Но Лайонс знал больше.

Он видел тела у ручья Крейзи-Вумен-Крик - останки разведывательного патруля 7-го кавалерийского полка. Он командовал отрядом, отправленным на их поиски, когда те не вернулись через три дня. В небольшой прогалине посреди бескрайнего снежного моря солдаты были найдены, торчащими из сугробов, покрытых свежим январским снегом. Их тела были изрешечены стрелами, покрыты коркой запекшейся крови, глаза широко раскрыты, а рты застыли в безмолвных криках. Что бы ни настигло их, оно действовало стремительно.

Но это были не сиу.

По крайней мере, не обычные сиу, по мнению Лайонса. Сиу убивали быстрее яда, перерезали глотки напоследок, забирали оружие, припасы и скальпы.

Но они не пожирали тела.

* * *

Зубчатые пики Бигхорнских гор, словно древние надгробия и курганы, возвышались в черной, воющей ночи. Они втягивали в свои древние легкие ледяной ветер и тяжелый снег, а затем выдыхали их, обрушивая на отряд яростную, колючую метель.

Но рейдеры упорно продвигались вперед. Сорок человек, покрытых снегом, окоченевших от ветра. Буря била их безжалостно, словно пытаясь стряхнуть с высоких хребтов и узких ущелий, как муравьев с летних листьев.

"Бешеный Змей" Бун МакКомб, главный разведчик, ехал впереди регулярных армейских колонн, окруженный своими следопытами. На нем были потертые оленьи штаны с бахромой, тяжелая бобровая шуба и медвежья шапка, низко надвинутая на выступающий лоб. Его длинные волосы и борода были белы, как снег, а глаза темные, словно тлеющие дробины.

- Да, сэр, - говорил он, - не видал я такой бури с тех пор, как был в Биттеррутах, в Монтане, в пятьдесят втором. Помню, день был ясный, спокойный. И тут налетел господин Буран, завывая и вопя, да так, что в ярости поносил мою матушку всеми словами, далекими от христианского милосердия. Не прошло и часа, как из ниоткуда вырвался боевой отряд черноногих - свирепые, кровожадные, они гикали и вопили, предвкушая, как зажарят какого-нибудь незадачливого белого над костром.

- И что случилось? - спросил капрал Вуд, ехавший позади.

- А? Ты еще здесь? - откликнулся МакКомб. - Вижу, что здесь. Ну, в подробности сейчас вдаваться не буду, скажу только, что мой боевой топор в тот день окрасился кровью, а мушкет так раскалился, что я им полдюжины тех индейцев заклеймил, раскалывая их черепа прикладом! Да благословит Господь этих языческих дикарей, благословит их! Но они узнали, как и многие до них, что у Буна МакКомба крепкая шкура, ее не так-то просто разодрать!

Капитан Чиверс взглянул на майора Лайонса и покачал головой. Но Лайонс не обратил на него внимания. Возможно, порой он и сам уставал от Буна МакКомба, но одного отрицать было нельзя: как разведчик и проводник он не имел равных.

Чиверс же был своего рода вундеркиндом во время Гражданской войны, водившим кровавые кавалерийские атаки прямо в сердце отрядов конфедератов, разметывая их по ветру... тех, кого не зарубили, не закололи или не застрелили. После окончания войны между Севером и Югом он служил под началом генерала Карлтона вместе с Китом Карсоном, яростно сражаясь против навахо, кайова и команчей на Южных равнинах.

- Я - настоящий солдат, - не раз повторял он Лайонсу, - а не какой-то изношенный, замусоленный, воняющий шкурами старый траппер, как МакКомб.

По мнению Чиверса, Бун МакКомб был полон такого дерьма, что с ним мог сравниться разве что сортир в Канзас-Сити.

