8 сентября 1826 года Пушкин сделал неизбежный шаг навстречу власти, и первое, в чем пришлось убедиться: цари обещают одно, а псари понимают другое. Как только Николай уедет из Москвы, Пушкину доставят письмо Александра Христофоровича Бенкендорфа, шефа жандармов и главного начальника Третьего отделения. Дата – 30 сентября.

“Я ожидал прихода вашего, чтоб объявить Высочайшую волю по просьбе вашей, но отправляясь теперь в С. Петербург и не надеясь видеть здесь, честь имею уведомить, что Государь Император не только не запрещает приезда вам в столицу, но предоставляет совершенно на вашу волю с тем только, чтобы предварительно испрашивали разрешения чрез письмо”.

Александр Христофорович не был прирожденным интриганом; он начинал как полковой военный, участвовал в нескольких войнах; став флигель-адъютантом Александра Первого, не выполнил приказ о подавлении мужицкого бунта, а доложил, что крестьяне по-своему правы. В 1812-м возглавлял летучий отряд. После ухода Наполеона из Москвы был комендантом сожженного города. Портрет работы Дж. Доу, написанный для галереи героев Отечественной войны, знакомит зрителя с умным чиновником в мундире генерал-адъютанта. Большеголовый, сдержанный. Высокий лоб с залысиной, во всем облике – готовность выполнить суровый долг. Грибоедов приводил Бенкендорфа в пример самоотверженной смелости: во время петербургского наводнения 1824 года тот сбросил мундир и (начало ноября!) вплавь отправился за лодкой, чтобы спасать пострадавших. С Николаем Бенкендорф сблизился в процессе следствия по делу декабристов; план создания высшей полиции был им представлен в апреле 1826-го и оказался по-своему разумен.

Однако в нем жил бюрократический инстинкт. Намек в письме звучал прозрачно, даже слишком. Во-первых, могли бы зайти, поклониться; Вам государь благоволит, но есть неформальные связи. Во-вторых, Вам позволено передавать письма и сочинения напрямую, но взвесьте как следует, стоит ли. “…Сочинения ваши, так и письма можете для представления Его Величеству доставлять ко мне; но впрочем от вас зависит и прямо адресовать на Высочайшее имя”.

Напрямую. Но через меня.

Именно Бенкендорф довел до Пушкина желание царя: представь записку о народном воспитании. Поэт затянет с ответом до неприличия – так что Бенкендорф начнет сердиться, с ним придется объясняться, а в записке открыто признать, что тема совсем не его.

Когда-то Пушкин использовал “чужой язык” друзей, потом осваивал “чужой язык” фольклора, а теперь перешел на язык Бенкендорфа… В записке поминаются времена, когда “молодые люди занимались только военною службою”, а литература была просто художеством. Но под влиянием Запада, после походов в Европу, “либеральные идеи” стали “необходимой вывеской хорошего воспитания”, а литература превратилась в “пасквили на правительство и возмутительные песни”. От “пагубного влияния чужеземного идеологизма” рукой подать до тайных обществ и “кровавых” и “безумных” заговоров. Вывод: надо заниматься воспитанием.

“Пасквили на правительство”, “возмутительные песни”, “чужеземный идеологизм”… Это звучит как пародия на главного литературного врага – Булгарина, с которым Пушкин в ближайшее время схлестнется. Но есть в записке личное начало. В первую очередь скептические мысли о “силе вещей”, на которой основана “необъятная сила правительства”. “Либеральное” поколение не захотело с этим считаться – за что и поплатилось.

Но что же такое “сила вещей”? В записке нет определения. Однако в конце 1825 года Пушкин сочинил поэму “Граф Нулин”, которая предельно четко отвечала на поставленный вопрос.

