Статный, уже не молодой мужчина, в длинном, до пят, белесом хитоне с алой каймой, украшенной крестами, прошествовал к возвышению в центре церкви. Он шагал уверенно, слегка склонив голову — его длинные седые волосы и борода ниспадали на грудь. За ним следовали два рослых молодца в более коротких ризах, обнажающих их загорелые голени, оплетенные ремнями сандалий. Но на их поясах не было мечей, зато в руках были свечи. Встав посреди собрания, он воздел руки вверх, устало и торжественно опустил их, осеняя народ:

— Слава Отцу через Сына во Святом Духе[56].

И медленно начертил на своем высоком скорбном челе указательным пальцем крест. В собрании произошло шевеление — кто-то перекрестился подобно Пистифору, кто-то изобразил крест на груди.

— А ты что? — спросил бородач у Каллиста. — Боишься знамения силы Божией? Видно, долго служил ты демонам…

— Александр, ты не мог бы поменяться со мной местами? — толкнул Каллист Кесария.

— Что вы встали, ничего не слышно! — зашипели сзади.

Рыжеволосая девушка с интересом обернулась в их сторону. Каллист на несколько мгновений замер, глядя на нее. Она рассмеялась, кутаясь в легкое светлое покрывало. Ее подружка прыснула со смеху, уткнув лицо в ее плечо. Одна из матрон что-то строго им сказала, и девушки со всей серьезностью воззрились на Пистифора. Рыжеволосая достала стиль и вощеные таблички, приготовившись записывать.

— Время воистину скоротечно — вот мы и отпраздновали Святое Богоявление, но это не повод для того, чтобы впадать в невоздержание и пресыщение. Итак, продолжим наши беседы. Мы собрались здесь не для того, чтобы один поговорил, а другие порукоплескали, но чтобы вы получили полезное — говорю это о мере, который каждый может вместить таинственные слова Писаний. Святые мученики следовали им — и Бог Иисуса Христа провел их сквозь огонь и воду и вывел в покой, чтобы они были царями и священниками с Сыном Его. Вы многие следовали в прошлом эллинским басням — теперь я предлагаю вам сравнить то и другое и избрать полезнейшее. Эллины почитают героев — а мы почитаем мучеников, ибо это несравненно превосходнейшее. Они не испугались временных страданий тела, но предали себя на страдания, и за то получили славу у Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа. Мы называем мучеников свидетелями — что же они засвидетельствовали? Они засвидетельствовали, что готовы перенести всякое лишение ради небесных благ. Так и мы должны следовать им в посте и всяческом утеснении своих желаний телесных, чтобы получить нам сию небесную награду. Всякий, напоминаю, кто собирается омыться водами спасительного крещения в субботу перед Пасхой, должен соблюдать пост. Вы часто спрашиваете, что такое пост, поэтому я скажу вам, чада мои, как вам подобает поститься. В среду и пятницу нельзя ничего вкушать до захода солнца. В остальные же дни — пища без масла, зелень или зерна вареные, а также хлеб, но в меру. В воскресенье позволительно выпить вина, но не упиваясь, ибо в нем есть блуд, как написано. Рыба да не будет на вашей трапезе в эти дни.

— Слушай, это так всегда христианам жить положено? — удивился Каллист.

— Это пост перед крещением. В среду и пятницу, впрочем, у нас всегда пост.

— А ты же ел на пиру у Митродора. В среду.

— Ел. Так я поэтому и не крещусь пока. Я и венки ношу. Это тоже нельзя. А как на пиру без венка? Все носят. И потом, я же государственными делами занимаюсь. Они часто на пирах и решаются. Да что ты пристал, все люди на пиры ходят, даже Грига ходил со мной в Александрии на пиры, это он потом крестился и перестал… Фемистий философ говорит, что можно предаваться истинной философии среди государственных дел, а не в уединении…

— Фемистий? Так он же эллин, — еще больше удивился Каллист. — А еще я хотел спросить тебя про Ламп…

— Тихо, — прервал его Кесарий. — Ты же узнать хотел о христианском учении.

— Чтобы достигнуть спасения, надо приучать себя к умеренности и добровольным страданиям, как поступали святые мученики и первый среди мучеников — Сын Божий, — донесся до них голос Пистифора.

— Так Он тоже — мученик? — спросил Каллист шепотом.

— Конечно, мученик. Свидетель Отца. Тихо.

— Замолчите — ты, козел лохматый, и ты, баран кудрявый! — раздался свистящий шепот сзади.

— Не обращай внимания, Каллист. Будь философом.

