И все же главное тогдашнее противоречие в другом.

Георгий Федотов, один из ярких публицистов первой эмиграции, в 1937-м напечатал статью с характерным названием “Певец империи и свободы”: “…он оставался, в глазах правительства, всегда опасным, всегда духовно связанным с ненавистным декабризмом. И, как бы ни изменились его взгляды в 30-е годы, на предсмертном своем памятнике он все же высек слова о свободе, им восславленной. <..> в его храме Аполлона было два алтаря: России и свободы. <..> Но Россия была дана Пушкину не только в аспекте женственном – природы, народности, как для Некрасова или Блока, но и в мужеском – государства, Империи”.

Конечно, Империя и Свобода в ту эпоху не были противопоставлены так жестко, как во времена Федотова, тем более как в наши дни. Тот же Пестель был радикальным имперцем, в “Русской Правде” будущие декабристы делили народы империи на три разряда: коренной, присоединенные, иностранцы. Польше милостиво предоставляли независимость. Всем остальным была предписана ассимиляция. Евреев вообще собирались вызвать в сборный пункт и отправить в подобие гетто, на территорию Малой Азии… Такое даже самодержцу в голову не приходило.

Более того, само слово “империя” не очень пушкинское, в его словаре оно встречается лишь восемь раз, причем нейтрально. (Для сравнения: “импровизатор” – двадцать семь, “император” – восемьдесят один.) А слово “имперский” он не использовал никогда. Другое дело – “держава”, “державный”, “державец”. И это не случайно: слово “держава” – про власть как таковую и про силу государства, “империя” – про покорение и поглощение. Величие Пушкин ценил, а поглощение его не волновало, вплоть до начала 1830-х годов. Это скорее источник красивых сюжетов вроде “Бахчисарайского фонтана”, написанного в южной ссылке.

И тем не менее Федотов прав: Пушкин ставил на несовместимое. Но в название федотовской статьи просится еще одно слово: “война”. В отличие от многих русских классиков, Пушкин никогда не воевал; его милитаризм скорее умозрителен, но фраза о царе, которая однажды прозвучит в послании “Друзьям”, вызревала в пушкинском сознании годами: “Россию вдруг он оживил / Войной, надеждами, трудами”.

Жизнь без войны скучна; праздный покой бессмысленен; вдохновение кровожадно, политическая ссылка не мешает понимать правительство, а понимание правительства не исключает радикального либерализма. Самый известный, самый показательный пример – поэма “Кавказский пленник” (1821). Героиня, юная черкешенка, только что погибла, спасая русского офицера, а гонимый Пушкин в эпилоге занимает сторону державного насилия, именует “нашим” двуглавого орла:

Русский Байрон превращается в российского Киплинга, поэт Вольности – в поэта Державы. Он воспевает карательные экспедиции, во время которых выжигали леса и вырезали селения. Пушкин не читал ермоловский план покорения, но догадывался о методах: в случае набега “селение обязано выдать вора, а если он скроется, то его семейство. Но если жители дадут средство к побегу всему семейству вора, то целое селение предается огню… Если же по исследованию окажется, что жители беспрепятственно пропустили хищника… то деревня истребляется, жен и детей вырезывают”.

В 1834-м он назовет Ермолова “великим шарлатаном”, но по другим причинам. При этом свобода ему дорога – и в других поэмах южного цикла все вращается вокруг этой сдвоенной темы: готов ли Восток к просвещению, готов ли просвещенный европеец к воле? Южный цикл завершится “Цыганами” (1824), где ничто и ни с чем не примирить и ничего ничем не поправить. Ни цивилизацию – свободой, ни свободу – цивилизацией, ни империю – войной, ни войну – империей.

Современники отреагировали на эпилог “Кавказского пленника” болезненно. Особенно строго – князь Вяземский, самый близкий, самый резкий из пушкинских друзей. Как Пушкин всю жизнь поругивал смиренного Жуковского, так Вяземский без устали критиковал обоих. Петр Андреевич происходил из старинного русского и не менее древнего ирландского рода, то есть принадлежал к “партии 600-летнего дворянства”; он уже участвовал в политике, переводил знаменитую речь государя перед польским Сеймом. В письме Вяземского Александру Тургеневу от 27 сентября 1822 года читаем: “Мне жаль, что Пушкин окровавил последние стихи своей повести. Что за герой Котляревский, Ермолов? …Поэзия не союзница палачей; политике они могут быть нужны, и тогда суду истории решить, можно ли ее оправдывать или нет; но гимны поэта не должны быть никогда славословием резни”.

