Пушкин, высланный в Михайловское, переоткрыл для себя не только слабовольного отца и волевую “добрую старушку”, но и соседок из села Тригорское, во главе с сорокалетней вдовой Прасковьей Осиповой. С ней и ее детьми он был уже знаком, сейчас общение возобновилось. Семейство было ни богатое, ни бедное, как тогда говорили – достаточное. Не заумные, не простоватые, не слишком вольные и не смиренные, тригорские барышни составляли Пушкину отличную компанию (и понапрасну надеялись на предложение руки и сердца). Поджигали сахарную голову, пропитанную ромом, любовались синеватым пламенем, пили жженку, резались в карты. Пушкин ухаживал за падчерицей Осиповой Александрой (Алиной) – ей посвящено “Признание”, образцовый пример легковесного флирта:

В стихотворении “Я вас любил…” внутренний протест противоречит словам примирения; “Признание”, наоборот, формально говорит о любви, а на самом деле об отсутствующем чувстве.

Он мерился талией с Евпраксией, дочерью Прасковьи от первого брака, и сообщал брату Льву: “тальи наши нашлись одинаковы. След. из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины”. Позже Евпраксия, Зизи, выйдет замуж и ужасно располнеет. Безответно влюбится в Пушкина старшая дочь Осиповой Анна; она останется старой девой.

Сын Прасковьи Александровны от первого брака Алексей Николаевич Вульф, живший в Дерпте, но наезжавший в Тригорское, вел дневник, забавный документ истории обыденного эроса, одинаково далекий от записной морали и деревенской порнографии Баркова; здесь нет ни запредельной откровенности, ни обманчивой эстетизации “объекта”. Такой дневник не мог вести ни гений, ни злодей, а только образцово средний человек, чуть выше обывателя и много ниже Пушкина. Не “брат родной по музе, по судьбам”, не друг, не конфидент, а именно приятель.

Вот пример любовной записи – о жене пушкинского друга Софье Дельвиг и о Лизе Полторацкой, племяннице Прасковьи Александровны и сестре Анны Петровны Керн. “Рассудив, что… связь с женщиною гораздо выгоднее, нежели с девушкою, решился я ее [Софью Дельвиг] предпочесть, тем более, что, не начав с нею пустыми нежностями, я должен был надеяться скоро дойти до сущного. <..> Но неожиданно все расстроилось. <..> Разлученный… с предметом моего почитания… не нашел я никого другого, кроме Лизы, кем можно бы было с успехом заняться. <..> Напрасно я искал в душе упоения! одна чувственность говорила. – …я провел ее постепенно через все наслаждения чувственности, которые только представляются роскошному воображению, однако, не касаяся девственности. Это было в моей власти, и надобно было всю холодность моего рассудка, чтобы в пылу восторгов не переступить границу, – ибо она сама кажется желала быть совершенно моею, и, вопреки моим уверениям, считала себя такою”.

Также в дневнике упоминается Анна Петровна Керн – кузина Вульфа. Выданная в шестнадцать лет замуж за пятидесятидвухлетнего Ермолая Керна, она открыто признавалась в ненависти к мужу. Привлекательность, умеренная пышность форм, игривый характер и отсутствие строгости превратили Анну Петровну в доступный предмет поклонения. Пушкин не смог удержаться, когда двадцатипятилетняя жена пожилого генерала приехала в Тригорское к тетке и двоюродным сестрам (1825). Случился бурный скоротечный роман; урывками они встречались и позже.

Общеизвестны пушкинские образы (назовем их так), к ней примененные по разным поводам: “гений чистой красоты”, “вавилонская блудница”, “у мадам Керны ноги скверны” и в письме Соболевскому “M-me Kern, которую с помощию божией я на днях [… ]”. Как это все понимать, как сводить воедино? Видеть разнузданность, цинизм или желание отчасти заземлить чересчур высокие заимствованные формулы? Ни то, ни другое. Мы много говорили о “чужом слове” в политической, любовной лирике, фольклоре. В “керновских” стихах и переписке проявилось ровно то же самое. Все перепады пушкинского стиля – от “мимолетного виденья” до оскорбительной записи в письме – одинаково заемные, чужие, хладнокровно связанные с жанром.

