Отложим важные события – неудачную попытку оказаться в действующей армии (1828) и вполне удавшееся путешествие в Арзрум (1829) – турецкую крепость, завоеванную русскими. Обогнем Болдинскую осень и разговор о завершении разгульной жизни. Скажем только, что на переломе от 1820-х к 1830-м у Пушкина наметилась еще одна сквозная тема: он постоянно думает о том, что совсем необязательно взывать к оружию, если можно проповедовать гуманность – и удобство, которое снижает склонность к героизму. Самовар, внедренный в обиход Востока, даст империи гораздо больше, чем двуглавый орел и Ермолов с Котляревским вместе взятые. И эта тема – милости хочу, а не жертвы – плохо стыковалась с пафосом идеологии.
В 1829–1830-м Пушкин набросает поэму “Тазит”, главный герой которой – сын черкесского вождя, воспитанный в Чечне, – нарушает местные традиции: уходит созерцать “природы красоты”, не отбирает у тифлисского армянина товары, не тащит на аркане беглого раба, не мстит за смерть брата, поскольку враг был один, изранен, брошен. То есть в нем сердце сильнее обычая. Отец, старый Гасуб, возмущен:
Поди ты прочь – ты мне не сын,
Ты не чеченец – ты старуха,
Ты трус, ты раб, ты армянин.
Будь проклят мной! поди – чтоб слуха
Никто о робком не имел… <..>
Чтоб дети русских деревень
Тебя веревкою поймали
И, как волчонка, затерзали —
Чтоб ты… Беги… беги скорей!
Не оскверняй моих очей!
Согласно пушкинскому замыслу, Тазит должен принять христианство – и разорвать с родной традицией. Месть неприемлема. Наслаждение убийством недоступно. Прощение – знак торжества. Здесь Пушкин отвечает сам себе – на коллизии “Кавказского пленника”, на развязку “Бахчисарайского фонтана”. Мощи победительного оружия в “Тазите” противопоставлено побеждающее бессилие христианской веры. Все это интересует Пушкина скорее философски и сюжетно; он пока далек от собственного религиозного опыта. Но в целом его разворот очевиден.
При этом жизнь распорядилась так, что через несколько лет Пушкин напечатает в “Современнике” документальную повесть “Долина Ажитугай” черкесского офицера русской армии Султана Казы-Гирея. И напишет послесловие. “Мы ни одного слова не хотели переменить в предлагаемом отрывке… Султан Казы-Гирей (потомок крымских Гиреев), видевший вблизи роскошную образованность, остался верен привычкам и преданиям наследственным, как русский офицер помнит чувства ненависти к России, волновавшие его отроческое сердце; как, наконец, магометанин с глубокой думою смотрит на крест, эту хоругвь Европы и просвещения”.