Словесно мягче, этически строже отозвался современник, друг и собеседник Пушкина Евгений Баратынский. В 1826-м Баратынский опубликует поэму “Эда”. Северную, а не южную. Русский офицер соблазняет финку Эду; вскоре он начинает скучать и радуется приказу выступить в поход, поскольку это разом сбрасывает обязательства…

Баратынский вспоминает битву за Ботнический залив, но никого смиряться он не призывает и не описывает красоту державной мощи.

Пройдет еще семь лет, и Пушкин уточнит свою позицию. И литературную, и политическую, и личную. Он напишет поэму “Медный всадник” (1833), в которой фактически процитирует финальные строки “Эды”, описание ее могилы:

Не война уничтожает возлюбленную Евгения, не равнодушие губит его. Тем более не война разрушает надежду на счастье. Но безжалостная сила государства, без которой войны невозможны и бессмысленны.

Встает вопрос, который не имеет внятного ответа: как можно восхвалять двуглавого орла и тут же приветствовать убийство русского шпиона Коцебу, произошедшее в Германии, и прославлять кинжал, которым его заколол студент Занд?

Отсылки к юношеской оде “Вольность” и первому посланию к Чаадаеву очевидны. Но мы сказали, что поэт не путал образцы; он либо говорил на языке Тургенева и проповедовал умеренность Закона, либо менял регистр и восхвалял обломки Самовластья. А теперь в пределах одного стихотворения совместились обе траектории “чужого слова”. И умеренность, и радикальность. И предупреждение, и угроза. И жестковатое, но мирное предупреждение тиранам, и кровавая хвала убийце:

Так на чьей же Пушкин стороне? Чей моральный, политический и личный вектор выбирает? Ответ здесь может быть один: ничей. Перед нами неустранимое противоречие. Пушкин со времен лицея ценит государство, верит в романтический идеал свободы и не отказывается от войны.

Позиции его подвижны, сочетание несочетаемого принципиально. В лирике он сравнивал себя с Овидием, которого империя выслала на край и обрекла печали. Но главное желание гонимого империей Овидия, каким его изображает Пушкин, не отомстить ей, а возвратиться в нее. Хотя бы после смерти:

Но лучше, конечно, вернуться при жизни и снова влиться в дружеский круг. Центр империи находится там, где остались друзья; дружество важнее политической позиции, общественных взглядов, надежней любви.

В цикле южных поэм, сочиненных Пушкиным в ссылке, заявлена совсем другая философия; поэт опять решается вступить в противоречие с самим собой. Центр мира не там, где друзья, а там, где герою мерещится “веселый призрак свободы”. А высшая форма свободы – любовь. Но при этом никаких иллюзий и самообмана. Герой “Кавказского пленника” (1820–1821, публикация 1822) лишается свободы именно там, где надеялся ее найти, а влюбленная в него черкешенка обречена.

В “Бахчисарайском фонтане” (1821–1823, напечатано в 1824-м) герой не европеец, а крымчанин, хан Гирей. Он владеет гаремом, в котором сияют две (во всем противоположные) звезды, грузинка-мусульманка Зарема и полька-христианка Мария. Читатель байронической поэмы напрасно ждет, когда появится герой-антагонист: европеец, жаждущий свободы и любви. Никаких сторонних европейцев: Гирей становится антагонистом самому себе. Влюбившись в Марию, он погружается в глубокую задумчивость и разочаровывается в войне. Мария убита Заремой; Зарема казнена Гиреем; сердце хана раздвоено – и в этой раздвоенности таится смысл жизни.

После поэмы “Братья разбойники” (осталась незавершенной, но публиковалась и приобрела популярность) Пушкин пишет “Бахчисарайский фонтан” и приступает к “Цыганам”. Это финальная, самая совершенная и неразрешимая из южных поэм (1824; полностью опубликована в 1827-м). Преследуемый законом, европеец Алеко бежит от цивилизации с ее несвободой; будучи найден в пустынной степи цыганкой Земфирой, он влюбляется и хочет стать цыганом, но признать чужое право на свободу он не может. В том числе право возлюбленной освободиться от его любви.

