Ради возвращения из ссылки писатель не пойдет на жертву репутацией, а ради свободы “творенью” переступит через многое. Потому что главное, если не единственное, что для него имеет смысл и статус, – творчество, пророческое по призванию:
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал…
Горизонталь совместилась с вертикалью, все уровни телесности преобразились, от подводного хода “гад морских” до прозябанья “дольней лозы”, жизнь уподобилась смерти, а смерть заранее побеждена, в ней навсегда укоренилось воскресение…
Правда, сохранились смутные сведения о том, что Пушкин задумывал цикл из нескольких “Пророков”. И что было среди них четверостишие “Восстань, восстань, пророк России, / В позорны ризы облекись, / Иди, и с вервием на вые / К у. г. явись”. Но, во-первых, это явный китч (“позорны ризы”, “вервие на вые”, непонятное сокращение “у. г.”, которое читают как “убийца гнусный”). Во-вторых, рукописи мы не имеем, цикл, если даже он был, не сохранился, а “Пророк” – вот он, перед нами. В нем поэтическое призвание поставлено выше политической прагматики и религиозного назидания. Стихи великолепно бесполезны, их никто не сможет применить для утверждения (любой) идеологии. Дарование есть поручение, а не техзадание и не инструкция по применению; дар отдан поэту, и ему решать, как следует распорядиться талантом.
Избранничество предполагает полную свободу, а полная свобода – столь же полное одиночество. Как будет сказано в стихотворении 1830 года, “Ты царь: живи один”. И во второй половине 1820-х годов этот мотив звучит все отчетливей. Пушкин пишет “Поэта” (1827), “Поэта и толпу”, (1828), “Поэту” (1830), он густо заселяет пространство документальной повести “Путешествие в Арзрум” (1835) образами всяческих поэтов: тут и покойный поэт-дипломат Грибоедов, и уморительный восточный дервиш, и утонченный придворный поэт, и сам автор, отраженный в этих разнородных зеркалах. Поэт может быть свободен от заказа. Но как преодолеть зависимость от вдохновения? Этой проблеме посвящены “Египетские ночи”, где поэт-аристократ помогает гениальному собрату-импровизатору. И на разные лады Пушкин повторяет: поэзия существует не для служения царю, державе или церкви, не для удобства просвещения или тирана – она самодостаточна.
В стихотворении “Чернь” (1828), переименованном в “Поэта и толпу” читаем:
И толковала чернь тупая:
“Зачем так звучно он поет?
Напрасно ухо поражая,
К какой он цели нас ведет? <..>
Как ветер песнь его свободна,
Зато как ветер и бесплодна:
Какая польза нам от ней?
Поэт
Молчи, бессмысленный народ,
Поденщик, раб нужды, забот!
Несносен мне твой ропот дерзкий,
Ты червь земли, не сын небес;
Тебе бы пользы все – на вес
Кумир ты ценишь Бельведерский. <..>
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.
Неслучайно после возвращения из ссылки Пушкин сблизился с московским кругом почитателей туманного поэта Веневитинова. Кто-то из них входил в самораспустившееся Общество Любомудрия (1823–1825), кто-то принадлежал к московским “архивным юношам”: так называли служивших в архиве Коллегии иностранных дел; кто-то был и архивным юношей, и любомудром. Они охотно погружались в немецкий идеализм – как писатель и композитор Владимир Одоевский. Искали национальные начала, как будущий славянофил Иван Киреевский и близкий к любомудрам Шевырёв.
С позиций пушкинской стилистики они казались слишком отвлеченными и, так сказать, расфокусированными, однако Пушкину нужны были друзья второго круга в замену выпавшего декабристского звена. А на эту роль они годились. Первый круг – Жуковский, Вяземский, Дельвиг, Баратынский, Пущин, Кюхля, Александр Тургенев, Чаадаев – определился раз и навсегда; близкими друзьями были “Воиныч” Нащокин, великий переводчик “Илиады” Гнедич, брат Лёвушка, в последние годы – словарный гений Даль. Имелись многочисленные приятели – от Вульфа до Никиты Всеволожского. А второй круг (Рылеев, Бестужев…) распался; нужно было его заново сформировать. Затяжное пребывание в Москве позволило устроить долгие смотрины, тем более что многие из москвичей принадлежали к следующему поколению, а это было для Пушкина важно. И еще важнее – что у них имелся собственный журнал “Московский вестник”.
В конце концов особой дружбы с ними не получится – исключая разве что Одоевского; полномочным представителем новых литературных поколений станет для Пушкина Гоголь, к нему приверстает себя Соллогуб, в журнале “Современник” Пушкин напечатает тетрадь “Стихотворений, присланных из Германии” и откроет для себя и для публики Тютчева…
Но теперь неприятный вопрос: как с этим соотносится записка “О народном воспитании”, составленная Пушкиным по просьбе государя? Прагматическая, служебная, назидательная. И содержащая посылы, опасные для личной автономии. Ответ: он вступил в очередное противоречие. Между литературными задачами и политическими устремлениями.