Так завершается первая глава “Евгения Онегина”. Роман был затеян в том самом 1823-м, когда Пушкин написал трезвого и холодного “Сеятеля”, а в целом завершен в 1830-м, за три месяца до свадьбы с Гончаровой.

Вслед старинным английским издателям Пушкин печатал “Онегина” главами, что требовало либо схематизма, либо скоростного производства, либо смирения с неизбежными противоречиями. Со скоростями как-то не заладилось: работа над романом заняла семь с лишним лет. Схематизма Пушкин избегал: он задумал свободный роман, который растет и меняется вместе с автором. И время, чтобы устранить противоречия, у него было. При этом проявляются они повсюду. И в жанре, и в позиции автора, и в отношении к героям. Юрий Лотман говорил: количество противоречий в “Евгении Онегине” “настолько велико, что трудно отнести их на счет случайных недосмотров”. Это не сбои, как случается у Достоевского (девочка Лидочка превращается в мальчика Лёнечку), а движение замысла.

Лотман показывает это на примере первой главы. Написанная в Кишиневе, она пропитана влиянием “Союза благоденствия”; ее сатирический тон связан с верой южных декабристов в общественную роль литературы. Евгений не имеет “высокой страсти” к стихам, бранит “Гомера, Феокрита” и увлекается политической экономией, подобно будущим участникам восстания. Но в отличие от них образован поверхностно. Параллель очевидна, и она не в пользу светского героя.

Но (продолжает Лотман) “работа над первой главой еще не была завершена, а в воззрениях автора успели произойти важные перемены”: скука от бездействия перестала быть в глазах Пушкина чем-то непростительным. Позже, весной 1825 года, он напишет Рылееву: “Скука есть одна из принадлежностей мыслящего существа”. Кроме того, в 1821-м самораспустился “Союз благоденствия”, в феврале 1822-го был арестован деятельный просветитель и пропагандист Владимир Раевский, однофамилец каменских знакомцев. И началось дело Орлова: генерал занял сторону солдат в конфликте с офицерами и был отставлен от командования полком. Именно тогда Пушкин написал “Демона” и “Сеятеля” (“Свободы сеятель пустынный…”), и скепсис предстал нормой, а образ умного человека стал ассоциироваться не с энтузиастом Чацким, “а с фигурой сомневающегося Демона”.

Этим бесконечные противоречия романа не ограничиваются. Татьяна, с одной стороны, “русская душою”, с другой, “по-русски” знает плохо. Она зависит от Евгения, но в конечном счете оказывается сильнее, чем он. При этом ей хватает внутренней стойкости, чтобы признать его “пародией” и не разлюбить. А в последней сцене проявить железную волю и раз навсегда отказать. Многим кажется, что ее образ центральный, но называется роман не “Татьяна Ларина”, а “Евгений Онегин”. Две сквозные метафоры противоречат друг другу – жизнь как недочитанный роман и как недопитый бокал. С одной стороны, герои заперты в пространстве пушкинского замысла, с другой, автор постоянно перемещается из реальности в сюжет и обратно… Он твердо управляет фабулой, а при этом не знает, что ждет его персонажей:

Несхождения – основа новой философии Пушкина, продолжение философии противоречий. Жизнь, в отличие от смерти, находится в движении, лихорадочно меняется, а значит, без конца себе противоречит. А смерть прекращает любое движение и поэтому более цельна. Ленский мог стать обычным помещиком, а мог перерасти свой штампованный образ и действовать для “блага мира”; этого противоречия больше нет, потому что больше нет самого их носителя. “Недвижим он лежал, и странен / Был томный мир его чела”.

Но если так, то и скепсис не может быть тотальным. Он противоречив, изменчив и в любой момент готов превратиться в собственную противоположность. И касается это в равной степени мыслей, обстоятельств и людей.