Герой (опять же, по законам байронической поэмы) соотнесен с автором, даже имя Алеко – отголосок Александра. Но Автор опытнее и умнее, он холодней, разочарованней и жестче – и не только потому, что Пушкин изменился в жизни, но и потому, что многое открыл в литературе. Параллельно “Цыганам” шла работа над “Евгением Онегиным”. В первом русском романе в стихах постепенно нарастало расстояние между героем и автором, хотя не исчезали параллели между ними; герой получил увольнительную от рассказчика, стал от него автономен.

Молодой столичный дворянин Онегин преждевременно разочарован; в деревне он должен пройти череду испытаний, пережить несостоявшийся роман с юной Татьяной Лариной, дуэль и убийство ни в чем не повинного Ленского. Ему предстоит уехать, полностью перемениться, встретить Татьяну в столице и как бы поменяться с ней ролями. Финал окажется открытым, кульминация заменит развязку. После слезного отказа (“Я вас люблю… / Но я другому отдана; / Я буду век ему верна”) Онегин останется “как будто громом поражен”; читатель и автор расстанутся с героем на крутом переломе его судьбы.

Все эти сюжетные решения еще не приняты; пока что Пушкин только примеряется к сюжету. Но уже понятно, что его персонажи молоды, чувства у них не остыли, мудрость придет, но не скоро, а события, поступки, мысли, речи связаны с текущей современностью. Рассказчик потрясающе активен, и его готовность постоянно отвлекаться на попутные сюжеты контрастирует с онегинской строфой, специально разработанной для нужд романа: четырнадцать строк с постоянной рифмовкой. Чем строже строфика, тем непредсказуемее речь.

В отличие от “идеального сонета”, онегинская строфа не дробится на тезис, антитезис, синтез; она не ставит содержательных барьеров, только формальные: в поэме “Домик в Коломне” Пушкин уподобит строфы полкам на параде – чеканя шаг, затянутые в портупеи, они однообразной красотой оттеняют клокочущий, бурный рассказ. И чем строфа конструктивней и жестче, тем манера свободней; преодоленное препятствие приносит молодому Пушкину особое удовольствие. А в результате возникала общая картина жизни; все находится в движении – и все неподвижно, все меняется – и все неизменно, все посчитано до мелочей – и ничего предсказать невозможно.

На это же работала идея публикации по главам; цель у этого была простая – заработать, но последствия были серьезней. Менялось построение текста; читателя необходимо было удержать в пределах действия сюжетной тяги, в то время как в “обычном” прозаическом романе его следовало психологически “отпустить”.

В мае 1823-го поэт приступил к многолетней работе. А уже в июле перебрался в Одессу. Вырваться из Кишинева он хотел давно; в 1822-м граф Каподистрия ушел в отставку, чтобы отслоиться от империи и повести за собой независимых греков, а затем возглавить самостоятельное греческое государство. И Пушкин тут же обратился с просьбой разрешить ему вернуться в Петербург, адресуясь другому графу, Карлу Нессельроде, теперь уже единолично возглавившему министерство[9]. Вернуться ненадолго, на два или три месяца (а там как пойдет). Но Нессельроде не Каподистрия: в марте 1823-го придет отказ.

Вообще Карл Васильевич был странным и не слишком добрым человеком; в нем многое было намешано. Сын католика-аристократа и протестантки с еврейскими корнями, сам он был крещен по англиканскому обряду. Карликового роста и тщедушный, Нессельроде любил казаться величественным; приписанный в начале службы к флоту, он страдал от морской болезни; утонченный эстет, был защитником крепостного права. Но для нашего сюжета важнее другое: он блестяще правил внешней политикой несколько десятилетий, а Пушкина терпеть не мог. На протяжении всей его короткой жизни.

Получив запрет на возвращение, обиженный поэт попросится в Одессу, чем всерьез заденет Инзова и в итоге променяет вольницу на строгость, беспечную жизнь при потрепанном масоне – на подотчетную при блестящем графе Воронцове, которого в мае назначат Новороссийским генерал-губернатором и управляющим Бессарабской области.

Пушкин будет тосковать по Инзову; спустя годы на образы безвольно-добродушного царя Дука и беспощадного правителя Анджело в поэме “Анджело” ляжет отсвет Инзова и тень Воронцова. Но это будет потом.

С июля 1823-го он в Одессе. Кстати, здесь же ненадолго окажется и Вера Федоровна Вяземская с детьми.