И, как обычно, МакКомб говорил без умолку, а буря подхватывала его голос, уносила в высокие полярные выси, замораживала, дробила на куски и позволяла обломкам падать на солдат, что упорно пробирались вперед. Обрывки его голоса отскакивали от колонны, эхом разносясь по сосновым склонам и низинам. Он рассказывал о зимовке в высокой пещере в Тобакко-Рутс с одной лишь медведицей-гризли в компании, о том, как стоял бок о бок с Закари Тейлором, когда тот надавал по заднице Санта-Анне во время Мексиканской войны, и как однажды в скудный год продал своих шестерых жен-ют за черный порох и вяленое мясо.

Как всегда, байки МакКомба были высокопарны и похабны.

Но, похоже, никто не слушал, даже Вуд. Мир был тих и бел, видимость едва достигала нескольких метров. Солдаты, укутанные в тяжелые шерстяные одеяла и шинели, наклонялись против воющего ветра. Их глаза щурились из-под полей шляп Джеффа Дэвиса. Вокруг снег летел густо, словно пух из подушки, покрывая людей, лошадей, зависая в воздухе пеленами. Лишь звон сабель, скрип снаряжения и тяжелое топтание копыт, укрытых снегом, нарушали тишину. И, быть может, сами горы, что вздыхали и дышали, издавая холодное, белое шипение.

Разведчики МакКомба искали следы далеко впереди, в самом сердце метели. Они были хороши, эти парни. Прирожденные охотники за людьми. И то, что они шли по следу индейского боевого отряда в такой буре, было тому подтверждением.

Майор Лайонс полностью доверял МакКомбу и его индейским разведчикам.

В том, что они найдут то, за чем охотились, сомнений не было. Лайонс лишь гадал, что, во имя Господа, это могло быть. Шесть часов назад он вывел свой отряд из форта Кирни в Бигхорнские горы, прямо в пасть метели, чтобы найти и уничтожить виновников злодеяния у ручья Крейзи-Вумен-Крик. Пять часов назад лейтенант Тиг с разведывательной группой отправился вперед, чтобы подготовить почву для великой расплаты.

И теперь, с ветром в лицо и горами, укрытыми метелью, словно одеялом, Лайонс лишь надеялся, что, встретив Тига и его солдат, они не окажутся мертвыми.

Отправить отряд Тига далеко впереди главной силы было идеей полковника Каррингтона, и Лайонсу это не нравилось ни тогда, ни тем более теперь. Ибо в воздухе, насыщенном снегом, витала смерть, и с каждой милей ее зловещий, неосязаемый дух становился все ощутимее.

* * *

Каждый человек в колонне, будь то ветеран или новобранец, знал, с чем они столкнулись. Все знали, как действуют сиу-лакота и их союзники - шайены и арапахо. Они долго и упорно сражались за свои права против пришельцев. И хотя племена часто враждовали между собой и с врагами, такими как кроу или черноногие, они могли объединиться в единый фронт, когда дело доходило до убийства белых, угрожавших их исконным охотничьим угодьям. Они выезжали малыми группами, тревожили и путали белых, изматывали их партизанской войной, а когда солдаты уставали, заманивали их в ловушки, атакуя сокрушительными силами основных отрядов.

Никто не знал этого лучше Буна МакКомба.

- Воистину, - восклицал он, - Божья страна! Вот она перед нами! Пульсирующая кровь и неукротимая сила самого мира! Вдохните этот воздух, вы, странники, мать вашу, и нечестивцы! Словно к материнской груди припал! Это пробуждает жажду жизни! Заставляет вас чувствовать себя крепче боевого петуха! О, воистину! Воистину, вы, дерзкие бродяги! Ха! И воинственные племена ведают это так же, как я! Они будут сражаться за эту землю, клянусь! Снег окрасится алым, а тела - краснокожих и белых - будут громоздиться, точно дрова, прежде чем все завершится! Река Паудер станет величайшей грудой костей в истории! Слава сему!

