Царь хорошо подготовился к сентябрьской встрече. Он обладал практическим умом и догадался о скрытом конфликте поэта с оппозиционными друзьями, поэтому точно выбрал тактику перехвата. Мы же с высот политики спустимся на уровень местоимений: простейшие элементы формы о многом умеют сказать.

В первом послании Чаадаеву Пушкин писал: “…Но в нас горит еще желанье, / <..> / Отчизны внемлем призыванье. / Мы ждем с томленьем упованья / Минуты вольности святой, / <..> / Мой друг, отчизне посвятим / Души прекрасные порывы! / Товарищ, верь: взойдет она, / Звезда пленительного счастья, / Россия вспрянет ото сна, / И на обломках самовластья / Напишут наши имена!”

Никаких обособленных “я”, никаких отчужденных “они”. Объединенные дружеством “мы”, “нас”, “мой”. И некая “она”, звезда пленительного счастья, которой предстоит взойти на российском небосводе. Вифлеемская ли это звезда или какая другая, кто знает. Главное, она появится. И в этом едины поэт и его адресат.

До разделения и обособления еще не дошло. Но уже в “Сеятеле”, трезвом до ледяного скепсиса, поэт отделен от народа. Здесь непредставимо общее “мы”; исключительно “я” и сплошные “они”, “их”. А в сердцевине – обезличенное “должно”.

Поэт и народы (единственное число против множественного) разделены не проблемой свободы – она неоспорима; не проблемой насилия – в этот момент оно Пушкина не смущает. А роковым вопросом: кто же обеспечит главную свободу – идти туда, куда “влечет свободный ум”?

В 1827 году Пушкин написал два стихотворения, в которых демонстрировал друзьям и обществу, что от долга дружбы он не отречется. И в то же время четко отделял себя от “остальных”.

Связующее “мы” ни разу не встречается, но в первой части есть хотя бы промежуточное “нас” и “наш”, а во второй одинокое “я” откровенно перевешивает. И выбрана словесная конструкция, в которой “я” усилено повтором: “А я – беспечной веры полн, – / Пловцам я пел”.

Те, кто делал полезное дело – греб, управлял, ставил парус, погибли. Тот, кто занимался бесполезным делом, уцелел. Одинокое “я” усиливается, подкрепляется местоимением “мою”. Арион – сам себе сообщество судьбы, сам себе кормщик. И он по-прежнему поет.

А в послании “Во глубине сибирских руд” поэт обращается к друзьям, находящимся в “каторжных норах”. Тут разделение на “я” и “вы” неизбежно. Однако и оно могло быть смягчено союзническим “мы”. Но никакого “мы” тут нет и быть не может.

Когда-то Чаадаеву было обещано: “на обломках самовластья напишут наши имена”. Теперь меч отдадут – вам. “Ты” возможно только в личном обращении: “Мой первый друг, мой друг бесценный! / И я судьбу благословил, / Когда мой двор уединенный, / Печальным снегом занесенный, / Твой колокольчик огласил” (послание “И.И. Пущину”). И в апелляции к царю: “Семейным сходством будь же горд; / Во всем будь пращуру подобен”. А в разговоре с “падшими” друзьями – “ты” исчезнет.

Пушкин был готов идти на политические компромиссы, но в литературе требовал предельной свободы от влюбленного диктата, когда тебя почти боготворят, но требуют соответствия чужим и чуждым правилам. Как скажет Баратынский в письме Плетневу (1831): “Дарование есть поручение. Должно исполнить его, несмотря ни на какие препятствия”. Поручение – “веленье Божие”, а не партийное задание Рылеева: рассказать про последнюю русскую вольность во Пскове. Если путь к свободе начинается с отказа от свободы творчества, то на выходе мы не получим ничего. И в этом смысле Николай, несмотря на молодость, неопытность и неподготовленность к царской доле, оказался ближе и понятнее друзей по музе. Они предлагали капкан, а он предоставил просторную клетку.