Встреча с новым государем состоялась 8 сентября 1826 года. Пушкина доставили в Москву; из канцелярии дежурного генерала Главного штаба привезли в Чудов дворец. Поэт предстал перед царем – пропахший лошадьми, в дорожной грязи и пуху от покрывала и подушек.

Николай сидел в огромном выстуженном кабинете. За окном градусов 6–7. Был разожжен камин, но собеседники мерзли. Пушкин встал спиной к огню; ему было одновременно и холодно, и жарко. Что отвечало настрою беседы, ход которой некогда восстановил выдающийся историк Натан Эйдельман. Если коротко, то Пушкин признал, что был бы на Сенатской площади, окажись он в те дни в Петербурге, но оправдался долгом дружбы, понятиями чести. В ответ молодой государь заявил: пиши свободно, я сам буду твоим цензором.

Была проявлена взаимная готовность слышать доводы “противной стороны”: поэт ссылается на то, что близко полковому офицеру, а царь на то, что важно для писателя. При этом у каждого имелся интерес. Николаю нужно было перебить эффект Сенатской площади, Следственной комиссии и кронверка Петропавловской крепости; ему пришлось стрелять, сажать, раскалывать дворянство, вешать, а теперь он мог сослаться на врага, добровольно перешедшего в союзники. “Вот, смотрите, Пушкин принял нашу логику; будьте, как Пушкин”. Задача автора “Онегина” была иной: вернуться в столицы, заново построить отношения с Дворцом, обеспечить себе право публикаций. И при этом не попасть в зависимость. Переговорная позиция царя: ты будешь очищен от всех подозрений, я лично стану твоим цензором, а это есть предел свободы для писателя в России. Переговорная позиция поэта: я готов оказывать влияние на трон, поддерживать царя публично, быть лояльным, но прислуживаться не стану.

С позиций XXI столетия сделка кажется двусмысленной, а цена уступок слишком разной. Монарх всего лишь отменяет некоторые ограничения, а Пушкин – отдает себя. Он вынужден вести моральный торг с политиком, который подписал приговор Рылееву, арестовал Кюхлю, Пущина, Бестужева, не позволит вернуться в Россию Тургеневу. Вскоре после московской встречи будет набросан рисунок: силуэты повешенных, подпись “И я бы мог как шут ви<сеть>..” Но сцена в Чудовом дворце не оставляла места для ремарки “Пушкин безмолвствует”. Только “Да здравствует царь Николай Павлович!”. И Пушкин, по сути, ее произнес.

Но это – с нашей точки зрения. По тогдашним меркам царь предлагал хороший вариант. Даже пушкинский симпатизант и (после подавления Польского восстания) непримиримый критик Адам Мицкевич напишет в некрологе Пушкину: “Это был первый случай, когда русский царь говорил с одним из своих подданных о литературе! Он поощрял поэта к продолжению творчества, он позволил ему даже печатать все, что ему угодно, не обращаясь за разрешением к цензуре”. И это сказано после крайне вызывающего стихотворения Мицкевича “Друзьям-москалям”! И не менее суровой поэмы “Дзяды”. И пушкинского сильного ответа в “Медном всаднике”. О “Клеветниках России” и не говорим.