Скепсис далеко выходит за пределы веры и неверия, он распространяется на взгляды, отношения, поступки. Если “цели нет передо мною”, то все бессмысленно: государственничество и народничество, революционность и парламентаризм, двуглавый орел и цареубийственный кинжал.

Пушкин пишет по евангельской канве стихотворение “Сеятель” с его жестоким (и совсем уж безнадежным) выводом:

Через год с небольшим он начнет, а 7 ноября 1825 года допишет первую редакцию трагедии “Борис Годунов”, в которой “мирные народы” все время одобряют действия властей, причем любых: то ждут решения бояр, то плачут по их наущению, то умоляют Годунова занять трон, то бегут убивать его детей. “Что ж вы молчите? – спрашивает толпу боярин Мосальский, – кричите: да здравствует царь Дмитрий Иванович!”

Согласно версии 1825 года, народ послушно отвечает: “Да здравствует царь Дмитрий Иванович!” В первом и единственном прижизненном издании трагедии, конец декабря 1830-го, эта фраза исчезнет и появится ремарка “Народ безмолвствует”. Философски, политически, идейно версии финала несоединимы, а в художественном смысле равноправны: обе вытекают из развития событий – и обе совершенно произвольны. Именно поэтому их можно дописать, не перестраивая текст от начала до конца.

Сочинял бы Пушкин “Годунова” в XXI веке, он бы совместил несовместимое, чтобы народ одновременно и безмолвствовал, и восклицал, а зритель видел и молчащую толпу, и возглашающую здравицу Димитрию. Но Пушкин был лишен такой возможности; театр зависел от силы зрительских привычек, машинерии, устройства сцены. Народные сцены удобно было ставить в Большом, в Александринке, а монологи (Летописец и Гришка) идеально подходили для домашнего театра. Сценического пространства, которое вмещало бы странную конструкцию “Бориса Годунова”, не было. Читки трагедии вызовут общий восторг, но, даже если б не запрет на постановки (до 1866-го), ее сценическая судьба все равно не сложилась бы. Нужен был сначала Мусоргский, чья музыка соединит разрозненные эпизоды и позволит вывести на сцену хор. А затем режиссеры ХХ века.

Пока же приходилось жертвовать сценическим решением, конфликтовать с традицией. Прочитав грибоедовское “Горе от ума”, Пушкин заподозрит Чацкого в глупости: тот произносит пламенные речи и не замечает, что его никто не слышит. Но Грибоедов соблюдал театральные правила, а Пушкин их нарушал, и оба по-своему были правы. Чацкий обличает “французика из Бордо”, стоя спиной к гостям, лицом к зрителю, он не может видеть, что они кружатся в вальсе; автору “Бориса Годунова” такая условность чужда.

Но главное для нас заключено в другом: вариант финала, придуманный в Михайловском, – это слишком явный отголосок “Сеятеля”. Мирные народы, готовые приветствовать любую власть, заслужили свою участь; их режут и стригут, они и рады. Что делать? Некоторые декабристы отвечали: заниматься агитацией и пропагандой; песенки Рылеева и Бестужева – яркий пример безнадежной наивности и неотделимой от нее инструментальности.

И примерно в те же дни Пушкин сочиняет “Сцену из Фауста”. Фауст жалуется: “Мне скучно, бес”. Мефистофель скептичен:

Бес напоминает Фаусту, как сразу после обладания Маргарита наскучила доктору. Фауст в ответ не безмолвствует; он указывает на “Корабль испанский трехмачтовый” и отдает приказ:

Мефистофель

(Исчезает)

Что жизнь, что смерть, что империя, что революция, что обновление, что прозябание, что рок, что бог, что надежда, что безверие – какая разница.

Скепсис.

Но таков был итог, а начало положила встреча со старшим братом Николая и Марии Раевских Александром. И потому что скептик, и потому что брат друзей, и потому что ненамного старше. Как Николай Тургенев (десять лет разницы), Вяземский (семь), Чаадаев (пять). Пушкин выбирал в объекты умственного поклонения только тех, кто был взрослее, но не слишком, обладал характером сильным, но не давящим, и властно увлекал за собой, но соблюдал известную дистанцию. Раевский повлиял на него на Северном Кавказе, в Каменке, Киеве, Одессе, при этом сохранил иллюзию “неподавления”. В отличие от воспитательно настроенных Рылеева, Бестужева, Орлова.

