Рабы опустили богатые носилки на землю, Кесарий резко откинул занавесь и легко спрыгнул на каменную мостовую. Каллист выбрался следом.

— На постоялый двор? Зачем мы сюда приехали? Задумал съезжать от Леонтия архиатра? — удивленно спросил он. — Старик обидится, не вздумай!

— Тс-с. Не задумал я съезжать. Мы в гости.

— Я что-то устал от хождения по гостям, — проворчал помощник архиатра. — Вчера Митродор, сегодня мы снова в гости… Всю неделю таскаюсь по пирам, а у меня же и обязанности есть.

— Леонтий позволил тебе отлучиться, я просил за тебя, — ободряюще ответил ему Кесарий, направляясь ко входу в роскошную гостиницу.

Прежде чем он подошел к входной двери, та распахнулась, и навстречу Кесарию вышел еще один Кесарий, только бородатый и в длинном белом хитоне.

Каллист подумал, что перепил вчера у Митродора лесбосских вин.

— Шлама, ахи![42] — закричал второй Кесарий, подбегая к первому.

Каллисту стало нехорошо, и он прислонился к стене гостиницы.

— Шлама! — закричал Кесарий, заключая своего двойника в объятия и подводя его к Каллисту.

— Это — Абсалом, или просто Салом, мой брат, — радостно сказал он.

— Брат? — потрясенно переспросил Каллист, глядя то на безбородого, то на бородатого Кесария.

— Молочный, — раздался негромкий голос за спиной Кесария.

— Господин Григорий? — обернулся в тревоге Абсалом. — Вы же обещали в постели лежать и брата вашего дожидаться! Ну вот, видишь, ахи[43], он не слушает никого, что ты тут будешь делать! — и он в отчаянии хлопнул себя ладонями по бедрам.

— Да, молочный, Грига, молочный, — сказал Кесарий, обнимая невысокого, тонкокостного человека с редкой бородой и ранней лысиной, которая уже отчетливо определялась и резко контрастировала с молодыми чертами лица. — Я приехал с Каллистом, будем вдвоем тебя осматривать, лечить и убеждать следовать правильной диэте[44].

— Я здоров, — отмахнулся Григорий. — Здравствуй, Каллист! Я очень рад тебя видеть. Ты не крестился еще? А я вот уже пресвитером стал… — он тяжело вздохнул. — И сбежал, — добавил он, криво усмехнувшись.

— Сбежал? — удивленно спросил Каллист.

— Хватит, право слово, во дворе разговаривать, пройдем в дом, наконец! — потребовал Кесарий.

Они прошли в комнаты, где остановился Григорий и единственный сопровождавший его раб, Абсалом. Беглец расположился в самой лучшей части гостиницы, с видом на море, и обстановка снятых им комнат говорила, что Григорий не нуждался в деньгах. Правда, стол был накрыт скромный — местное вифинское вино, жареная курица, свежевыпеченный хлеб и луковицы.

— Ешьте, друзья мои, ешьте, — сказал Григорий, опускаясь в кресло. — Я не в силах ничего проглотить, кроме хлеба, намоченного в вине. Что за ужасное потрясение! Зачем я согласился на это! Теперь приходится бежать, обманывать нашу несчастную мать и сурового отца, лгать, что еду на воды…

— Так ты все-таки не на воды? — сдвинул брови Кесарий. — Я-то решил, что ты передумал ехать в пустыню к Василию и занялся собственным здоровьем.

— Василий ждет меня, — со вздохом проговорил Григорий. — Как ты не понимаешь, Кесарий! Молитва, уединение, книги! Он меня ждет!

— Подождет, — веско ответил Кесарий. — Не девушка.

— Он — мой друг! — вспылил Григорий. — Ты не понимаешь, что такое дружба!

— Григорий, мне кажется, у тебя сильная дискразия, — вмешался в разговор Каллист. — Тебе не следует сейчас напрягать свои силы.

— Слышал? Ты слышал? Каллист, к твоему сведению, врач гиппократовой школы, если ты мне не доверяешь, как атомисту безбожному! — закричал Кесарий.

— Я никогда не называл тебя безбожным атомистом, — прошептал Григорий, вжимаясь в кресло и накрываясь по самый подбородок толстым шерстяным покрывалом.

