Зачем все это было нужно Николаю, более или менее понятно. А Пушкину игра в идеологию зачем? До сих пор он исходил из правила: писатель может содействовать власти, как делал Ломоносов, испытывать ее гонения, как Радищев, быть частью системы, как Державин, но не его призвание ее обслуживать. А во второй половине 1820-х и в первой половине 1830-х попробовал соединить привычный скепсис – и политический энтузиазм.
Если попытаться кратко описать логику его рассуждений, то члены партии шестисотлетнего дворянства могут вступиться за устои, которые действительно дали трещину. При одном-единственном условии: родовитое дворянство должно иметь необсуждаемое право частной жизни, гарантии ее неприкосновенности. Тогда оно смягчит самовластие этикой, пропитает гуманностью, подхватит и усилит параллель между основателем империи и нынешним царем. Об этом Пушкин в 1820-е и начале 1830-х годов пишет постоянно: “Стансы”, “Друзьям”, “Герой”, “Арап Петра Великого”, “Полтава”, “Медный всадник”.
А Николай, который сам же и наметил эту параллель в самом начале своего мучительного царствования, внимательно и холодно следил за траекторией пушкинской мысли. Летом 1831-го случился разговор, сопоставимый по значению с беседой 8 сентября 1826-го. Если верить легендарному рассказу фрейлины Александры Смирновой-Россет, поэт и царь повстречались во время прогулки; царь как бы между делом сообщил, что хотел бы забрать из Голландии домик Петра и восстановить его в России. Пушкин среагировал мгновенно: при этом домике готов быть дворником. Зачем же дворником, если можно стать придворником и написать историю Петра? В статусе официального историографа.
Только два писателя за всю историю России получали этот статус, князь Щербатов и Карамзин; звание историографа для литератора – все равно что звание фельдмаршала для полководца. А написать историю Петра значило не просто изучить громоздкий материал, изложить канву поворотных событий, но фактически создать имперскую идеологию. Скроить ее из ткани прошлого, как Сергей Уваров конструировал ее на базе современности; оба сохраняли “порядок вещей”.
Пушкин займет эту должность летом 1831-го. Злобный министр Нессельроде выделит ему каморку в Государственном архиве, куда Пушкин будет ходить пешком и получать почти физическое удовольствие от работы с подлинными документами. Но очень скоро выяснятся три неприятных обстоятельства. Во-первых, Пушкин увлечется новой темой, и рядом с успешным зачинателем Империи в пушкинских тетрадях возникнет неудачный разрушитель – Пугачёв. И перетянет на себя энергию замысла. Во-вторых, по мере погружения в работу, году примерно к 1834-му, Пушкин сделает ужасное открытие: реальный Пётр немыслимо далек от идеала; беспробудный пьяница и самодур обладал гениальным чутьем и невероятным трудолюбием; но из этого официальную биографию построить трудно.
Было нечто третье, совсем уже катастрофическое. Пушкину хватало знаний о Петре, чтобы сочинять стихи и даже прозу; в 1828-м он пишет поэму “Полтава” с ее знаменитым: “лик его ужасен” – “он прекрасен”, сочиняет роман о петровской эпохе, которому публикаторы дадут название “Арап Петра Великого”. Но для научно-политической задачи знаний было недостаточно. Он не успевал начитывать ученую литературу; даже карамзинский ледяной систематизм – и тот потребовал долгих лет для освоения архивных материалов, а Пушкин с его подъемами и спадами оказался в тяжком положении. До 1835-го он делал все, что мог, наращивал скорость и объем работы и все равно отставал от плана. Попробовал вовлечь в свою работу профессионального историка и архивиста Михаила Погодина – сорвалось; попытался выскочить из должности, как выскакивают из неоплатных долгов, – не получилось.
Когда дойдем до финальной дуэли, вспомним об этом. Пока же на дворе 1832-й. Два конкурента, которые в ближайшее время станут врагами, не сговариваясь, прорабатывают идеологию державы. Один, готовый занять министерский кабинет, опирается на “Энциклопедию”, на немецких романтиков, русских масонов. Другой – с интересом читает многочисленные документы, изучает книги из библиотеки Вольтера, выкупленной Екатериной. Уваров чувствует себя прекрасно: он занят делом, к которому всегда был призван. Пушкин тоже увлечен, но пребывает в крайнем напряжении. Поэзия зовет его “На берега пустынных волн, / В широкошумные дубровы”, где можно жить, “усовершенствуя плоды любимых дум”, а не применять готовые инструкции. А он упрямо движется чужой дорогой, не отказываясь при этом от своей.