И затем все закончилось.

Лайонс приказал прекратить огонь, и солдаты стояли с дымящимися винтовками и горячими пистолетами в руках. Некоторые упали в снег, увидев, что натворили, и их выворачивало наизнанку.

- Отличная стрельба, ребята, - крикнул МакКомб в пустоту. - Вы только что перестреляли безобидный охотничий отряд, что бежала от опасности! Медали вам всем!

Один из солдат рыдал. Другие смеялись. Большинство молчали, пораженные. Когда дым рассеялся, стало видно, что все кони были убиты, изрешечены пулями, мертвы или почти мертвы. Их всадники лежали под ними или раскинулись в снегу, с развороченными лицами, простреленными грудями, с дымящейся кровью и вывалившимися внутренностями.

МакКомб увидел девочку лет десяти, лежащую в кровавом снегу. Пуля прошла прямо через ее левый глаз. Она лежала в платье из оленьей кожи и бизоньей шкуре, с искривленными конечностями, кровь стыла, волосы развевались на ветру. Из ее простреленного глаза поднималась струйка дыма.

Чиверс шагнул вперед, чтобы что-то сказать, но МакКомб оттолкнул его:

- Благослови вас Бог, всех и каждого, - сказал он. - Чертовы свиньи.

Снег падал, ветер стонал; умирающие кричали, а живые выли от ужаса.

* * *

Бун МакКомб.

Фронтирная легенда гласила, что он родился с пистолетом в левой руке и топором в правой, что умел свежевать бобра раньше, чем научился ходить, и что его мать вместо груди поила его чистым теннессийским виски. Возможно, это была чушь, но он сам поощрял рассказы о своих диких подвигах и наслаждался тем, что стал живой легендой. Ибо, хотя было общеизвестно, что он метко стрелял из винтовки Хокенса и был сущим дьяволом с ножом Грин-Ривер, многие считали, что он был в своей лучшей форме, когда начинал плести байки. Он ткал истории, как паук ткет паутину, и никто не мог разобрать, где правда, а где чистый вымысел.

Но одно было точно: в разведке, проводке и выслеживании не было равных Буну МакКомбу.

Если вы отправлялись в высокогорье, через священные земли воинственных племен и хотели дожить, чтобы рассказать об этом, а не оставить свой скальп украшать шесты чьей-нибудь хижины, то вам нужен был Бун МакКомб.

Борец с индейцами, торговец мехами, траппер, охотник на бизонов, исследователь и проводник - он был больше индейцем, чем сами индейцы. Он мог выследить пушинку в граде, найти дичь там, где ее не было, учуять воду за десять миль и говорил не менее чем на семи языках равнинных индейцев. А если этого было недостаточно, он был удостоен чести стать почетным вождем племен флэтхед и шошонов.

Он побывал там и свершил это.

Когда в 1837 году Американская меховая компания устроила свой последний настоящий сбор в районе Грин-Ривер в Вайоминге, МакКомб был там вместе с Джимом Бриджером, Китом Карсоном и сотнями других трапперов. За время своей работы проводником он провел бесчисленное количество караванов по Орегонскому и Санта-Фе путям, прорубал проходы через Сьерра-Неваду и Колорадские Скалистые горы голыми руками. Он сопровождал Жана Николе в экспедиции на равнины между верхним Миссисипи и Миссури вместе с Джоном Фримонтом, и никто, разве что Билл Коди, не мог сравниться с ним в мастерстве владения винтовкой для охоты на бизонов.

Сами племена либо любили его, либо ненавидели, но не было ни одного воина в народах, который бы его не уважал.

Сиу звали его Сошо-Витке, "Безумный Змей".

Это прозвище он получил тридцать пять лет назад, когда охотники лакота наткнулись на него после того, как банда мародерствующих черноногих убила двух других трапперов в его отряде. Они нашли МакКомба сидящим у костра, в окровавленных оленьих штанах, жарящим гремучую змею на вертеле и выкрикивающим длинный монолог о том, что он равен Конфедерации черноногих и встретил их сначала в мире, но в следующий раз встретит в войне. Охотники лакота бросили ему знаки и убежали, не желая иметь дела с этим безумным пожирателем змей.

Но прозвище прижилось.

И, возможно, капитан Чиверс презирал его, считая, что "Бешеный Змей" Бун МакКомб - не настоящий солдат. Но, возможно, Чиверс никогда не видел настоящего солдата, честного перед Богом, пожирающего пули и истекающего кровью охотника за людьми.

Но майор Лайонс знал, что такое молния, запертая в бутылке.

И поэтому он доверял только МакКомбу вести их в Бигхорны и к тому, что их там ждало.

* * *

Усталый от всего этого, МакКомб стоял рядом со своими разведчиками, которые не были удивлены случившимся. Они знали путь белых, и знали его слишком хорошо. Пять Волков, его кровный брат, взирал на бойню с бесстрастным спокойствием, присущим лишь индейцу.

- Сиха Саппа, - сказал он на пиджин-лакота.