— Не ты, папаша называл! — рявкнул Кесарий. — Ему онки[45] Асклепиада как кость в горле! Еще бы он и разбирался в том, что говорит, совсем хорошо было бы!

На несколько мгновений воцарилось молчание. Его снова нарушил Каллист.

— Мне кажется, благоразумно сначала восстановить гармонию желчи и флегмы на водах, хотя бы здесь, в Астаке, а потом отправиться в уединение философствовать. Не думаю, что такое избыточное смешение флегмы и особенно черной желчи могут способствовать философской жизни.

Григорий с тревогой смотрел на Каллиста и на брата.

— И сколько времени мне придется пробыть на водах, Кесарий? — спросил он умоляюще.

— Два месяца, я думаю, — заявил тот.

— Месяц! — с неожиданной твердостью возразил Григорий.

Они начали спорить, но победил Кесарий.

— Полтора, и ни неделей меньше! — с каппадокийским акцентом произнес он.

— Хорошо, брат мой, — вздохнул Григорий. — Я не хочу тебя опечаливать непослушанием твоему врачебному искусству.

— Не только моему, но и искусству Каллиста, — уже более умиротворенно сказал Кесарий и обратился к Абсалому: — Салом, иди сюда, что ты стоишь у дверей, садись с нами за стол!

— Нет-нет, я пойду, посмотрю, как там наши лошадки, — быстро сказал раб-сириец и вышел.

— У меня есть письмо для тебя, Кесарий, — проговорил Григорий, доставая из корзины со свитками две вощеные таблички. — Черновик. Само письмо тебе в Новый Рим отправлено. Я подумал, что будет лучше, если ты его сразу прочитаешь.

— Давай его сюда. Это папашино? — спросил Кесарий.

Григорий молча и печально кивнул.

— Та-ак… «Погряз в нечестии и роскоши… питаешься рожками свиными… живешь с козлищами… вот до чего тебя довели твои платоны и безбожные атомисты эпикуры…»

— А разве христианам свинину нельзя есть? — встрял Каллист. — Я думал, только иудеям.

— Это не та свинина, — коротко ответил Кесарий и продолжил пробегать глазами письмо: — «Подобает тебе, сын неблагодарный и блудный, слушаться отца своего, ибо в самой Троице Отец есть больше Сына по чести, достоинству божества и самому имени Отца…» Что это за ересь? — прервав чтение, обратился он к Григорию.

— Ну ты что, отца разве не знаешь? — тяжело вздохнул Григорий, полудремавший в кресле. — Он всегда так пишет, если мне не поручает. Я-то тебе от его имени с условными знаками всегда пишу, как мы договорились…

— Отца-то я знаю, — перебил Кесарий. — Дикая маслина, привитая к благородной и разросшаяся так, что благородную своими ветками закрыла. А вот ты как не уследил за ним, богослов?

— Что? — подпрыгнул Григорий, сбрасывая остатки сна. — Там разве богословие есть?

Он схватил письмо и начал его перечитывать.

— Папаша случайно не подписывал четвертое определение Сирмийского собора?[46] — поинтересовался Кесарий. — Арианское. Это омии[47], если я не ошибаюсь.

— При мне — нет, — растерянно произнес Григорий. — Я бы проследил.

— Судя по этому тексту, он с ним познакомился и вполне одобряет, — заметил Кесарий.

— О, святые мученики! — схватился Григорий за голову. — Он все-таки подписал его! То-то эти монахи вокруг него крутились! Что сейчас начнется! Да его низложат! Ехать домой, скорее ехать! — он порывисто выбрался из кресла, роняя шерстяное покрывало.

— Стой! — схватил его за руку Кесарий. — Ты себя убьешь, потакая отцу!

— Кесарий, брат мой, — проговорил Григорий, и на бледном лице его выступили алые пятна, — Кесарий! Вернемся вместе! Не оставляй меня одного!

— Ты что, Григорий? — уже не горячо, а тихо и холодно проговорил Кесарий. — Не ради ли моего возвращения ты затеял этот театр с письмом?

— Нет, клянусь тебе, нет, я не знал, что там, в письме! — заламывая руки в отчаянии, воскликнул несчастный пресвитер.