Но Тургенев, Чаадаев, даже Фёдор Глинка открывали для поэта глубину. А что же проповедовал Раевский, кроме отрицания как такового? Мы не знаем. Фехтующий ум, острота и точность наблюдений – при отсутствии больших идей. Порою кажется, что он химера, увлекающая неизвестно чем. То ли обещанием блестящей будущности, которое ничем не обернется (Александр Раевский “будет более нежели известен” – Пушкин брату Льву). То ли манящей пустотой, наигранной загадочностью, демонстративным холодом. Даже любящий отец, бесстрашный генерал Николай Николаевич Раевский, с надрывом говорил о сыне: “У него ум наизнанку; он философствует о вещах, которых не понимает, и так мудрит, что всякий смысл испаряется. То же самое с чувством: он очень любит Николашку [ребенка-черкеса, привезенного с Кавказа] и беспрестанно его целует, но он так же любил и целовал собаку Аттилу. Он не верит в любовь, так как сам ее не испытывает и не старается ее внушить”.

Под стать характеристике и внешность. Биограф Пушкина Викентий Вересаев так описывает Александра: “высокий, костлявый, с маленькой головой и темным морщинистым лицом; очень длинный разрез рта с извилистой линией тонких, насмешливых губ; и маленькие изжелта-карие глаза, светящиеся сквозь стекла очков никогда не потухающих едкой насмешкой. Пушкин не мог выносить взгляда этих глаз… чтобы чувствовать себя при этом свободно, он тушил в комнате свечи, и они разговаривали в темноте”.

Общению двух Александров мешало соперничество за Елизавету Воронцову. Язвительный Филипп Вигель считал, что именно Раевский намекнул генерал-губернатору на пушкинскую связь с его женой и посоветовал отправить Пушкина на саранчу. Так это или нет, но поэт не пожелал поддерживать переписку с Раевским, хотя узнавал о его судьбе. Ирония истории: согласно пушкинисту Бартеневу, в 1828 году Александр Раевский “с хлыстом в руках остановил на улице карету графини Е.К. Воронцовой, которая с приморской дачи ехала к императрице, и наговорил ей дерзостей”. (Михаил Гершензон добавляет – кричал “берегите наших детей” или “нашу дочь”.) И обманутый муж Воронцов вновь подвел патриотический фундамент под смертельную обиду рогоносца; он донес, что Раевский не поддерживает Русско-турецкую войну. Любовника отправили подальше от коварной Елизаветы Ксаверьевны, как четырьмя годами ранее выслали в Михайловское Пушкина.

Финал Александра будет печален. Все останется позади: магнетизм, схоластика, блеск опустошившего себя ума, забота о близких, сострадание поверх презрения. Полное, иссушающее одиночество в прекрасной, райски равнодушной Ницце.

Департамент Приморские Альпы.

Мэрия Ниццы.

От пятого ноября тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, в три часа по полудни.

Акт о кончине дворянина Раевского, Александра, скончавшегося в Ницце, улица Франции, пансион “Италия”, вчера в одиннадцать часов вечера, звание – русский полковник, семидесяти трех лет… сын покойного дворянина Раевского, Николая, без прочих сведений.

Как могло случиться, что Пушкин попал под влияние завораживающей пустоты? Возможно, он устал от доморощенных философов и нуждался в безыдейности как новой норме. Ему повстречался Раевский, а мог повстречаться другой: не демон соблазнил поэта, а поэт решил нуждаться в демоне. И в том, чтоб его соблазнили.

Скепсиса полна и любовная лирика этой поры; поздние стихи на Юге и ранние стихи на Севере сложились в общий скептический цикл. А потом они отзовутся в лирике конца 1820-х; в стихотворении “Ангел” (1827) Пушкин ответит сам себе: “В дверях Эдема Ангел нежный / Главой поникшею сиял, / А демон, мрачный и мятежный, / Над адской бездною летал. / <..> / …Не все я в небе ненавидел, / Не все я в мире презирал”.

