Первая глава была посвящена тому, как складывались пушкинские противоречия и рождалась скрытая энергия развития. Вторая – тому, как Пушкин захотел влиять на государство и чем за это заплатил. В третьей речь пойдет о любви, но также о поэтике и политике; все это тесно связано. А для начала вернемся к тексту “Пира Петра Первого”: кое-что мы сознательно упустили.
В брошюрке 1831 года в подверст к пушкинским стихотворениям была напечатана “Старая песня на новый лад” Жуковского. Именно ее недобрый Вяземский обозвал “шинельными стихами”, и было за что:
Пробуждай, вражда, измену!
Подымай знамена, бунт!
Не прорвать вам нашу стену,
Наш железный Русский фрунт!
Видно, что Жуковский не особенно старается; он выбирает первые попавшиеся рифмы, быстро перещелкивает штампы: “Где вы? где вы? Строем станьте! / Просит боя Русский крик. / В стену слейтесь, тучей гряньте, / Грудь на грудь и штык на штык”. Это невозможно сравнивать с балладами, элегиями и лирикой, переложенной Жуковским “для немногих” – всем тем, что обеспечило ему место в истории литературы. Как будто пишут разные поэты; автор “Светланы” живой человек, автор “Старой песни на новый лад” – функция. Драматическое положение: судьба великого, но не богатого писателя; он совершил трагический размен – отдал в услужение свою социальную маску, чтобы ему не мешали жить уединенной жизнью сердца. А Пушкин пишет с полной отдачей. Но в целом прием узнаваемый, связь несомненна.
А через три года, в 1834-м, Жуковский по тому же лекалу скроил еще одну патриотическую песню, “Многолетие”:
Многи лета, многи лета,
Православный Русский Царь!
Дружно, громко песня эта
Пелась прадедами встарь.
Читатель “Пира Петра Первого” легко опознает летучий хорей, речевую маску простоватого рассказчика, песенный мотив и пафос народности. “Песни дружные гребцов” – фактически цитата из Жуковского; простецкое “в Питербурге-городке” перекликается с “многи лета, многи лета” на месте книжного “многая лета”, а “Православный Русский Царь” образует пару с “царем великим”…
Но зачем понадобился диалог с казенными стихами, поэтическую цену которым Пушкин заранее знает? Это же не “Двенадцать спящих дев”, не “Сельское кладбище”… Мы в недоумении, пока не замечаем, что цитаты из поэта-придворного переплетаются с цитатой из казненного поэта-декабриста. Не прекращая разговор с Жуковским, Пушкин начинает диалог с Рылеевым, чьи “Думы”, изданные в год восстания, оценивал невысоко. Но при этом делал исключение для “Петра Великого в Острогожске”, где изложен эпизод мирной встречи императора с Мазепой.
Где ж свидание с Мазепой
Дивный свету царь имел?
Где герою вождь свирепой
Клясться в искренности смел?
Там, где волны Острогощи
В Сосну тихую влились;
Где дубов сенистых рощи
Над потоком разрослись;
Где с отвагой молодецкой
Русский крымцев поражал;
Где напрасно Брюховецкой
Добрых граждан возмущал;
Где, плененный славы звуком,
Поседевший в битвах дед
Завещал кипящим внукам
Жажду воли и побед… <..>
Где, в стране благословенной,
Потонул в глуши садов
Городок уединенной
Острогожских козаков.
Снова летучий хорей, снова образ Петра, снова тема мира с будущим врагом, снова готовые формулы. У Пушкина: “В Питербурге-городке”, у Рылеева – “Городок уединенной”. У Рылеева – “Поседевший в битвах дед / Завещал кипящим внукам / Жажду воли и побед”. У Жуковского в “Старой песне на новый лад”: “Бились храбро наши деды; / Бьются храбро их сыны”. У Пушкина: “И пошел навстречу деда / Всей семьей наш юный флот, / И воинственные внуки / Стали в строй пред стариком…”
Но важна не параллель как таковая, не сочетание воинственной песни и примирительной баллады, а соединение стихов придворного поэта и думы друга-декабриста. В стихотворении, где речь идет о невыполненном долге царской милости.
И тут проявляется еще один литературный след – державинский.
В 1779-м (задержавшись на два года – Александр Первый родился в 1777-м) Державин написал оду “На рождение в Севере порфирородного отрока”:
Гении к нему слетели
В светлом облаке с небес;
Каждый гений к колыбели
Дар рожденному принес:
Тот принес ему гром в руки
Для предбудущих побед;
Тот художества, науки,
Украшающие свет… <..>
Но последний, добродетель
Зарождаючи в нем, рек:
“Будь страстей твоих владетель,
Будь на троне человек!”
Знакомый нам четырехстопный хорей, привычные риторические ходы, тема “человеческого” в государе, гуманизм как общий знаменатель для лояльных и гонимых, монархистов и республиканцев. Державин – общий учитель пушкинского поэтического поколения; его имя звучит как пароль, оно объединяет всех – Жуковского, Рылеева и Пушкина. Все родные, все свои, все связаны поэзией и разлучены политикой – и все когда-нибудь должны соединиться.
Конечно, это сладкозвучная утопия, но Пушкин не обманывал себя, читателей, историю и не указывал возможные пути для выхода из тупика. Он создавал пространство идеала, отделенное от политической реальности. Отказывался от властного соблазна и возвращался сам к себе – поэту радикального единства, свободной мысли и “чужого слова”, которое способно для любого стать “своим”.