— …

— И теперь мы выслушаем чтение из пророка Исайи о Сыне Божием, Рабе Господнем и Отроке Господнем, который был сотворен из вечности для жертвы за жизнь мира по благости Отца и Бога.

Каллист опустил лицо в ладони, чтобы охладить горящие щеки. Когда он поднял взгляд, то с раздражением увидел в проходе того самого прыщавого юношу из бань. Меньше всего ему подходило имя Севастиан. Теперь на юноше был, явно маловатый ему, белый хитон без каймы. Он подошел к Пистифору, поклонился, целуя у него руку, и взял протянутый ему свиток. На щеках молодого человека выступили алые пятна — такие же, как у Каллиста. Он перекрестился — рука его дрожала — и неестественным басом начал нараспев:

Мученик епископ Анфим в алом хитоне и синем гиматии смотрел на собрание сверху, со стены над окном, грустно улыбаясь. В правой руке у него был простой белый крест. Его спутник обнимал его за плечо и держал в руке кодекс. Крест сиял золотом из его нимба в лучах заходящего солнца.

От всех окон к епископу Анфиму и его другу среди теней стен шли люди в хитонах с крестами в руках — большие четкие буквы называли их имена почти вслух — Дорофей, Мигдоний, Индис, Мардоний, Горгоний, Зинон, Евфимий. Безбородый юноша в белом хитоне и дева, одетая, подобно весталке, с двух сторон протягивали руки к спутнику Анфима, созывая священный хоровод. Буквы плясали над их головами, зовя их по сияющим именам: Феофил и Домна.

Голос чтеца перестал срываться — теперь он звучал сильно, вдохновенно. Он поднял глаза от книги — в его серых глазах стояли слезы. «Как Фессал», — отчего-то подумал Каллист, удивляясь, что уже не злится на него.

Солнце опускалось за горизонт — его лучи заглядывали сквозь решетку. Крест в нимбе спутника Анфима вспыхнул на мгновение, ослепив Каллиста.

Буквы «Хи» и «Ро», скрещенные, как на знаменах Константина, угасали, отдавая свет. Тишина разлилась, словно ночное море. Парус реял на мачте Каллиста — вдалеке горели маяки Коса, над головой сияли Плеяды.

— Чему нас учит это слово Писания? — смял ткань нездешнего видения твердый голос Пистифора. — Учит тайне жертвы Христа, Сына Божия, который был рожден Отцом от начала мира — не миров, как учит злочестивый Ориген! — рожден для сотворения и искупления, как первый из всех сотворенный, второй бог по Первом, чтобы быть закланном при Понтийском Пилате для нашего спасения.

— Я хочу спросить об одной вещи, досточтимый Пистифор!

Все с удивлением посмотрели на хорошо сложенного молодого человека со светлыми волосами, курчавыми, как баранье руно. Оттолкнув своего черноволосого товарища, он поспешно, почти бегом подошел к кафедре Пистифора.

— Почему ваш Бог убил своего Сына, я хочу знать? — крикнул он в лицо Пистифору.

+++

— Бабушка, а что было на огласительных беседах!

— Что, Финарета? Анфуса, положи эту корзину под сиденье справа. И садись в повозку. Едем.

— Ты представляешь, бабушка, этот Пистифор опять начал свою арианскую ерунду говорить про второго и первого бога…

— Финарета, не надо так говорить. Некрасиво. Пресвитер Пистифор — арианин, но это не значит, что ты должна так выражаться.

Пара пегих мулов, выпуская пар из мягких влажных ноздрей, неспешно пустилась прочь из Никомедии по кирпичной Диоклетиановой дороге. Высокая матрона в темном покрывале диакониссы укутала рыжеволосую девушку, несмотря на ее слабые возражения, в большое шерстяное одеяло.

— Холодно. Зима. Так что Пистифор?

Она строго нахмурила брови, но в уголках ее светлых глаз наметились веселые морщинки. Финарета, ничуть не смущенная, продолжала, с трудом высунув руки из-под одеяла:

— Сегодня пришли какие-то новенькие. По виду одеты как философы. Один высокий такой, черноволосый, очень красивый — на Антиноя похож — у него «ихтюс» на груди, а другой совсем как эллин… кудрявый такой, как барашек.

— Ты с пользой провела время, Финарета!

Рабыня Анфуса покивала головой в такт словам пожилой хозяйки и, вздохнув, поджала губы.

— Я все записала, бабушка. Как всегда. Хотя Нимфодора мне мешала, хихикала… Вот, давай я прочту? — весело продолжала Финарета.

