— Где же теперь Григорий, твой брат? — спросил Каллист Кесария после того, как они возлегли на пиршественные ложа в доме Митродора. У богатого здоровяка были дома и в Новом Риме, и в Никомедии, и, конечно, на родине, в Кесарии Каппадокийской — но туда он редко наведывался, проводя большую часть времени при дворе императора и приезжая в древнюю языческую Никомедию за древней мудростью и благочестием. Вифинцы быстро смекнули, что Митродор платит за старинные благочестивые истории золотом, и всякий раз к его приезду таких историй ему представляли на выбор несметное количество.

— Григорий сначала поехал к Василию в Понт — за поддержкой, — ответил Кесарий, поправляя венок из сельдерея на густых черных волосах. — Сказал, что от меня ведь он вряд ли ее получит — я все время твержу ему одно и то же, без риторических ухищрений. «Надо стремиться к свободе, Григорий! Надо быть тверже!» Отец ведь тоже возмущался тем, что младший сын, подумать только, остался при дворе, а не вернулся в родной Назианз. Метал громы и молнии, не хуже Зевса из трагедий. Мне удалось сбежать в Новый Рим от его тирании, а Горгония, наша старшая сестра, вышла замуж. В заложниках у папаши осталась только наша бедная мать, чью статую как раз надо бы изваять, и из чистого золота, и несчастный сын-первенец Григорий.

Кесарий поставил кубок на стол и подул на ушибленные пальцы. После удара о колонну там, в банях, они распухли.

— Приложи компресс из бараньей травы, — посоветовал Каллист.

— Знаю, приложу потом. Где я здесь баранью траву найду? — слегка раздраженно ответил Кесарий, и продолжал уже спокойнее:

— Василий, конечно, сможет его утешить. Так Григорий все время мне говорил, — недовольно произнес Кесарий. — Григорий ценит его дружбу, как ничью другую. Кажется, что это Василий — его брат, а вовсе не я. Представляешь, когда они учились в Афинах…

— Василий тоже учился в Афинах? — удивленно спросил Каллист.

— А что в этом странного?

— Он же, как ты говоришь, очень искренний христианин, а Афины — эллинская школа. Ваши же учителя ненавидят нашу мудрость.

— «Наши учителя», как ты выразился, бывают очень и очень разные, Каллист, — серьезно сказал Кесарий. — А что до Афин, там не смотрят, эллин ты или христианин, только деньги плати и будь достаточно разумным, чтобы понимать то, что тебе преподают. Там среди учителей много христиан, кстати. Проэресий софист, например. Он — армянин из Каппадокии.

— Как-то не верится, — пожал плечами Каллист. — Судя по большинству пресвитеров и епископов, они совершенно далеки от философии, риторики и софистики, но только и знают, что ее ругают, ибо ничему подобному не учились. Даже ваш беспокойный египтянин Афанасий, который тебе по душе, не учился у философов.

— В Египте жил и Ориген, в присутствии которого стеснялся говорить сам Плотин философ.

— Я читал про него в «Жизни Плотина» Порфирия. Но ваш Арий, который теперь зовется великим мудрецом, изобличил этого последнего разумного последователя Христа в каких-то грехах и ересях, так что надежды на то, что я встречу христианина-философа, кроме тебя, все меньше и меньше.

— Я не совсем христианин, — заметил Кесарий. — Я еще не крестился.

— Видимо, поэтому мне так легко с тобою общаться! Не крестись, прошу, как можно дольше — я не вынесу, если ты начнешь ужасаться и затыкать уши при словах Гиппократовой клятвы!

— Я ее не давал. Я не клялся богами. Моим пациентам достаточно слов «да, да» и «нет, нет», как говорит Христос в Евангелии.

— То есть уши ты затыкать не будешь? — засмеялся Каллист.

— А что может повредить моим ушам? Имя Аполлона? — усмехнулся Кесарий. — Но мы говорили про Василия.

— Да, — кивнул Каллист.

