Пушкин получил “прогонные” на трех лошадей (389 рублей 4 копейки) и покинул Одессу, “летом песочницу, зимой чернильницу”, чтобы на берегах среднерусской реки Сороти продолжить размышлять о море и дорабатывать одесское послание:

Привычные мотивы, романтический конфликт, безнадежность:

От строфы к строфе противоречия нарастают. И самое заметное и важное из них: нам говорят, что свобода утрачена, любовь потеряна, кумиров больше нет – Наполеон угас, Байрон умер, – впереди порабощение, неважно, от кого оно исходит. Но в самом тексте “явлена… несомненная свобода” (выражение С. Бочарова и И. Сурат) – в интонации, мысли, владении формой. Внутри подневольного существования обнаруживается полое пространство, в котором можно затаиться и принадлежать себе:

Скепсис никуда не делся. Но робко пробивается новый мотив. Свобода прячется внутри несвободы, а несвобода таится в свободе.

В Михайловское Пушкин прибыл 9 августа 1824 года и наконец-то встретился с родителями, братом Львом и сестрой Ольгой. И тогда же столкнулся с ситуацией, которую заранее вообразить не мог. 31 октября он расскажет о ней в письме Жуковскому, пожизненному старшему другу.

Отец, “испуганный моей ссылкою, беспрестанно твердил, что и его ожидает та же участь”. Сергею Львовичу предложили “должность распечатывать мою переписку, короче быть моим шпионом… я решился молчать. Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие. Я все молчал. Получают бумагу, до меня касающуюся. Наконец, желая вывести себя из тягостного положения, прихожу к отцу, прошу его позволения объясниться откровенно… Отец осердился. Я поклонился, сел верхом и уехал. Отец призывает брата и повелевает ему не знаться avec ce monstre, ce fils dénaturé [10]… Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю все, что имел на сердце целых три месяца. Кончаю тем, что говорю ему в последний раз. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить. …чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? рудников сибирских и лишения чести? Спаси меня хоть крепостию, хоть Соловецким монастырем”.

В итоге сын и отец примирились; так Пушкин заново узнал отца – сначала с худшей стороны, потом скорей с хорошей, во всяком случае, приемлемой. Люди, в том числе и близкие, меняются, человек не сводится к привычному образу, он непредсказуем – опять же, покуда жив. Об этом и первые главы “Онегина”, и поэма “Цыганы”: ничего завершенного, ничего однозначного и ничего, лишенного противоречий. Но одно дело – проекция житейских обстоятельств в литературу, другое – реальность.

Второе важное “переоткрытие” касалось няни. Арина Родионовна при маленьком Пушкине не состояла; ее определили в няни к старшей Ольге, а потом к младшему Льву. Александром занималась Ульяна Яковлева – видимо, как раз она попала под раздачу Павлу Первому и дрожащими руками стягивала с Пушкина картуз. Но в большом и бестолковом барском доме все занимаются всем; соприкасался юный Пушкин и с Ариной, благодаря чему полюбил историю про Бову Королевича, позднюю богатырскую сказку с заметным привкусом масскульта, – почти наверняка ее рассказывала детям Арина Родионовна. Это нам известно более или менее точно. А дальше начинается туман. То ли Арина Родионовна воспитала Пушкина и укоренила в “русском мире”, то ли никакого ощутимого воздействия не оказала и “русский мир” пришел к нему гораздо позже, в ссылке.

Уже первый пушкинский биограф Павел Анненков метался – сначала написал о коренном влиянии Арины, потом о полной неспособности такое влияние оказать. За ним последовали другие пушкинисты; в логике одних национальный поэт должен был получить духовную прививку, да здравствует Арина Родионовна; в логике других всемирная отзывчивость производна от хороших книжек – да здравствует отцовская библиотека. Почему нельзя опираться на то и на это – неясно.

А дальше начались ученые гадания. Примерно как с “утаенной любовью”. Чей именно образ создан в раннем стихотворении “Сон” (1816)? То ли бабушки Марии Ганнибал, то ли няни Арины, то ли сразу обеих, то ли это вымышленный персонаж. “Ах! умолчу ль о мамушке моей, / О прелести таинственных ночей, / Когда в чепце, в старинном одеянье, / Она, духов молитвой уклоня, / С усердием перекрестит меня / И шепотом рассказывать мне станет / О мертвецах, о подвигах Бовы… / <..> / …Драгой антик, прабабушкин чепец / И длинный рот, где зуба два стучало, – / Всё в душу страх невольный поселяло. / Я трепетал – и тихо наконец / Томленье сна на очи упадало”.

Невозможно с точностью сказать, о ком тут идет речь. Насмешливое “длинный рот”, в котором “зуба два стучало”, может относиться и к бабушке, и к няне, и к кому угодно. А строка “Всё в душу страх невольный поселяло” спустя годы отзовется в другом “педагогическом” стихотворении “В начале жизни школу помню я”, где Мария Алексеевна и Арина Родионовна будут одинаково ни при чем:

Никто не сомневается, что многие пушкинские письма и стихи времен ссылки связаны с именно с Ариной и что к ней восходит образ няни из третьей главы “Онегина”, а ее сказания – источник бессмертной сцены “Татьяна в лес; медведь за нею”. А то, какую роль она сыграла в детстве, – предмет для словесных баталий. И тут единственно разумная позиция – нейтралитет; мы не знаем, по какой причине детские следы затерлись, а память о Михайловском осталась.

