Женщины черноногих кричали и бесновались, а осейджи выкрикивали свою радость в белое подбрюшье мира, снимая еще скальпы.

* * *

Индейские войны.

Технически они начались в 1862 году. В тот темный год санти-сиу из Миннесоты, озлобленные голодом, неурожаями, нарушенными договорами и отчаянием, навязанным им правительством США, вырвались из своей бесплодной резервации и положили начало череде кровавых столкновений, унесших жизни около 500 белых. Мужчин уродовали, женщин насиловали и потрошили, детей живьем прибивали к домам и деревьям. Поселения Западной Миннесоты и Восточной Дакоты охватила паника. Под предводительством вождя Маленького Ворона, санти были окончательно разбиты белыми законниками у озера Вуд. Выжившие сиу бежали в резервацию, где 2000 из них были схвачены. Тридцать восемь были повешены, остальные заключены в тюрьму. Сам Маленький Ворон был захвачен и позже убит.

Его череп, высушенный скальп и кости запястья были выставлены на всеобщее обозрение в музее.

Индейские войны разгорелись с новой силой.

К 1864 году к сиу присоединились арапахо и шайены, совершая набеги на Небраску. Под командованием полковника Джона Чивингтона, методистского священника, деревни шайенов - большей частью мирные - были разрушены, их скот вырезан, жители убиты или отправлены в резервации. Вскоре шайены и арапахо Колорадо вышли на тропу войны. Белых убивали везде, где их находили. Ранчо семьи Хангейт близ Денвера было атаковано индейцами. Семья была убита, их тела жестоко изуродованы. Трупы были доставлены в Денвер и выставлены напоказ, разжигая пламя ненависти к индейцам.

К этому времени белые были вне себя от ярости.

Они жаждали расплаты, и они ее получили в Сэнд-Крике, Колорадо. Под садистским командованием полковника Чивингтона около 700 добровольцев из 3-го Колорадского полка атаковали лагерь Черного Котла, где жили шайены и арапахо. Более сотни мужчин, женщин и детей были вырезаны. Детей использовали для стрельбы по мишеням, забивали до смерти, пока те на коленях умоляли о пощаде. Женщин затаптывали, мужчин разрывали на куски лошадьми. Охваченные жаждой крови, солдаты зверски уродовали трупы, снимая скальпы и кожу с молодых и старых. Гениталии мужчин, женщин и детей забирали как сувениры, мошонки использовали как кисеты для табака. Пальцы отрезали и собирали в сыромятные мешки. Индейцев всех возрастов потрошили, некоторых еще живых, вырывая сердца и печень. Женские половые органы вырезали и натягивали на седла или сплетали в цепи, которые носили на шляпах, пока солдаты маршировали в строю. Седла украшали еще блестящими скальпами детей, и это стало соревнованием - кто соберет больше. А несколько особенно изобретательных упырей, нанизав женские груди и гениталии на заостренные палки, скакали сквозь бойню, выкрикивая славу и поднимая свои кровавые человеческие трофеи высоко для всеобщего обозрения.

Приказы Чивингтона были ясны и исполнены буквально: "Убивать и скальпировать всех, больших и малых; вши рождаются из гнид". Гордые законники, их руки красные от невинной крови, въехали в Денвер, их седла увешаны скальпами, отрубленными головами и частями тел, отрезанными от женщин и детей.

Кит Карсон, не питавший любви к индейцам - о чем свидетельствуют его кампании против навахо, кайова, команчей и шайенов, - сказал о резне: "В этом участвовали только трусы и псы".

* * *

После бойни черноногих никто много не говорил.

Даже МакКомб молчал.

Новобранцы среди солдат уже не были такими зелеными; их некогда чистые и невинные души теперь были запятнаны кровью, которую не отмыть. Так тому и быть. Возможно, это было к лучшему. Чем скорее они узнают о смерти в стране реки Паудер, - думал МакКомб, - как она ощущается в сердце, каков ее вкус во рту и как ее запах пристает к тебе, тем скорее они поймут, с чем столкнулись. Теперь, когда их окунули в кровь, они начали это понимать. Хотя МакКомб не верил, что это спасет их неопытные задницы, ибо смерть, ждавшая их в этих горах, была буквально за пределами понимания.

Это было нечто необъяснимое, далеко за пределами его собственного немалого опыта этих холмов и лощин и теней, что их населяли. А этот опыт насчитывал более сорока, а то и ближе к пятидесяти годам.

Иногда, закрывая глаза, он слышал не только вой ветра в деревьях и шепот снега, но и гром копыт призрачного бизона, который придет за ним в его последний час.

Может, я слишком стар для этой работы, - не раз думал он. - Может, мне пора найти себе кресло-качалку и крыльцо и коротать дни с другими старыми дураками.

Теперь он ехал далеко впереди колонны со своими разведчиками, вне себя от того, что произошло с черноногами. Конечно, он не был другом этого племени, но знал, кто они и что они, знал их обычаи и традиции и что эти обычаи требовали.

Майор Лайонс, похоже, этого не знал.