Муж главной героини Натальи Павловны отправляется на помещичью охоту. Возможность измены предусмотрена первой же строчкой: “Пора, пора! рога трубят…” Она восходит к поэме рябого Ивана Ивановича Дмитриева (“арапчик да не рябчик”) “Модная жена”: “Муж, в двери выставя расцветшие два рога…” Тема адюльтера подхвачена в ехидном вопросе: “А что же делает супруга / Одна в отсутствии супруга?” Но несмотря на скуку, Наталья Павловна ведет себя безупречно. Кажется, что наши сюжетные ожидания обмануты.

Тут в действие вторгается антигерой, граф Нулин. Вместе с французским слугой Picard'oм он возвращается из “чужих краев”, где разжился модными идеями. Идеи эти изложены в богохульной песне Беранже и “ужасной” книжке “Гизота”: французский публицист и политик Гизо отстаивал идею особой европейской цивилизации с Францией во главе; в это время он был также проповедником расширения гражданских прав и свобод.

На подъезде к имению Натальи Павловны коляска перевернулась, и Нулин, повредивший ногу, получает шанс остаться в доме. Охромевший путешественник яростно хулит “Святую Русь”. Он словно бы сошел со страниц записки “О народном воспитании”, в его дорожной библиотеке – пасквиль на правительство и возмутительные песни. Как носитель чужеземного идеологизма он просто обязан соблазнить Наталью Павловну, именины которой приходятся на день Бородина. Потому что это значит соблазнить Россию. Но получает звонкую пощечину и бежит от крошечного шпица. Напрашивается вывод: патриархальная Святая Русь, которую ругает Нулин и которую “хранит” Наталья Павловна, держится на верности, морали и устоях. На русском “порядке вещей”.

Однако все как раз наоборот: Русь несокрушима потому, что не вполне “святая” и даже вполне грешная. Но грехи ее – домашние, укорененные, привычные. Сила вещей – вне морали. Рога трубят без остановки; служанка Натальи Павловны “Порою с барином шалит, / Порой на барина кричит”, а сама Наташа изменяет в пределах традиции, в соответствии с правилами нарушения правил:

Ужасная книжка Гизо не сработает, Беранже проиграет, монархия устоит, поскольку живая традиция, “сила вещей” – лучшее лекарство от революций. Через пять лет, в 1830-м, Пушкин напишет “Заметку о «Графе Нулине»”, где прямо столкнет события Сенатской площади со своим кокетливым сюжетом. “В конце 1825 года находился я в деревне. <..> Я имею привычку на моих бумагах выставлять год и число. Гр. Нулин писан <?> 13 и 14 дек.<абря>. – Бывают странные сближения”.

Но вернемся к записке. Прочитав и скорее одобрив ее содержание, Бенкендорф передал бумагу Николаю; царь написал по-французски: “Посмотрю, что это такое”.

Посмотрел. Сделал множество помет. Как заметил тот же Эйдельман, главный пушкинский посыл, ради которого тот шел на компромиссы, не вызвал никакой реакции. Ни одобрения, ни возмущения. “Политические изменения, вынужденные у других народов силою обстоятельств и долговременным приготовлением, вдруг сделались у нас предметом замыслов и злонамеренных усилий”. Николай не поддержал и версию о западном влиянии как главной причине восстания; он знал из допросов, что “нет основательных причин питать сии подозрения” (Д.Н. Блудов). Не одобрил царь и пушкинский намек на зарубежные походы русской армии, и пассаж о “братьях, друзьях, товарищах погибших”. Абзац о просвещении из рокового Манифеста дважды сопровожден вопросом. Рядом с именем Николая Тургенева, за которого вступается поэт, два вопроса, о самоуправлении кадет тоже два, о запрете телесных наказаний два, о нерассмотрении доносов “со стороны” один… Рядом с абзацем про историю вообще десять!

??????????

Царь ожидал продуманной идеологии консерватизма. Общедоступной, действенной и обаятельной. Как человек неглупый, но незамысловатый, он верил в простые решения. Революция во Франции держалась на словах: “Свобода, Равенство, Братство”. Стало быть, и защититься можно от нее словами. Требовалось магическое заклинание, а поэт представил рассуждение. Переусложнил задачу.