Возможно, трещина между ними пошла еще до этого; в дружеской компании Уваров как-то заявил, что Пушкин “хвалится своим происхождением от негра Аннибала, которого продали в Кронштадте (Петру Великому) за бутылку рома!”. Узнав о том, Фаддей Булгарин напечатал в “Северной пчеле” заметку о неназванном поэте, черный предок которого был куплен шкипером за бутылку рому. Пушкин ответил на хамство “Моей родословной” (1830), направленной против Булгарина, но рикошетом задевшей и Уварова, чьего отца прозвали “Сенька-бандурист”, и жену, урожденную Разумовскую:

Но Уваров умел промолчать, если была нужда. А она была.

“Православие. Самодержавие. Народность” – красивая схема, но слишком отвлеченная, ей не хватает наглядных примеров. Вот вам Пушкин, бывший враг монархии, находившийся под западным влиянием, но благодаря Уварову признавший ошибки. Он стал певцом гуманистического самодержавия и потому вознагражден поддержкой. Будущий министр знает о проблемах пушкинской “Литературной газеты”, которая дышит на ладан; он готов ей помочь; при этом мягко направит пушкинскую мысль – и предъявит царю “другого Пушкина”.

И будешь ты у меня на посылках…

Остается уговорить Пушкина. Уваров просит Филиппа Вигеля оказать посредничество. Остроумно-злобный Вигель принимает поручение и в летнем письме 1831 года (по-французски) практически прямым текстом сообщает поэту, что Уварову будет предложена серьезная должность и что Сергей Семёнович хочет использовать мечту поэта о газете для полного и безоговорочного подчинения. Кому? Царю. Но обязательно через Уварова. Как Бенкендорф когда-то аккуратно предлагал действовать через него, и только: “Он очень хочет, чтобы вы пришли к нему, но желал бы, для большей верности, чтобы вы написали ему и попросили принять вас и назначить час и день, вы получите быстрый и удовлетворительный ответ”.

Оферта звучит оскорбительно. Просить назначить час приема… Кого просить? Уварова? Отпрыска Сеньки-бандуриста? Понятно, что реакция не воспоследовала.

Не дождавшись пушкинских прошений, Уваров делает еще одну попытку и через князя Михаила Дондукова-Корсакова посылает Пушкину свой перевод “Клеветников России” на французский, характеризуя пушкинскую оду: “истинно народные стихи”. В устах Уварова не просто похвала, но сертификат на соответствие “народности”, приглашение работать на триаду.

Пушкин отвечает 21 октября. “Стихи мои послужили Вам простою темою для развития гениальной фантазии. Мне остается от сердца Вас благодарить за внимание мне оказанное, и за силу и полноту мыслей, великодушно мне присвоенных Вами”. Чего здесь больше, язвительности или равнодушной вежливости? Гениальная фантазия, великодушно присвоили мне свои мысли… Про возможность общих действий нет ни слова. А летом 1832-го мимо Уварова он получает разрешение на издание газеты; Уваров “оскорблен, что разрешение ему дано через министра внутренних дел, а не его министерством” (формулировка Вацуро и Гиллельсона). Однако демонстрирует любезность. 27 сентября 1832-го чиновник пригласил поэта в Московский императорский университет и лично представил студентам. 3 декабря провел Пушкина в Российскую академию, на первое же освободившееся кресло, как когда-то ему обещал. Семейство Пушкиных бывало в уваровском доме.

Но взаимная ненависть росла.

Вскоре Уваров стал председателем Главного управления цензуры, а председателем Санкт-Петербургского цензурного комитета – его клеврет, Дондуков-Корсаков. Но уже с 1832-го Уваров “будет добиваться, чтобы ни одна строка Пушкина не выходила в печать без санкции его министерства”.