В романтическом послании “Я помню чудное мгновенье” на героиню небрежно наброшен заемный наряд – готовая строка из недавнего стихотворения Жуковского “Лалла Рук” (1821): “Ах! не с нами обитает / Гений чистой красоты; / Лишь порой он навещает / Нас с небесной высоты”. Совпадает ли героиня с конкретной Анной Керн – неважно, как не имело ни малейшего значения, кто был “утаенной любовью” в лирике Южной ссылки.

В дружеском мужском письме уместен противоположный ход, и “вавилонская блудница” настолько же НЕ Анна Керн, насколько “гений чистой красоты” НЕ Анна Петровна.

И матерное сообщение Соболевскому, и эпиграмма про ноги – “все это, видите ль, слова, слова, слова”. Реальные переживания нам не доверены, следов от них никаких не осталось, и были они или нет, неизвестно. Запутанные чувства к Ризнич сохранились, мука гаснущей страсти в истории с Воронцовой была, а здесь пустота. Не обсуждаем, хорошо это или плохо, наша задача – понять, “как устроено”. И признать, что усредненный эрос Вульфа не идет в словесное сравнение с многообразным пушкинским влечением.

Кстати, Лизой Полторацкой Вульф не ограничился и вскоре после прибытия Анны Петровны в Ригу вступил с ней в связь, которая продлилась четыре года, несмотря на постоянные измены Керн. Или, точней сказать, она вступила в эту связь; выбор был не за ним, а за нею. А на финал своей любовной биографии она оставила роман с троюродным братом, семнадцатилетним кадетом Александром Марковым-Виноградским, которого была старше на двадцать лет. Родила сына, а после смерти Керна вышла за Маркова замуж.

Что же до пушкинского романа с Керн, дружбы с Вульфом и кокетства с тригорскими девушками, то за всем скрывается еще один мотив. Нарастающее одиночество. В одном из писем Пушкин звал Вульфа приехать в деревню зимой и прихватить с собой поэта Языкова, еще одного общего приятеля и страстолюбца, с той разницей, что главной страстью Николая Михайловича был не женский пол, а выпивка.

Тот же самый расхожий прием, что когда-то был использован в лицее: берем готовые затертые слова, встык пристраиваем неожиданное сочетание или меняем местами слова в примелькавшемся образе, и получаются “златые ночи”, “мертвецки влюблены”…

Визит Языкова дорог, Вульфа важен. Но куда важнее были приезды лицейских друзей. Зимой в Михайловское прибыл Иван Пущин. В апреле появится Антон Дельвиг, вялый, вечно дремлющий гений в круглых очочках, который после окончания лицея служил сначала в Департаменте горных и соляных дел, после по Министерству финансов, а затем под началом другого ленивца, Крылова. Летом Пушкин по соседству встретится с Александром Горчаковым. Эти встречи он помянет в элегическом послании “19 октября (1825 года)”, где среди земной печали возникает зыбкий образ воспитующего рая, вечного Отечества, в котором все оправданы и все примирены, и даже разлучившему их Александру Первому положено одическое славословие: “Простим ему неправое гоненье: / Он взял Париж, он основал Лицей”.

Дружба в пушкинской системе ценностей – особая форма религии, исповедание которой спасает душу и исцеляет тело; в тесных пределах этого культа смерть и прощание работают на утверждение жизни, потому что лицейская память сильнее уныния:

Другое средство избавления от одиночества – работа. Пушкин завершил “Бориса Годунова” 7 ноября 1825 года. Воскликнул: “Ай-да Пушкин, ай-да сукин сын!” Отправил переписчику. Испытывая странную иллюзию, что государь его помилует за “Годунова”, который в хорошем духе “писан”. Хотя какие-то (пускай и зыбкие) основания так думать были. В трагедии показано, что народ с моральным грузом не справился, а “Романовы, отечества надежда” не только одолели Смуту, но и приручили “мнение народное”. Как можно за такую мысль не наградить?[13]

Но царь трагедию прочесть не успел: в Сибирь не сослал, в Петербург не вернул; он неожиданно умер 19 ноября. Потом случилось междуцарствие, и в столице вспыхнуло восстание 14 декабря.