— Про Антиноя можешь не читать. Я знаю эту не слишком красивую историю.

— Да нет же. Не про Антиноя. Второй смешной такой — сначала он пересаживался и на меня смотрел…

— Финарета, это милость Божия, что мы не живем в Никомедии. Я в нашем-то имении с тобой справиться не могу.

— А что же я плохого делаю? Настоящая майя[59] должна быть внимательна ко всем мелочам, как учил меня архиатр Леонтий.

— Не к таким. Жаль, он уже слишком стар, чтобы продолжать с тобой заниматься. Ты его слушалась более, чем меня.

— Говорят, у него новый помощник! Нимфодоре сказала Архедамия, а той сказала двоюродная сестра Хрисофемиды, Гиппархия, что он к их соседям приходил с учениками. Они с рабынями из слухового окна смотрели — говорят, очень симпа…

— Финарета!

— …очень знающий врач. Архедамия даже прикинулась больной, чтобы ей родители его вызвали — она же часто болеет, ей ничего не стоит прикинуться, ей все верят, правда, отец ее ругается, когда она больна. А помощник архиатра прислал своего ученика, смешного такого, Фессал зовут, он час ей рассказывал, что такое настоящая диэта[60] — как нужно обливаться, купаться, делать гимнастические упражнения, и даже сказал, что надо на лошади ездить, а она боится их, ее как-то кобыла за палец укусила…

— Я недоумеваю только об одном — когда ты обо всем этом узнала?

— А в церкви мученика Анфима, бабушка! — выпалила Финарета и, ойкнув, смолкла. Матрона вздохнула.

— Бабушка, настоящая майя должна уметь правильно и досконально собрать анамнез, — сказала Финарета, прижимаясь к плечу пожилой женщины и просительно глядя на нее снизу вверх через свои огненные пряди.

— А н а м н е з, а не иное! — кратко ответила матрона, пытаясь быть строгой. — Читай, что там у тебя.

— А, вот!

Она начала читать с вощеной таблички.

«Пистифор: Это слово Писания учит нас тайне жертвы Христа, Сына Божия, который был рожден Отцом от начала мира — не миров, как учит злочестивый Ориген! — рожден для сотворения и искупления, как первый из всех сотворенных, второй бог по Первом, чтобы быть закланном при Понтийском Пилате для нашего спасения.

Барашек: Почему ваш Бог убил своего Сына, я хочу знать?

П.: Изобрази на себе знамение креста, чадо, а потом говори».

— Бабушка, ты бы видела, как он перекрестился! — Финарета залилась звонким смехом. — У него не крест получился, а ромб.

— Что же он спросил? И прекрати называть его «барашек».

— Хорошо, бабушка… Я потеряла место, где я читала… Ах, вот оно! «Бара… Совопросник Пистифора сказал: Я не понимаю, отчего Богу надо убивать этого Отрока, про которого сейчас читали.

П.: Чадо, это совершено для нашего спасения.

Совопросник: Так это похуже, чем Кронос, который своих детей пожирал!

П.: Что ты сказал?

Совопросник: Я говорю, что такой Бог недостоин именоваться Богом! Ты сам не понимаешь христианского учения!»

Матрона с интересом смотрела на рыжую девушку.

— Вот как? И одет был, как философ, ты говоришь?

— Ну да, как философ — хитон и плащ. И его друг тоже. Бабушка, что началось! Настоящая драка! Не знаю, что бы с ним сталось, но его друг выскочил — прямо как Эпаминонд — и успел его вытащить наружу, иначе его бы схватили аколуфы[61]. Все бросились за ними, но Фотин успел открыть им дверь, и они убежали.

Матрона покачала головой, о чем-то размышляя.

— Госпожа, там Диоскуры! — воскликнул раб, сидящий на козлах.

— Будет тебе, Прокл.

— Я вижу — вон они, на конях, впереди! Никомидийская земля полна божественных чудес!

— Ах, зачем мы не взяли Верну или Агапа.

— Да благословит хозяйку Зевс Ксений. Хозяйка позволяет мне хранить старую веру.

— Куда ей деться, хозяйке твоей, — ответила матрона. — Храни, но тише. И давай без Ксения.

— Когда было асклепиево омовение в Сангарии, я видел свет над водами — свет Пэана.

— Ничего там не было! — фыркнула Финарета.

— Дитя мое, — медленно проговорила матрона совсем иным тоном. — Ты хочешь сказать, вы с Нимфодорой все-таки пошли туда…

Финарета покраснела, как мак, и умолкла.