— Точно? — остывая, но все еще с подозрением, спросил Кесарий.

— Нет, клянусь, нет! — горячо воскликнул Григорий. — Умоляю, поедем! Неужели императорский двор тебе дороже брата?

— Не дороже, — ответил Кесарий. — Поехали со мной в Новый Рим. Там не будет папаши, а твои блестящие риторские способности принесут тебе славу, и, думаю, ты даже откроешь свою риторскую школу.

— Я не могу ехать в Новый Рим, — резко ответил Григорий. — И вот что я тебе скажу — я вовсе не должен умолять тебя возвратиться в Назианз! Я могу тебе приказать, как старший брат! Я тебе вместо отца, когда он отсутствует!

Кесарий остолбенел от таких слов брата и некоторое время молча глядел на Григория. Потом, громко ругнувшись по-каппадокийски, он выскочил за дверь и хлопнул ею так, что она чуть не упала с петель. Григорий рухнул в кресло. Он был близок к обмороку.

Каллист склонился над ним и взял его за запястье.

— Григорий, у тебя пульс быстрый и высокий. Я думаю, кровь надо пустить, — осторожно сказал он.

— Давай, — неожиданно и с отчаянием согласился Григорий. — Если все близкие мне кровь пускают, то почему бы и тебе так не сделать…

Каллист несколько растерялся, но все-таки достал хирургический нож и, подвинув глубокое медное блюдо, взял полулежащего Григория за левую руку и сделал точный маленький разрез на сгибе локтя. Густая, похожая на старое вино, темно-алая струйка побежала вниз, каплями застучала по меди.

— Вот и все, — сказал Каллист, перевязывая страдальцу локоть. — Выпей-ка вина теперь.

Он подал ему чашу, и Григорий послушно выпил разбавленного вина.

— Спасибо тебе, прекрасный Каллист[48], — слабо улыбнулся Григорий. Его бледное лицо слегка оживилось. — Тебе не зря дали это имя! Кесарий много рассказывал о тебе…

— Кесарий? — встрепенулся Каллист. — Мне кажется, он прав, и тебе не стоит ехать домой, а лучше на воды… или в Новый Рим.

— Кесарий очень добрый, — вздохнул Григорий.

Каллист с удивлением уставился на него. Меньше всего он ожидал сейчас услышать такое от старшего брата Кесария.

— Ну да, он же очень добрый человек, просто вспыльчивый. И меня он очень любит, поэтому так волнуется обо мне. Просто у него нрав, как у нашего отца. С этим ничего не поделать…

Григорий вздохнул.

— А ты не собираешься креститься? — неожиданно спросил он Каллиста.

— Нет, — честно ответил Каллист. — Я — последователь божественного Плотина.

Григорий закивал с пониманием.

— Но я хотел бы узнать о христианстве побольше, — добавил Каллист. — Мне очень интересно, как вы учите о Триаде. Как я понимаю, Плотин и христиане в этом близки.

— Триада… о, если бы я разрешился от оков этой плоти и оказался навсегда там, где моя Триада… — вздохнул Григорий. — Ведь кто сумел с помощью разума и созерцания, отвергнув это плотское облако, соединиться с Богом, насколько это возможно человеческой природе, тот безгранично счастлив — как восходя здесь, так и становясь богом там. И это — дар истинной философии! Мы становимся выше той двойственности, что характерна для материи, и приходим в единство, что зримо очами ума в Божественной Троице.

— Клянусь Гераклом, Григорий! — потрясенно произнес Каллист. — Конечно, тебе надо в уединение… только сначала на воды, конечно. Здоровье поправить. Ты же ведь тоже последователь Плотина? А экстаз у тебя был хоть раз? Когда становишься из многого — единым, когда исчезает, как он пишет, всякая двойственность и, созерцая, становишься одним с созерцаемым, и уже не созерцаешь, но сливаешься с ним воедино, и великий Свет льется от Первоначала…

— Да, Каллист! Свет! Бог есть свет, и свет высочайший, — Григорий приподнялся в кресле и простер в риторском жесте перевязанную у локтя руку. — И всякий другой свет есть лишь некая слабая Его струя и отблеск, достигающий земли. Он положил тьму покровом своим, чтобы нелегко было видеть омраченной природе сокровенную его красоту, которой немногие достойны, а только очищенный ум мог приближаться к Чистейшему… Христос назвал себя Светом мира, а мы — его ученики. Мы тоже должны светить всему миру, содержа слово жизни, то есть животворную силу для других.