Охваченный, возможно, чувством вины, он пытался помочь женщинам черноногих, предлагая им лошадей, еду и помощь с их мертвыми и ранеными, но это было все равно что предложить Сатане распятие. Женщины не хотели помощи от белых дьяволов, совершивших такое преступление. Чем больше Лайонс старался, тем громче они кричали и выли. Ничто, кроме мучительной, медленной смерти самих солдат, не было бы для них приемлемо. Наконец, раздосадованный, Лайонс приказал своим людям ехать, оставив женщин в лощине.

- Они умрут там, - сказал он МакКомбу, - и я ничего не могу с этим поделать.

МакКомб хотел сказать, что можно было остановиться - но время ушло. Конечно, он не стал сыпать соль на рану. Иногда дети и дураки учатся, что плита горяча, только обжигая руки. Может, Лайонс что-то вынесет из этого, но, скорее всего, нет.

- Они не умрут, майор, если сами того не захотят, - сказал ему МакКомб, зная, насколько хитры и изобретательны черноногие.

Они выживут, и пока они живы, они будут тратить все свои силы на то, чтобы просить Великого Духа наказать белых преступников, что принесли смерть в их клан.

И, возможно, Великий Дух исполнит их просьбу.

Если нет, черноногие не преминут взять дело в свои руки.

Самая тяжелая встреча МакКомба с этим племенем случилась в 1848 году, когда он разведывал реку Ту-Медисин в Монтане в поисках бобров в разгар лета. Огромный гризли напал на него так быстро, что он не успел вытащить свой Хокенс. Медведь изодрал его своими смертоносными когтями, разорвав спину, ребра, плечи и руки. Он схватил его голову в пасть и подбросил. Судьба вмешалась, прежде чем зверь успел его сожрать. МакКомб скатился вниз по склону, через заросли терновника, в реку, где течение унесло его на милю вниз. Окровавленный и избитый, с одним ножом и лекарственной сумкой на поясе, он зашил свои рваные раны, как мог, с помощью кетгута и оленьей нити и начал мучительный шестидневный путь через кусты. Питаясь из луж и поедая корни и ягоды, с ранами, кишащими личинками, он наконец добрался до Кут-Бэнк-Крик.

И там его нашел отряд черноногих.

Милосердия не было. По неизвестным причинам они привели его в свой лагерь и избили до беспамятства. Затем его передали женщинам, которые привязали его к столбу и копались в его ранах палками, хлестали ивовыми ветками, пока он не потерял сознание. Ночью его отвязали и оставили лежать в грязи, возможно, думая, что он слишком слаб, чтобы сбежать. Но они ошиблись. До того, как утром начались новые мучения, МакКомб уполз из лагеря, добрался до реки и следовал вдоль нее несколько дней, пока не наткнулся на группу дружелюбных кроу, пробирающихся через земли черноногих.

Он до сих пор носил шрамы от того злого гризли и нежных забот черноногих. Он не питал к ним милосердия, но верил, что есть убийства необходимые и те, что не нужны.

Пять Волков ехал рядом на своем пегом коне, МакКомб вел их глубже в белую пустыню, его разведчики-осейджи искали следы впереди. Никогда еще он не видел эти горы такими безжизненными даже в мертвую зиму. Такая тишина была не только неестественной, но и жуткой. Ничто не шевелилось. Ничто не дышало. И его разведчики тоже это чувствовали. Неопытный белый не заметил бы этого, но МакКомб заметил, и это легло на него, как смертельный мороз.

Они ждали чего-то, как и он.

И, как он, не знали, какую форму это примет, только то, что это будет нечто, рожденное ужасом.

Пробираясь через лесистые холмы и снежные лощины, он чувствовал, как в нем нарастает страх, густой, как тростниковые заросли. Был страх понятный - мародеры-индейцы или голодные звери, - и был страх, который понять нельзя. Тот, что начинался как бледное семя в душе, питался тревогой и неизвестностью, пока не прорывался из каменистой, влажной почвы, заполняя разум черным садом разросшихся лоз, что душили разум и здравый смысл.

И с этим столкнулся МакКомб.

Он знал, что каждая миля приближает их к черному, бьющемуся сердцу того, что заставило черноногих бежать прямо под прицелы кавалеристов.

В зловещей тишине ветер стонал в пустых зарослях и засыпанных сугробами холмах, мертвые деревья торчали из снега, как надгробия и шпили. Живые тени, полные ползучей силы, текли вниз с высоких органных труб. Что-то древнее и пагубное существовало здесь, и МакКомб с его разведчиками чувствовали, как оно сгущается, словно паутина, смыкается вокруг них, как темный кулак, жаждущий выжать дыхание из их глоток.

МакКомб и Пять Волков спустились по склону на дно долины. Все было укрыто толстым снежным покрывалом. Камни, деревья - все вылеплено белым. Снежинки кружились в воздухе, одинокий, холодный ветер поднимал сугробы, создавая вихри. Осейджи были впереди. Копыта мерина МакКомба осторожно пробивали снежную корку, его дыхание вырывалось белыми облаками.