— Я забыла куклу на скамейке, бабушка… куклу Нимфодоры… — пролепетала она.

— Ничего, я ее не видела. Верна унес ее в твою комнату, — утешающе произнесла Леэна, беря Финарету за руку.

— Не видела? Правда, не видела? — обрадовалась девушка. — Ох, а я-то так боялась… А мы к дубу Леонты не свернем?

— Нет, не будем… — ответила Леэна. — Нет у меня сил сегодня. Потом.

Скрывая волнение, она стала застегивать булавку на своем темном покрывале, но та вырвалась из ее дрожащих пальцев, и палла[62] сползла на плечи, обнажая седые волосы, убранные в косы, и ничем не прикрытый шрам на старческой морщинистой шее диакониссы.

— Хозяйка, вон Диоскуры приближаются! От них свет исходит, как от пеановых вод! — вопил раб — почитатель Зевса Ксения, но его никто не слушал.

— Какое милое дитя! Как тебя зовут?

Добрая и прекрасная императрица Валерия, от которой пахнет сирийским нардом и какими-то еще нежными благовониями, а на тонкой шее сверкают золото и драгоценные камни, склоняется к маленькой девочке. Да, такой Леэна и представляла императрицу — и у куклы ее тоже были такие же украшения на шее, как это она угадала?

— Леэна, дочь Леонида, — девочка старается вести себя одновременно и с достоинством, и вежливо, как ее учили, когда готовили для собеседования в весталки.

— А что ты любишь делать больше всего, маленькая дочь Леонида? — улыбается императрица Валерия. У нее синие глаза и черные волосы, убранные в косы под тончайшую сеточку из золота. Леонид расправляет плечи от гордости за дочь — не каждая приведенная на смотрины девочка удостаивалась внимания непредсказуемой Валерии.

— Читать книги и лазать по деревьям! — выпаливает Леэна. Теренция скривляет губы в улыбке и пытается ущипнуть падчерицу за плечо.

Валерия всплескивает руками и неожиданно нежно целует Леэну в лоб.

— Спасибо, дорогая домина Валерия! — восклицает дочь Леонида и добавляет: — Можно, я вас тоже поцелую? Раньше я целовала маму, а потом она умерла, и мне некого больше целовать…

— Конечно, можно, дитя мое, — говорит Валерия, бросая понимающий взгляд на безмолвно ярящуюся Теренцию и притихшего Леонида.

— И поэтому меня не взяли в весталки, хотя я очень хотела. Теперь мне остается одно, дорогая домина Валерия — идти в гетеры или в моряки. Я пока не решила еще, хотя папа меня уже помолвил, но это можно потом решить.

Теренция багровеет.

— Я, домина, объясню все сейчас, — начинает Леонид, краснея и заикаясь. — Девочка еще мала и не понимает, что говорит. Она чиста, как лилия!

— Да уж… — ядовито шепчет Теренция.

— О, я вижу, патриций Леонид, что твоя дочь достойна риз весталки, но судьба решила иначе. Я тоже не стала весталкой, потому что рано стала сиротой… и знаю, что такое расти с мачехой, — тут она кинула такой взгляд на Теренцию, что та окаменела от ужаса. — Я хочу взять твою дочь в мои личные придворные, моей маленькой кувикуларией[63], как мое живое украшение. Ты не против?

Леонид был так растерян, что едва произнес слова согласия.

— А ты, дитя мое? — спросила императрица Валерия ласково у Леэны. — Пойдешь ко мне жить? Я тоже любила лазать по деревьям в твои годы и прочла много книг. Тебе будет хорошо у меня. Я не буду досаждать тебе запретами.

— Да, конечно, дорогая домина Валерия! — подпрыгнула от радости на месте девочка и захлопала в ладоши. — Тем более, — добавила она, — маленький братик Протолеон все время плачет и такой несносный, но все его любят, а меня нет!

— Я буду любить тебя, — серьезно сказала Валерия, беря девочку за руку. — У тебя есть какая-нибудь особая просьба ко мне? Можешь сказать мне на ушко.

Но Леэна выпалила громко:

— Я хочу, чтобы мне оставили моего раба, которого мне подарил папа, когда мне было три года, его зовут Верна, и он мой друг!

Придворные кувикуларии, окружающие Валерию, наконец, позволили себе рассмеяться.

— Хорошо, девочка моя, — ответила императрица и надела на ее шейку нить жемчуга, закрывшую шрам от трахеотомии.