Каллист внимательно слушал Григория.

— Вы считаете, как я понимаю, что надо стремиться очистить тело, а не отложить его совсем? — спросил он. — Это мне близко. Иначе бы я не стал изучать врачебное искусство.

— Мы должны очищать себя целиком — мы приносим себя Богу целиком, словно жертву всесожжения. Око, осязание, вкус, гортань, голову, руки, ноги, чрево, нервы, чресла… Отдаем себя целиком, чтобы воспринять обратно целиком, чтобы священнодействовать собственное спасение.

— То есть вы тоже готовитесь на смерть? Но вы же отрицаете самоубийства? — спросил Каллист.

— Нет, мы не лишаем жизни себя, но следуем за Христом, — произнес Григорий. Глаза его стали светлыми. — Для тебя не секрет, да и ни для кого не секрет, что Он умер как преступник, жестокой смертью — принося себя в жертву за нас. И для него я и живу, для него я говорю, Он — Бог мой, Свет Отца, Слово великого Ума, превосходящий всякое слово!

Григорий, словно почувствовав в себе силы, привстал и, опираясь на стол, на котором стояли наполненные чаши с вином (Кесарий и Каллист не успели к ним притронуться), заговорил горячо, словно молясь у жертвенника:

— О, высочайший Свет от высочайшего Света, образ бессмертного Отца и печать Бога безначального, податель жизни, создатель, все, что есть и будет — все живет для Тебя! Ты, Сын Божий, Премудрость, Слово, Сила, Пастырь, Агнец и Жертва, Бог, равный Отцу, Человек и Первосвященник, приходящий к чистым и делающий человека богом! Приди к нам! Исцели, о великий Спаситель!

Он простер руку и взял вставшего с благоговением рядом с ним Каллиста за запястье.

— Прииди к нам и исцели, — проговорил Каллист, повторяя слова Григория, касаясь своей щеки, как делал при молитве его дядя.

Они молча сели и, склонив головы, пребывали в молчании.

+++

Кесарий в гневе выскочил наружу и, не зная, куда направиться, пошел быстрым шагом в сторону реки. Было холодно, дул пронизывающий ветер, и разгоряченный от спора каппадокиец быстро остыл. Кесарий вспомнил, что оставил плащ у Григория, но он был слишком разозлен, чтобы сейчас возвращаться туда.

— Рыбки не хотите купить? — спросил кто-то и добавил: — Свежая рыбка, только что из реки.

— Фотин?! — удивился Кесарий.

— Я самый, — сказал молодой человек без бороды, которого в насмешку в Никомедии звали «кибелиным жрецом», так как он был евнух. — Встретились с братцем? Он на постоялом дворе остановился. Но я никому не сказал, я — могила.

— Уф, догнал, — Абсалом накинул на плечи Кесария плащ. — С ума сошел, ахи, так выскакивать на холод? Зима ведь!

Кесарий промолчал.

— Рыбу давай, я всю твою рыбу куплю, — деловито сказал Абсалом, обращаясь к Фотину. — Господину Григорию ухи приготовлю, а то он совсем ничего не ест. Только молится. И ты, ахи, зря его обижаешь, — продолжил он, беря за плечо Кесария. — Отец на него кричит, теперь ты кричать стал. А он и правда тебе старший брат. Все-таки нужно уважение проявлять.

Кесарий молчал.

— Ладно, пошли назад, — промолвил он наконец, поворачиваясь спиной к реке. — И правда, холодно. А ты, Салом, старше нас всех, даже Григория.

Абсалом улыбнулся.

— Госпожа Горгония — самая старшая, — сказал он. — Я пойду уху готовить и с Фотином рассчитаюсь.

Провожая взглядом Кесария, спешащего в гостиницу, Фотин спросил Абсалома:

— Ты брат ему?

— Молочный, — не сразу ответил Абсалом.