- Неужели нельзя его заткнуть? - сказал Чиверс майору Лайонсу, но тот лишь проигнорировал его.

Снег валил, ветер хлестал, а МакКомб выкрикивал обрывки полузабытых псалмов, которым его научила матушка, еще до того, как он попал в Скалистые горы и стал языческим дикарем, как его братья из племен. Когда ему было одиноко или неспокойно, он имел привычку говорить громко и долго, позволяя своему голосу эхом разноситься по высоким пикам и пустынным сосновым лесам. Это была привычка, сохранившаяся за долгие годы.

И сейчас, щурясь в метель, он был неспокоен. Ибо знал, насколько уязвима колонна, насколько зелена кровь ее неопытных солдат и как быстро смерть может выскочить из белых пустошей. Смерть была там, и он чувствовал ее в самой глубине своих костей. Он чуял ее запах и слышал в затишье одиночества, в крике по ту сторону тишины.

Когда они вошли в глубокую лесистую лощину, перед ними открылась засыпанная снегом поляна. МакКомб вдруг замолчал. Что-то сжало его, заглушило голос. Он поднял руку, останавливая колонну.

Прислушался.

Лошади фыркали, люди бормотали за его спиной. Снег падал мягким пухом. Где-то слева в зарослях хрустнула ветка. Он услышал... да, приближающихся лошадей. И не с мягким шагом, а с быстротой и спешкой.

- Приготовьтесь, - крикнул он Лайонсу.

Колонна напряглась.

Разведчики вернулись, за ними скакали синемундирные бойцы. Их было трое - Пять Волков, Тот-Кто-Ездит-на-Высокой-Лошади и его брат, Змеиный Ястреб. На них были одеяла и шляпы с перьями, косы украшены бобровым мехом, лица смуглые и изрезанные морщинами, словно выжженная пустынная скала. Пять Волков был кроу с реки Масселшелл, двое других - осейджи из западного Миссури. Ни одно из этих племен не питало любви к равнинным сиу. А кроу, как и черноногие, никогда не признавали Красное Облако своим вождем.

Они подъехали прямо к МакКомбу.

Пять Волков первым заговорил на языке жестов, сообщив, что приближаются индейцы. Затем он сказал:

- Много идет скоро, но они не в боевой раскраске и не готовятся к войне. Они бегут быстро, бегут от страха.

МакКомбу это совсем не понравилось, ведь мало что могло напугать племена в этих краях. Кроу, черноногие, флэтхеды, сиу... они были яростными воинами и жили ради горячей крови битвы.

- Никаких следов отряда лейтенанта Тига? - спросил Лайонс.

- Не больше следов, чем у сердца скво, майор, - ответил МакКомб. - Бьюсь об заклад, в радиусе пятидесяти миль нет ни одного белого, ни траппера, ни охотника за бизонами.

- Теперь нет белых, - загадочно произнес Пять Волков.

Его беспокоили приближающиеся индейцы. Очень беспокоили. Но только МакКомб заметил это, и, заметив, встревожился еще сильнее. Он повернулся, чтобы сказать Лайонсу, что творится что-то чертовски странное, но один из бойцов, зеленый и перепуганный юнец по имени Оутс, закричал:

- Индейский боевой отряд! Около сотни, скачут прямо на нас!

- Погодите! - крикнул МакКомб. - Подождите одну чертову минуту, идиоты...

Но никто не ждал.

Они услышали "индейский боевой отряд", и этого было достаточно. Люди спрыгивали с седел, лошади привязывались, сержанты выстраивали солдат, организуя оборонительные рубежи и зоны поражения среди деревьев. Солдаты бежали через снег, и от них почти ощутимо пахло страхом, густым и желтым. Разведчики не стали ждать, пока белые возьмутся за оружие; они укрылись и вытащили свои винтовки Хокенса, а МакКомб скакал на своем черном мерине, крича и ругаясь, пытаясь заставить всех образумиться. Но в разгар Индейских войн не было места ни разуму, ни гармонии. Все краснокожие слыли дикарями, и ни одно племя не считалось невинным.