Поднимаясь на поросший соснами холм, они заметили, что снег потревожен следами множества лошадей. Разведчики проверили их и сказали, что это следы индейских коней, неподкованных. Следы солдатских лошадей всегда были подкованными.

- Здесь прошeл боевой отряд, - сказал Пять Волков.

- Ага. И у меня чувство, что они прошли прямо через Тига и его парней, - сказал МакКомб. - Будет удачей, если мы найдем хоть их скальпированные трупы.

Ветер засыпал большую часть следов. Они появлялись и исчезали через нерегулярные промежутки. С замирающим сердцем МакКомб повел своих разведчиков дальше, выше в угрюмые холмы. Подъемы были густо покрыты лесом, деревья гнулись под снежными одеялами. Зловещие тени расползались по сугробам, словно кровь из перерезанных артерий, текущая и скапливающаяся в лужах.

Осейджи поднялись на гребень и через несколько секунд вернулись, махнув ему вперед.

- Теперь увидим, - сказал Пять Волков на языке жестов.

Да, сэр, - подумал он, - точно увидим.

Осторожно двигаясь, он поднял своего мерина на гребень, смахнул снег с лица меховой рукавицей. Он крепко держал поводья, оставив правую руку без рукавицы, чтобы в любой момент схватить винтовки в чехлах, пистолеты Кольта под шубой, томагавк и нож на поясе. Мир вокруг был беззвучной пустотой, холодной и засыпанной снегом, почти инопланетной в своем полном отсутствии жизни. Ни птицы не кричали, ни звери не шевелились в кустах, только мягкий стон ветра, шорох сосен и скрип ветвей.

Поднявшись на холм, пробираясь через вихрь снега и моргая, он увидел то, что видели его разведчики, и в его животе родилась сырая, пугающая мерзость.

- Черт, - сказал он шепотом, натягивая поводья и останавливая коня.

След боевого отряда был виден там, где он исчезал в густых зарослях, ветви которых сплетались по бокам и сверху, словно туннель из колючек. А перед ним... грубо обтесанные кленовые ветви, воткнутые в снег и в землю под ним, и на каждой - насаженная человеческая голова. МакКомб знал, чьи это головы. Тиг. Колтер. Болек. Перри. Хайдерман. Головы белых солдат разведывательной группы Тига.

Их тел нигде не было видно, как и тел их разведчиков-пауни.

МакКомб спрыгнул с коня, Пять Волков последовал за ним.

Головы были насажены высоко, так что смотрели прямо ему в глаза. Их лица были серыми и морщинистыми, покрытыми инеем и брызгами почерневшей крови. Рты зашиты черным шнуром, глаза выпучены, застывшие и затянутые пленкой. С обрубков свисали кровавые сосульки.

Все они были скальпированы.

Сидя на лошадях, осейджи пели низкие, скорбные песни.

- Это чтобы нас отпугнуть, - сказал Пять Волков.

- И это работает, - ответил МакКомб. - Предупреждение.

Ибо это было предупреждение. Боевой отряд настиг людей Тига, обезглавил их и насадил головы на колья, чтобы напугать главные силы, которые, как они знали, идут следом. МакКомб видел такое и раньше. Он изучал деревья вокруг, белоснежные горные пики. Внезапно поднялся пронзительный ветер, разметая снег и завывая в соснах. Сухие ветви трещали и скреблись. То, что он чувствовал так долго, теперь стало совсем черным в его животе, кипя, как яд.

- Надо убрать это, пока синемундирники не увидели, - сказал он. - Только Лайонсу нужно знать.

С помощью Пяти Волков он выдернул колья из земли и сбросил их в глубокий снежный овраг. Когда они вернулись, осейджи склонили головы, прислушиваясь к чему-то на ветру. МакКомб услышал это лишь на мгновение... нечеловеческое пение множества голосов, быстро затихшее.

Сглотнув, он подумал о призрачном бизоне.

* * *

Два года назад, вернувшись с охоты на бизонов и обнаружив, что его жена и трое сыновей были зарублены сиу в его отсутствие, Пять Волков почувствовал, как его кровь стала черным льдом, а душа увяла, словно дикие цветы под первым осенним морозом. Он ходил, как человек, но не был человеком, лишь опустошенной оболочкой. В его сердце не было огня, в душе - музыки, только разорванная и выпотрошенная пустота, которую даже время, великий целитель, не могло наполнить теплом и пониманием.

Великий круг, круг жизни, был навсегда разорван, и он был отрезан от него, как младенец от матери при рождении отрезанием пуповины.

Он присутствовал на похоронах, и, хотя был полон горя и раскаяния, не показал боли, не пролил слез, лишь двигался молча, как было принято у его отцов, абсароки, индейцев кроу. По традиции он выбрал место для погребальных помостов своей семьи в тенистой роще тополей на реке Хэнгинг-Вуман-Крик. И, как было принято, женщины племени зашили тела павших в бизоньи саваны вместе с их лекарственными свертками и подняли их на помосты, украсив их бисерными шкурами и подвесками.