МакКомб кивнул:

- Ага, черноногие, они самые.

Черноногие считались многими самым свирепым и кровожадным племенем на верхней Миссури. В бою им не было равных. Они яростно сопротивлялись вторжениям белых на свои земли с ненавистью, которая порой затмевала даже ненависть сиу. Яростно независимые и подчас жестокие, они были врагами кроу и сиу, а также почти всех племен Скалистых гор и равнин. МакКомб не испытывал к ним привязанности и не раз чудом избегал их гнева, сохранив свой скальп. Но видеть, как их безжалостно расстреляли... что ж, это было злодеяние, воистину так.

- Я чувствую, это не останется безнаказанным, - сказал он Пяти Волкам.

Пять Волков кивнул, его лицо под полями шляпы было мрачно непроницаемым:

- Сегодня нет чести. Мы вступили в союз со смертью.

- Ты говоришь истину, брат мой. Боюсь, для наших костей уже уготовлено место.

МакКомб не был человеком, живущим в страхе перед сверхъестественным, как многие белые и еще больше индейцев, но бойня перед ним - которую можно было легко избежать, сохранив ясные головы и спокойные руки - заставила его содрогнуться внутри. Заставила поверить, что кровь, пролитая в этот день, будет потребована заново в искупление в последние часы каждого из присутствующих. Он видел слишком многое за свои годы, чтобы не верить в великую магию, которую никто не мог познать или назвать. Как почетный вождь племени флэтхед и кровный брат вождя Табуна Лошадей из долины Биттеррут, МакКомб однажды взошел на холм и постился, призывая силы земли, неба, ветра и воды в традиционном ритуале вызова личного духа-проводника. И после шести дней его дух явился в образе великого и косматого белого призрачного бизона.

И он придет за ним, знал МакКомб, в час его смерти, и его рога будут красны от его собственной крови за все то, что он пролил.

Что скажешь ты об этом, Белый Рог? - подумал он, обращаясь к своему духу-проводнику. - Я говорю, что пытался остановить это, но что скажешь ты? Виновен ли я так же? В крови ли мои руки, старый друг?

По приказу Лайонса кавалеристы сформировали широкий, дрожащий круг вокруг останков охотничьей группы. Солдаты были готовы спустить курки при малейшем неверном движении индейцев, но МакКомб знал, что этого не случится. Все мужчины были мертвы, как и несколько женщин и детей. Старухи собрали выживших детей и укрыли их под своими бизоньими шкурами. Молодые женщины были безутешны, выли свои жуткие погребальные песни в небо, оплакивая мертвых воинов, своих мужей и сыновей, сраженных белыми дьяволами. С кремневыми ножами они грубо отрезали пряди своих блестящих черных волос и бросали их на ветер. Они резали свои руки и лица, крича и вопя на языке пиеган-черноногих, проклиная несправедливость Великой Тайны и убийц, что принесли эту боль в их жизни.

Солдаты наблюдали за этим, и многие из них побледнели от увиденного. Их руки дрожали на винтовках, пока женщины черноногих сходили с ума от скорби и горя, раздирая и калеча себя, визжа высокими, пронзительными голосами.

- Боже милостивый, - сказал рядовой Чандлисс, - что они делают?

- Они оплакивают своих мертвых, сынок, - сказал ему МакКомб. - Это их обычай. Их души в агонии, и они причиняют агонию себе и кричат, чтобы Великий Дух услышал их и направил их мертвых в загробный мир.

Молодая женщина в одеяле, чье лицо было маской гнева и боли, вымазанное красным и блестящее, посмотрела на солдата по имени Карнс и закричала на него на своем языке. Солдат, почти мальчишка, отступил назад:

- Что она говорит? - спросил он, чувствуя, как ненависть вонзается в него, словно ножи. - Что она говорит?

Пять Волков посмотрел на него:

- Она взывает к твоей смерти. Говорит, что мы - жизнь, недостойная существования, и молится, чтобы мы сгинули в грязи, подобно псам. Таковы ее слова.

МакКомб знал, что для этих парней, привыкших к тому, как белые женщины тихо плачут у гробов, это все было дико и ужасающе. Но таковы были обычаи племен. Кроу, флэтхеды, да и все племена Верхних равнин оплакивали так. Горе для них было жестоким, органичным и бескомпромиссным. Женщины часто уединялись в пустынных местах, где пели свои траурные песни днем и ночью, резали себя и кричали. Это могло продолжаться недели напролет.

Он испытывал великую жалость к тому, что видел, но знал, что, если бы это была настоящая битва и белые были убиты в числе, женщины черноногих утащили бы раненых в леса и сотворили с ними невообразимые вещи. Таков был их обычай. Их павшие, еще живые враги подвергались жестоким, садистским пыткам, которые были немыслимы. Женщины плевали им в лица, опорожняли на них свои мочевые пузыри и кишечники. Отгрызали пальцы. Кастрировали зубами. Вырезали языки и выкалывали глаза заостренными палками, сдирали кожу, как с животных, обдирали мясо с лиц. А если животы их павших врагов были вскрыты, они вырывали внутренности и жевали их, жарили над огнем и медленно коптили саму тушу.