В Михайловском Арина Родионовна числится по ревизской переписи 1816-го. В 1824-м ей исполнилось шестьдесят шесть лет; она давно уже была щербата и морщиниста – и жилось ей, судя по всему, несладко. Пушкин старушку приблизил, главную врагиню, управляющую Розу Григорьевну Горскую, выгнал. В “домик няни” завезли пяльцы, ей придали крепостных девушек-белошвей, а при наступлении холодов переселили в господский дом, причем она заняла соседнюю с Пушкиным комнату. (По другой версии он перебрался в ее домик.) Что было знаком полного и беспредельного доверия – и готовности поэта терпеть ее “кропотливый дозор”. Няня знала, кто входит к Пушкину, когда, зачем и почему, в том числе из ее белошвеек. Одна из которых, Ольга Калашникова, станет матерью его ребенка.

Лицейский друг, Иван Пущин, навестивший ссыльного, заметил, что Пушкин поглядывает особым образом на одну из швей. И не ошибся в подозрениях; сохранились письма поэта к Вяземскому, отправленные поздней весной 1826-го. В первом читаем: “…Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). <..>

При сем с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню – хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно ей-богу… но тут уж не до совести”.

Иными словами, Пушкин отослал беременную Ольгу к другу, поручив тому заботу о ребенке, “если то будет мальчик” (а если девочка, то что?), чем поставил его в сложное положение. Отправлять женатому мужчине крепостную, ждущую младенца, – за пределами допустимого. Вяземский ответил твердокаменно, по-княжески: “живой чреватой грамоты твоей не видал, а доставлено мне оно [письмо] твоим человеком. Твоя грамота едет завтра с отцом своим и семейством в Болдино, куда назначен он твоим отцом управляющим. <..> Мой совет: написать тебе полу-любовное, полу-раскаятельное, полу-помещичье письмо блудному твоему тестю, во всем ему признаться, поручить ему судьбу дочери и грядущего творения, но поручить на его ответственность, напомнив, что некогда, волею Божиею, ты будешь его барином и тогда сочтешься с ним в хорошем или худом исполнении твоего поручения”.

Ребенок был назван Павлом и рано умер. Калашникову выдали замуж за обнищавшего титулярного советника; муж попивал. Воспроизведем “один в один” ее письмо Пушкину, надиктованное неведомому деревенскому грамотею и опубликованное демократическим пушкинистом Щёголевым.

Из села Болдина, февраля 21 дня 1833 года:

Милостивый Государь

Александр Сергеевичь,

Я имела щастие получить отвас Письмо, закоторое чувствительно вас Благодарю что вы Незабыли меня Находящуюся в бедном положении ив Горестной Жизни; впродчем покорнеише вас прошу извинить меня что я вас беспокоила Нащет Денег, Длявыкупки моего мужа Крестьян, то оные нестоют чтобы их выкупить, это я Сделала удовольствие Для моего мужа, иСтараюсь все К пользы нашей Но он Нечувствует моих благодеяний, Каких я Ему Неделаю, потому что он Самый беспечный человек, накоторого янинадеюсь и нет надежды иметь куска хлеба, потому что Какие только Могут Быть пасквильные Дела то все оные Есть умоего мужа первое пьяница и Самой развратной Жизни человек. уменя вся наДежда Навас Милостивый Государь что вы неоставите меня Своею милостию, в бедном положении ив Горестной Жизни, мы вышли водъставку иЖивем у отца в болдине, то инезнаю Будули якогда покойна от Своего мужа или нет, а набатюшку все Серьгей львовичь поминутно пишит Неудовольствия иСтрогие приказы то прошу вас Милостивый Государь защытить Своею милостию Его от Сих Наказаний; вы пишите, что будите Суда или внижний, тоя Снитерпением Буду ожидать вашего приезда, иоблагополучном пути буду Бога молить, оСебе вам Скажу что явобременении иуже время приходит, К разрешению, то осмелюсь вас просить Милостивый Государь, нельзяли Быть восприемником, Естьли вашей милости Будет непротивно хотя нелично, ноимя ваше вспомнить на крещении. описьмах вы изволити писать, то оные писал мне мой муж, инепонимаю что значут кудрявые, впродчем писать Больши Нечего, остаюсь С иСтинным моим почитанием ипреданностью изъвестная вам, —.