— Молочный… — повторил со странной интонацией Фотин, то ли сочувствуя, то ли возмущаясь. — Вот то-то и есть… Так ты — раб, выходит? А мать твоя — сириянка?

— Да, — отвечал Абсалом. — Ее Мирьям зовут. Я — раб мар[49] Григория, и она тоже. А Кесарий и Григорий младший — сыновья мар Григория.

— Ни то, ни это особенно не сладко, как вижу, — присвистнул Фотин. — Я-то — бывший раб, я все понимаю.

— Пойдем, ухи поедим, я тебе лошадок покажу, славные у нас лошадки, — сказал Абсалом, и они пошли с Фотином в сторону кухни, откуда доносились голоса рабов и валил густой дым от топившейся печи.

… Кесарий вошел в комнату и осторожно закрыл за собой дверь.

— Грига, я вернулся, — заявил он и, встав позади кресла брата, шутливо схватил Григория, не давая тому встать. — Как ты, больше не хочешь власть отцовскую надо мной употребить?

— Кесарий, самый лучший из братьев! — радостно воскликнул Григорий. — Садись же, наконец, садись же за стол!

— Погоди, а что это у тебя с рукой? Каллист? Что здесь случилось? — взволнованно произнес Кесарий, заметив пятна крови на хитоне Григория.

— Искусство врачевания Каллиста придало мне новые силы, — заметил Григорий.

— Григорию стало нехорошо, я кровопускание небольшое сделал, — нехотя ответил Каллист. Рабы уже все убрали, и он не хотел, чтобы Кесарий узнал о происшедшем. Последователи Асклепиада не любят кровопускания, так как не считают, что человек состоит из четырех жидкостей, крови, флегмы, желчи и черной желчи, а также пневмы. Они считают, что есть только частицы-онки, и кровопускание помогает тогда, когда онки малого размера и могут выйти из вскрытого сосуда. А какого размера онки у Григория, по мнению Асклепиада, Каллист не знал.

— Каллист… — Кесарий растерянно перевел взгляд с брата на друга.

— Со мной все хорошо, я уже и вина выпил, и Триаду с Каллистом обсудил, — торопливо перебил его Григорий. — И на воды я поеду. На две недели. За это время отца не низложат, я надеюсь. Напишу ему письмо.

— Да, ты говорил, что найдешь, с кем мне поговорить о христианстве, Кесарий, — поспешно подхватил Каллист. — Уже не надо искать, беседа с Григорием убедила меня, что христианское учение заслуживает большого внимания.

Кесарий рассмеялся, как человек, с плеч которого неожиданно упала тяжелая глыба.

— Так я Григория и имел в виду! Мы с ним договорились тайно встретиться в Никомедии, поэтому я свое имя и скрывал.

— Чтобы нашему отцу не донесли, — добавил, пряча в бороде улыбку, Григорий.

— И еще омовение Митродора в честь Асклепия, и пир, и все такое… ну, ты ведь уже понимаешь, что у нас дома творится, Каллист?

— Понимаю, — кивнул тот. — Боюсь, что тебя узнали все-таки. Ты заметный.

Григорий расхохотался первым, потом к нему присоединился и Кесарий. В это время вошел Абсалом, сопровождаемый рабами и несущий свежую уху и жареную рыбу. Все четверо весело принялись за еду — Кесарий уговорил молочного брата сесть с ними за стол, а потом предложил сыграть в сенет, египетскую игру странными фигурами со звериными головами. Григорий и Каллист отказались и начали снова обсуждать Плотина, свет и Триаду, а Салом и Кесарий начали сражение на большой расчерченной доске. Они сыграли вничью и были очень рады. Можно было бы продолжить, но уже становилось поздно, а завтра Григорий должен был выехать в Астак на воды.

— Кесарий, — сказал Григорий, когда друзья прощались, — я хочу попросить тебя сходить на огласительные беседы вместе с Каллистом. Ему будет непривычно отправиться туда одному, он совсем не общался с христианами… ну, ты меня понимаешь…

— Попросить? Не приказать, как старший брат и отец? — засмеялся Кесарий. Григорий виновато улыбнулся в ответ.

— Ладно, схожу, — ответил Кесарий. — А ты папаше скажешь, что я катехуменом[50] стал. И мама тоже будет рада, я думаю.