Одно из самых известных – и самых холодных, самых безжалостных – пушкинских стихотворений этого периода посвящено памяти Амалии Ризнич. Ее муж, богатый одесский негоциант, владел судами, торговал хлебом, исполнял обязанности директора одесского театра и состоял в правлении Ришельевского лицея. Заметная для города фигура. Несмотря на это, Амалия (между прочим, дочь венского банкира Риппа) в доме губернатора Воронцова не была принята; Елизавете Ксаверьевне хватало проблемы с Собаньской. Зато местное мужское общество нашло себе приют у Ризничей. Вист, танцы, разгулье; тяжеловесная красота хозяйки дома… Пушкин, перебравшийся в Одессу в 1823-м, увлекся Амалией и, по одним слухам, соперничал с помещиком Собаньским, по другим – с князем Яблоновским. Множество его рисунков атрибутированы как портреты Ризнич.

И вот случается трагедия. Молодая, цветущая женщина теряет только что рожденного сына, у нее открывается чахотка, весной 1824-го она уезжает за границу, фактически расстается с мужем, а в 1826-м Пушкин одновременно получает два известия. О смерти бывшей возлюбленной и о казни друзей-декабристов.

Сохранилась пушкинская запись:

Усл. о см. 25.

У. о с. Р.П.М.К.Б: 24.

Обычно ее расшифровывают так: “Услышал о смерти Ризнич 25 июля 1826 года. Услышал о смерти Рылеева, Пестеля, Муравьева, Каховского, Бестужева 24 июля 1826 года”.

И на том же листе беловая рукопись элегии, дата – 29 июля 1826 года:

Считается, что Пушкин не находит для Амалии “ни слез, ни пени” (сожалений), поскольку казнь друзей перевешивает весть о кончине возлюбленной. Но куда вероятней другое: поэта не может потрясти ничто – ни потеря любимой, ни гибель друзей, – он больше не верит ни в вечную жизнь, ни в перспективы переменчивой истории. Его религия теперь – безнадежность. Повторимся: и в любви, и в дружбе. Именно поэтому он пишет свою любовную элегию как бы на полях стихотворения Константина Батюшкова “Тень друга”.

Стихи Батюшкова, из которых в элегию Пушкина пришла практически готовая строка (“Под небом сладостным отеческой земли” – “Под небом голубым страны своей родной”), держатся на очевидной мысли: дружба и любовь преодолеют границы жизни и смерти. Что и доказывает тень погибшего друга, которая является в видении: “Но горний дух исчез / В бездонной синеве безоблачных небес”. Эпиграф, выбранный Батюшковым, утешает: “Души усопших – не призрак: смертью не все оканчивается; бледная тень ускользает, победив костер”. А стихи Пушкина о том, что ни дружба, ни любовь эту границу преодолеть не в силах. Души усопших – призрак, смертью кончается все.

Да, в 1830-м он вернется к образу Амалии, в “Заклинании” аукнется с элегией “Под небом голубым…” – теперь героиня покидает отечество “для берегов отчизны дальной…”. Это будут стихи о посмертном свидании, о страсти и боли, о тени подруги, а тем самым о надежде и вере:

Но сейчас никакого свидания. Никакой страсти. Скепсис – общий знаменатель и общий примиритель его дружеской, любовной, религиозной лирики первой половины 1820-х годов. При этом в жизни Пушкина имеется и страсть, и молодая наглость, и полное безрассудство.

В 1825-м, уже в Михайловском, он пишет в прямом смысле слова огненное “Сожженное письмо”: “Уж пламя жадное листы твои приемлет… / Минуту!.. вспыхнули… пылают… легкий дым, / Виясь, теряется с молением моим”. Если же учесть, что “виясь” в любовной лирике Пушкина связано с порывом физической страсти, смысл стихотворения обостряется до предела.

Что же до Собаньской, которая была родной сестрой жены Бальзака, то она воспользовалась случаем и сосватала за освободившегося Ризнича еще одну свою сестру.