Те редкие, кто ускользал из лап женщин черноногих, рассказывали истории, от которых даже у самых закаленных горцев сводило желудки.

МакКомб знал это слишком хорошо, ибо однажды сам сбежал от черноногих... и до сих пор носил шрамы, полученные от них.

Женщина, что кричала на рядового Карнса, теперь ухмылялась ему окровавленными зубами и бормотала что-то гортанным, рычащим голосом, больше похожим на звериный, чем на человеческий. Карнс выглядел так, будто его сейчас вырвет или он потеряет сознание. Возможно, и то, и другое. Ее глаза, прикованные к его, гипнотически удерживали его взгляд, она подняла кремневый нож, громко закричала и отрезала себе левый мизинец у второго сустава, бросив кровавый кусочек в него.

Карнс пошатнулся и рухнул в снег без сознания.

- Дикари, - сказал Чиверс. - Ничто иное, как безмозглые дикари...

Женщина, отрезавшая палец, сосала обрубок, два ярко-красных потока крови текли из уголков ее губ к подбородку. Она улыбалась.

- Отвернись, чертов дурак, - сказал МакКомб Чиверсу. - Это личное дело. Не для белых глаз. Отвернись, или они сделают хуже.

Пока они продолжали свои обряды скорби, другие женщины крестились.

- Христиане, ради Бога? - сказал Чиверс. - Неужели мои глаза меня обманывают?

- Многие племена приняли христианство, - сказал ему Лайонс.

И это стало для него шоком. Это были краснокожие дикари... что они могли знать о Боге белых? Что они могли знать о милосердии и доброте Господа Иисуса Христа? Эти языческие звери в своих черных бизоньих шкурах и волчьих мехах, с ожерельями из когтей медведя и костей животных?

МакКомб без труда разгадывал его мысли, ибо иные умы были подобны книгам, истрепанным от простоты:

- Ага, языческие христиане, сэр, вот кто они. Попадись ты в их окровавленные руки, ты, выкормыш сисек, и они сдерут твою мерзкую шкуру костяным ножом, читая Евангелие от Луки.

- Это кощунство, сэр, - сказал Чиверс.

- Нет. Единственное кощунство здесь, мой самоуверенный друг, - это молодой дурак, что не признает своих собственных тяжких недостатков.

Чиверс теперь смотрел на него, держа руку на рукояти сабли:

- Напоминаю тебе следить за языком, МакКомб.

- А я напоминаю тебе поцеловать мне в грязную задницу, свинья.

Лайонс вмешался:

- Хватит. С вас обоих.

Когда Чиверс отошел, остужая свой гнев и позволяя ветру унести пар с его щек, Лайонс придвинулся к МакКомбу:

- Я знаю, ты его не любишь, Бун. Мало кто из нас его любит... но, пожалуйста, не провоцируй его. У нас и без того хватает проблем. Дурак он или нет, он офицер, и ты не можешь унижать его перед его людьми.

МакКомб громко и от души рассмеялся:

- Унижать его, майор? Да он же сущий христианский святой. Я поклоняюсь самой земле, по которой он ходит. Чертов новичок.

Несколько солдат услышали и хмыкнули под нос.

- Бун...

- Спокойно, майор. Не надорвись, - сказал МакКомб. - Он мне не нравится, но я не собираюсь всаживать ему нож в печень.

Возможно, дело зашло бы дальше, но женщины черноногих вдруг завизжали с адской яростью. Два разведчика-осейджа, Тот-Кто-Ездит-на-Высокой-Лошади и Змеиный Ястреб, оттащили несколько трупов в кусты и гикали, крича. Несколько старых ветеранов среди кавалеристов знали, в чем дело, и посмеивались. Они слишком хорошо понимали обычаи краснокожих и сами порой делали то, что сейчас делали осейджи.

- Боже милостивый, - сказал Чиверс.

- Прекратите это! - крикнул Лайонс. - Черт возьми, прекратите!

Осейджи уложили по трупу черноногого мужчины лицом вниз в снег и встали на них коленями. Они дернули головы за волосы и, используя свои ножи для снятия шкур, провели линию вокруг черепов, пока скальпы не отделились. Затем, схватившись за кровавые лоскуты, начали тянуть и дергать, пока скальпы не оторвались вместе с прядями волос.

Они подняли свои кровавые трофеи, размахивая ими на ветру, издавая пронзительные боевые кличи.

- МакКомб! Останови их! - сказал Лайонс, пока осейджи шли за другими трупами. - Это недопустимо!

Но МакКомб рассмеялся, сам не раз практиковавший это искусство:

- Это не в моей власти, майор. Ты жаждал крови и убийств – ты их получил. А эти парни... им давно не доводилось снимать скальпы. Таков их обычай, - oн бросил взгляд на распростертые тела черноногих. - Теперь все они предстали перед Иисусом... каждый до последнего...