Пролетели страшные полгода слухов, догадок и предположений. Пушкин в письмах постоянно повторял, что “желал бы вполне и искренно помириться с правительством”, словно в надежде, что вскроют письмо и оценят. Но следующему государю было пока не до Пушкина: он выкорчевывал смуту, разбирался в ее основаниях.

Тогда поэт направил просьбу (май – июнь): позволить выехать ему куда-нибудь, хоть в Москву, хоть в Петербург, хоть за границу. Для убедительности он представил справку от врача об аневризме и уверение, что к тайным обществам не принадлежал, плюс обязательство не принадлежать к ним впредь; доктор справку заверил, а уверение подтвердить было некому.

По предложению Его Превосходительства Господина Псковского Гражданского Губернатора и Кавалера за № 5497, свидетельствован был в Псковской Врачебной Управе Г. Коллежский Секретарь Александр Сергеев сын Пушкин, при чем оказалось, что он действительно имеет на нижних оконечностях, а в особенности на правой голени повсемественное (в оригинале так! – А.А.) расширение кровевозратных жил (Varicositas totius cruris dextri), от чего Г. Коллежский Секретарь Пушкин затруднен в движении вообще. В удостоверение сего и дано сие свидетельство из Псковской Врачебной Управы за подлежащим подписом и с приложением ее печати.

Июля 19-го дня 1826 года.

Инспектор Врачебной Управы

В. Всеволодов.

Справку Пушкин получил через шесть дней после публичной казни декабристов, во время которой трое несчастных, среди них и Рылеев, из-за проблемы с веревками переживут повторное повешение.

Пушкин об этом пока что не знает; он борется за право переезда. Однако хлопоты его друзей и матери не привели к успеху; справка никакой реакции не вызвала. И только в ночь с 3 на 4 сентября в Михайловское прибыл офицер сопровождения, чтобы доставить ссыльного поэта в Москву, где Николай Первый венчался на царство.

Пушкин уезжал на юг из Петербурга модным начинающим поэтом, человеком либеральных взглядов, романтиком с обостренным чувством творческой свободы, которую считал важнее политической. Уже сложились основы пушкинской поэтики, его литературное хозяйство строилось на экономии; он сжимал высказывание до предела, умело играл чужими, заемными стилями, обеспечивал равные права разным читателям. Верный в дружбе, неверный в любви, он прославлял империю, свободу и войну, обожал противоречия – и в то же время страдал из-за них.

А возвращался с севера в Москву двадцатисемилетним писателем в зените славы. Он так и не стал своим в кругу врагов режима и не примирился с действующей властью, но к каким-то компромиссам был готов. Пребывая в нарастающем конфликте с миром и собой, Пушкин отходил от либеральности, однако враждовал с консерватизмом, был преисполнен скепсиса, энтузиазма, равнодушия, надежды; он выбрался из-под давления учителей, продолжая брать у них необходимые уроки, и научился говорить от имени поколения – не подчиняясь поколенческим стереотипам.

Итоги творческие были очевидны. Все поиски, которые он начал до отправки в ссылку, завершились. Южные поэмы исчерпали свой потенциал; все мыслимые варианты конфликта запада – востока, свободы внутренней – свободы внешней, все колониальные мотивы Пушкин перебрал. Затеянный роман в стихах давал возможность превращать открытия в приемы и тиражировать их бесконечно; к счастью, Пушкин предпочел рискнуть и развернул сюжет в непредсказуемом направлении.

И в лирике он совершил прорыв. С одной стороны, довел до совершенства то, что было затеяно в юности. Вакхические образы соединил с темой дружбы и освободил от “снов любви” (“Меня смешила их измена: / И скорбь исчезла предо мной, / Как исчезает в чашах пена / Под закипевшею струей”). Отыграл в “Кинжале” оду “Вольность” и чаадаевское послание, обручил тираноборчество и лоялизм. С другой, опробовал идеи, которые станут центральными позже. В исторической элегии “Наполеон” он отбросил политические формулы (“вселенной бич”, происки антихриста) и посмотрел на Бонапарта глазами будущих историков: Наполеон считал, что покорит Россию, а на самом деле завещал ей “высокий жребий”. В послании “К морю” Наполеон поставлен в один ряд с Байроном: поэта и властелина, художника и полководца роднит величие духа, гениальность – и обреченность. Но также завершенность и исчерпанность пути. Оба стали олицетворением эпохи своеволия, оба умерли, и оба вместе с эпохой ушли в историю. А мы остались в скучной современности. Скучной, но живой, продолжающей свое неостановимое движение. Куда? Не знаем. Знаем только где. Везде и всюду. Эта тема зазвучит уже в 1823-м и станет лейтмотивом пушкинской лирики, когда он вернется из ссылки: “Кто, волны, вас остановил…”, “Куда ж нам плыть?”, “Ну, пошел же, погоняй…”, “И ураган их…”. Далее многоточие.

Но главное, что Пушкин написал стихотворение “Пророк” (1826), которое сыграет в его новой жизни такую же роль, какую в прежней сыграла ода “Вольность”, а в будущем, при подведении итогов – “Памятник”. В нем предложен смысловой итог: ценой физического и духовного преображения поэт получает право (и обязанность) говорить безоглядно. Он независим от власти постольку, поскольку зависим от Бога; как было сказано в “Песни о вещем Олеге”: “Покорный Перуну старик одному, / Заветов грядущего вестник”. В “Памятнике” мы встретимся с тем же мотивом – поэт непокорен миру, потому что полностью послушен Богу.

Поэт не воспитатель общества и не учитель жизни; он не может отдавать талант в доверительное управление, потому что дар ему не принадлежит:

К моменту возвращения в столицы Пушкин превратился в Пушкина, каким история его задумала. Свободного от всех. Покорного лишь “гласу” Бога.

И тут же оказался перед выбором.