- В укрытие! - крикнул ему Лайонс.

МакКомб укрылся, понимая, что то, что сейчас произойдет, - ошибка. Привязав лошадь, он скатился в снег рядом с Лайонсом, пытаясь вразумить его:

- Пять Волков говорит, что это не боевой отряд, майор! Они не красят лица против нас! Просто какие-то краснокожие бегут! Нам не нужно стрелять, ради Христа, не сейчас! Давай посмотрим, что к чему...

Но Лайонс не хотел слышать никаких разговоров:

- Речь идет о жизни сорока человек под моим командованием, МакКомб. И я не отношусь к этой ответственности легкомысленно.

- Но, майор... если бы ты послушал...

Чиверс прицеливался из своего карабина:

- Почему бы тебе не заткнуться хоть раз, МакКомб? - сказал он, его дыхание замерзало в неподвижном воздухе. - Если у тебя не хватает духу, просто держи свою дурацкую голову пониже. Это война, где стреляют.

- Война, где стреляют, говоришь? Это не по мне, ты, заблудший, питающийся падалью ворон! - бросил МакКомб. - Я вот-вот обмочу сапоги от страха!

Но это было бессмысленно, и он это знал. Чиверс, выпускник Вест-Пойнта, оттачивал зубы, грызя конфедератов, увешанный медалями и лентами, знал о воинственных племенах Высоких равнин не больше, чем МакКомб о менструациях. А Лайонс, при всем своем опыте, видел лишь краснокожих скальпоохотников, готовых накрыть его отряд. Солдаты были напуганы и готовы были бы прострелить дневной свет даже сквозь собственных матерей.

Черт.

И тут появились индейцы.

Не сотня, а скорее около двадцати. Они мчались вниз по склону во весь опор, но, как указал Пять Волков, в их крови была не жажда боя, а страх. Страх перед чем-то позади, от чего они отчаянно бежали. МакКомб сразу понял, что это не боевой отряд. Это были скорее охотники, чем воины. Без боевой раскраски, без военных уборов или рубах. Они не выкрикивали боевых кличей, не размахивали копьями или булавами. Черт, даже их кони не были расписаны для битвы.

И, Господи, с ними были женщины и дети.

- Стойте! - закричал МакКомб. - Ради любви Христовой и всех святых, держите огонь! Не стреляйте, ради всего святого!

Первые выстрелы прогремели.

Старик с развевающимися белыми волосами получил пулю в горло, кровь брызнула на едущих сзади. Его лошадь приняла залп и рухнула с визгом, придавив его. Женщина была сброшена с лошади. Голова молодого всадника испарилась в красном тумане. Тела падали, кони валились в красный снег. Винтовки стреляли, люди кричали, облака порохового дыма наполняли воздух резким запахом горелого пороха. Индейцы же кричали и гибли, окрашивая снег алым, падая один за другим.

У них не было шанса.

МакКомб не стрелял.

Он отвернулся от бойни, как всегда пораженный тем, на что способны люди его собственной расы. Ненужная резня. Беспричинная жестокость. Племена тоже могли быть жестоки, но никогда без причины, никогда из страха, сжимающего их кишки, никогда из-за желтого нутра или ради садистского удовольствия. В этом не было чести. Так сражались белые - с червями в животах.

Все, что он слышал, - это стрельба и смерть, все, что он чувствовал, - боль, которую это ему причиняло.

Выстрелы. Пули, жужжащие, как осы. Пороховой дым. Крики сержантов. Люди стреляли, пока карабины не щелкали пустыми патронниками. Ликующие крики новобранцев, которые не поддались панике, а поднялись к убийству, как акулы к крови и приманке. А там, в снегу... Боже правый... мертвые, умирающие и страдающие.