко, что показалась кровь…”

Вообще же, по выражению Ахматовой, 1828-й – самый разгульный год пушкинской жизни, беспорядочный, безудержный до полного отчаяния.

Поэт игриво объяснял благонамеренной Елизавете Хитрово по прозвищу “Лиза Голенькая” (причина – склонность к декольте), которая была старше на шестнадцать лет и поэтому его любовно опекала: “…я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки! С ними гораздо проще и удобнее. <..> Я по горло сыт интригами, чувствами, перепиской и т. д. и т. д.” (по-французски, между августом и октябрем 1828-го). За игривостью прячется горечь; горечь связана с опытом страсти, от которого Пушкин смертельно устал. И это не считая череды мимолетных влюбленностей – не путать с открытым пороком, платонической дружбой и флиртом. Ускользающие чувства волновали кровь, заставляли нервничать, дарили радость и не обязывали ни к чему. Ухаживание могло закончиться объяснением; объяснение – согласием на свадьбу, а могло зависнуть в некой неопределенности. Иногда “зависало” семейство невесты, что было неприятно, но терпимо, иногда несостоявшийся жених, который внезапно исчезал и вдруг заявлялся через долгое время. Тогда его ждал холодный прием.

Зимой 1827-го Пушкин навещал Екатерину Николаевну Ушакову, флиртовал, но предложения не делал. Потом исчез на полтора года, а когда опять явился к Ушаковым, получил заслуженную шпильку. По семейному преданию, узнав, что “Екатерина Николаевна помолвлена за князя Д-го”, Пушкин вскрикнул: “С чем же я-то остался?” И услышал в ответ: “С оленьими рогами”.

Укол был хорошо рассчитан: Екатерину Ушакову Пушкин променял на дочь президента Академии художеств Анну Оленину, девушку крепенькую, бодрую и смелую до дерзости; Пушкин называл Оленину “драгунчиком”. Восторга он в Анет не вызывал; она оценивала Пушкина даже резче, чем Долли Фикельмон. Ту хотя бы восхищали пушкинские речи, она признавала, что Пушкин “ведет беседу очаровательным образом – без претензий, с увлечением и огнем”. И лишь затем обжигала словесно: “невозможно быть более некрасивым – это смесь наружности обезьяны и тигра; он происходит от африканских предков – в цвете его лица заметна еще некоторая чернота и есть что-то дикое в его взгляде” (по-французски).

В описание подмешана доза расизма, но так тогда думали. Между прочим, у Пушкина были ярко-белые и безупречно ровные зубы, какие его конфиденткам не снились; он выбивался из стандартов русской красоты, однако смесью “обезьяны с тигром” не был. Но “драгунчик” снисхождения не знала. В дневнике Олениной, написанном от третьего лица, читаем: “Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. …ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью” (по-французски).

Но пушкинское правило “Чем меньше женщину мы любим, / Тем легче нравимся мы ей” сработало; на балу Анет “подошла и выбрала его на один из танцев; боязнь, что она будет осмеяна им, заставила ее опустить глаза и покраснеть, подходя к нему. <..> Предположение, что Пушкин мог принять ее за дуру, оскорбило ее, но она ответила просто и за весь остальной вечер уже не решалась выбрать его. …тогда он в свою очередь подошел выбрать ее исполнить фигуру, и она увидела его, приближающегося к ней”.

Они постепенно сближаются, тайно видятся в Летнем саду, чем робко нарушают правила эпохи, в полушутку поэт пишет на полях “Annette Pouchkine”, как бы примеряясь к роли супруга. Но следствие по делу о стихотворении “Андрей Шенье” вторгается в этот сюжет: отец Олениной был членом Госсовета и подписал постановление о надзоре. Скорей всего, он сообщил об этом Пушкину. После чего (считается) написано стихотворение “Предчувствие”:

Истина сильней царя, а ритм сильнее поэта. В любовном послании повторен ритмический рисунок, заданный стихами к няне, и после строк “Непреклонность и терпенье / Гордой юности моей” напрашивается привычный вопрос: “Где же кружка?” Но Пушкину сейчас не до забав; он все же сделал предложение Олениной, но мать заняла непримиримую позицию. Не только потому, что опасалась поднадзорных (им сочувствовали “по человечеству”, не разделяя политические взгляды), но и потому, что у нее имелись собственные планы. И чувство Анны распылилось в никуда.

От расставания остался след – не раз уже помянутое стихотворение “Я вас любил”. Но мы договорились, что не будем подменять литературу жизнью: как не было “утаенной любви” в южной ссылке, и при этом вся любовь была утаенной, как не было “гения чистой красоты” и “вавилонской блудницы”, а была реальная страдающая женщина и множество проекций ее образа, которые живут своей отдельной жизнью, – так все обмолвки об Олениной связаны не столько лично с ней, сколько со словесным следом от нее.

Не сумев растратить себя в эросе, смертельно устав от влюбленностей и разочаровавшись в бодрых “драгунчиках”, Пушкин выбрал новый план дальнейшей жизни. Традиционной и почти патриархальной. Выхолостив душу в 1828-м, он в 1829-м приступает к поискам избранницы, рядом с которой не страшно состариться и которая станет женой, собеседницей, другом. А поскольку в первой трети XIX века брак – пожизненное заключение, а он не хочет собственных измен и адюльтера, постольку Пушкин думает о внешности избранницы, ее характере, наивности и возрасте. Звучит по современным меркам жутковато, но Пушкину не хочется попасть в ловушку и повторить ужасный опыт тех семей, которые он сам и разрушал: хватит, наблюдал, участвовал. Он встает на позиции Пигмалиона; какой будет его Галатея, зависит во многом от него.

Этим объяснялось предварительное сватовство в конце апреля – начале мая 1829 года к небогатой, из посредственной семьи, но безумно красивой невесте. Молодой бонвиван Соллогуб так описывал Наталью Николаевну Гончарову: “Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, ее маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более, а кожа, глаза, зубы, уши! Да, это была настоящая красавица, и недаром все остальные, даже из самых прелестных женщин, меркли как-то при ее появлении. На вид всегда она была сдержанна до холодности и мало вообще говорила”.