Тонкий пушкинист и замечательный поэт Владислав Ходасевич не мог поверить, что Пушкин после этого спокойно ездил в Болдино и даже собирался взять с собой жену. И предположил, что Калашникова утопилась, как дочь мельника в “Русалке”. Но жизнь, по выражению Линор Горалик[12], бесстыднее литературы; письмо Калашникова продиктовала в 1833 году, так что во время болдинского вдохновения Пушкин спокойно смотрел на свою крепостную. А она, хоть и жаловалась, и просила, в это время жила обеспеченно, в собственной новой избе, получила дворянство, ей было придано несколько крепостных. И стирала она не в разбитом корыте. Так что не о ней ли думал Пушкин, работая над “Сказкой о рыбаке и рыбке”?.. (Но в конце жизни Ольга рассталась с мужем, терпела нужду.)

Не мог Ходасевич поверить и в то, что казалось прямолинейному Щёголеву очевидным: он “пытается представить Арину Родионовну чем-то вроде лютого гаремного стража. На самом деле, конечно, просто жалела она скучавшего Пушкина и легко смотрела на то, как он скрашивает свой горький досуг. Крепостная «девичья честь» ценилась невысоко. Няня для Пушкина не пожалела б и родной дочери: чтила его как властелина и барина, любила как своего выходыша. Готова была баловать, чем могла, – только и баловать было почти нечем”.

А вечерами она превращалась в рассказчицу. В письме (осень 1824) брату Льву читаем: “…вечером слушаю сказки – и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма!” Что тут бросается в глаза? Что все для поэта в новинку – это раз; он не вспоминает фольклор, он знакомится. В его литературной иерархии поэма несравнимо выше сказки – это два. Воспитание его проклятое – три. Разговоры же с постаревшей няней, народные сказки и кружка с чем-нибудь попроще, подешевле и покрепче дорогого европейского вина спасают от скуки. (Хотя случалось и шампанское.) И воздействуют на личность, сложившуюся, но все еще гибкую, отзываются в замыслах, сиюминутных и отложенных во времени.

Из михайловских досугов вырастают авторские сказки; на фольклорном сказочном фундаменте построена “Капитанская дочка”; в хрестоматии вошли стихи, адресованные Арине:

Там, где возникает образ няни, у Пушкина почти неизбежен эпитет “бедная”. Иногда бедной он называет ее саму, иногда свою юность, которая их связала; с бедностью рифмуется дряхлость, с дряхлостью – горе… Невеселый, но живой портрет, говорящий о Пушкине и его тогдашнем состоянии не меньше, чем об Арине. Вовне, за стенами “лачужки”, мир пугающий, внутри не слишком защищенный (лачужка ветхая), но дающий некое подобие утешения. И то, что она рассказывает, – одна из форм защиты от внешнего ужаса.

Ряд страниц третьей масонской тетради заполнен пушкинскими записями народных сказок; сказка о Кощее станет закваской свежего посвящения к “Руслану и Людмиле”. Тут воздействие Арины Родионовны неоценимо.

Записывает Пушкин и песни; причем, по версии поэта и пушкинолюба Валентина Берестова, одна из них занесена в тетрадь позднее и с большой степенью вероятности была на самом деле стилизацией, которую Пушкин сочинил в трагическом 1836-м:

Кстати о “немецком” – согласно семейной легенде, няня после отъезда поэта первым делом уничтожила запасы “немецкого” сыра, запах которого терпела только ради Пушкина.

Повторим. Мы слишком мало знаем об Арине Родионовне перед лицеем, чтобы выносить какие-то суждения, но в Михайловском она сыграла роль, сравнимую с той, какая выпала на долю его литературно-политических “нянь”: Тургенева, Чаадаева, Раевского, а также Карамзина, Жуковского и Вяземского. Подарила ему новый взгляд на жизнь, несколько важных сюжетов и превратила фольклорный “чужой язык” в своеродный. Пушкин далеко ушел от оды “Вольность” и послания “Любви, надежды, тихой славы…”, но они остались с ним и в нем. Так и со сказками Арины Родионовны: он будет двигаться дальше, но они (и она) останутся с ним навсегда, хотя обстоятельства разлучат Арину с верным слушателем на переломе от лета к осени 1826-го. Будут еще мимолетные встречи, но, по сути, они расстались навсегда.

На излете 1826-го Пушкин напишет Вяземскому: “Ты знаешь, что я не корчу чувствительность, но встреча моей дворни, хамов и моей няни – ей богу приятнее щекотит сердце, чем слава, наслаждения самолюбия, рассеянности и пр<очее>. Няня моя уморительна. Вообрази, что 70-ти лет она выучила наизусть новую молитву о умилении сердца владыки и укрощении духа его свирепости, молитвы, вероятно, сочиненной при царе Иване. Теперь у ней попы дерут молебен и мешают мне заниматься делом”.

А 30 января 1827 года она продиктует письмо:

Милостивой государь Александра, Сергеевичь имею честь поздравить вас с прошедшим, новым годом из новым, сщастием;: …а я вас уведоммляю, что я была в Петербурге: й об вас нихто – неможит знать где вы находитесь йтвоие родйтели, овас соболезнуют что вы к ним неприедите… присем любезнной друг яцалую ваши ручьки с позволений вашего съто раз и желаю вам то чего йвы желаете йприбуду к вам с искренным почтением

Аринна Родивоновнна.