— Так вот, в Афинской школе у старших учеников был такой обычай — с насмешками и непристойными танцами вести нового ученика в городскую баню, а потом, к тому же, не входить в нее, а вламываться, как дионисийствующие безумцы, в запертую дверь. При этом они не скупятся на острые слова, и это все называется у них Афинской мистерией. Если новичок выдержит все это варварство, то они принимают его в свой круг, если нет, то горе ему!

— Диомид рассказывал, что такое есть в армии, но я никогда не думал, что в философской школе… — растерянно проговорил Каллист, воображению которого предстала вдруг безумная и устрашающая картина дионисийствующих врачей-асклепиадов, тащащих его, новичка Каллиста, и вламывающихся в двери косской бани. Он потряс головой, чтобы согнать наваждение, радуясь, что не стал учиться на философа, а посвятил себя целомудренному искусству врачевания.

— Ну, наш Григорий прошел через все это, покорно вломился в баню, а когда приехал Василий, мой благородный брат сумел уговорить весь этот философский сброд сделать для Василия исключение. Оратор он искусный, и это был первый его успех. Василий ведь почти императорских кровей, больше, чем племянник императора. Юлиана ведь в баню водили, а Василия — нет.

Угол точеного рта Кесария дернулся в судороге. Он смолк.

— А какие у него были неприятности, когда он стал на сторону Василия в софистическом состязании с армянами? — продолжал он. — Глупее ничего было нельзя и придумать! Сначала поверить, что эти ученики искренне хотят поупражняться в науке, и обещать им поддержку, чтобы и они поразились мощи мысли Василия. Василий только-только прибыл в школу, но мой брат сразу счел его совершенным, как будто встретил платоновскую идею, а не человека из плоти и крови. С чего бы Василию знать софистику лучше Григория, проучившегося более года в Афинах? Конечно, армяне едва не заклевали его, как неоперившегося птенца, и поделом ему было бы. Но мой брат, как он с гордостью мне сказал, «развернул корму», когда понял, что соревнование приведет не к славе Василия, а к противоположному. И тогда мой Григорий с легкостью — скажу, как Марк-евангелист, потому что его слово порой грубо, но живописует события в точности, — надел на них намордники. Нажил себе врагов на оставшиеся восемь лет, зато, по его же словам, «возжег факел дружбы». Факел факелом, но Василий живет так, как сам выбирает, а Григорий…

— Уже пришел рассказчик, — возвысил голос Митродор, возлежащий во главе стола. — Внемлите ему.

— Мой дед, — неторопливо сказал старец в белом хитоне, — был дарован родителям самим Пэаном. Было это так. Мать его долго не имела детей, и отец хотел разводиться с нею. Однако его тесть был человек зажиточный и влиятельный, и это останавливало отца от такого решения. Наконец, по настоянию тестя и особенно тещи, они решили отправиться в благочестивое паломничество к Асклепию Пэану Сотеру, Целителю и Спасителю. Тогда еще не взошел на престол император Константин, и многое было иначе… Но времена меняются, и мы меняемся вместе с ними, — торопливо прибавил он, глядя на Кесария, отодвигающего подальше от себя блюдо с сырыми перепелиными яйцами.

— Кесарий врач, — раздался шепот.

— Что такое? — Кесарий привстал на ложе. Рядом с ним стоял безусый человек в длинном хитоне, с деревянным крестиком на шее, скуластый — наверное, фригиец.

— Вам письмо от брата… и еще — вот катаплазма[28], приложите к руке.

Кесарий растерянно смотрел то на письмо, то на вестника.

— Мне указала на вас Лампадион, — сказал Фотин. — Она сейчас не может подойти, она петь готовится. Я никому ничего не скажу, я — могила.

Кесарий быстро написал что-то на вощеной дощечке и отдал Фотину, добавив золотую монету.

— Спасибо за хорошую весть, — сказал он.

— Эй, Кибелин жрец, здесь не для христиан собрание! — раздались тем временем голоса — спутники старца заметили Фотина.

Фотин ничего не отвечал и бесшумно удалился.

— Что это странное собрание у вас? — спросил Каллист Митродора. — Почему вы жреца матери богов прогнали? Они хотя и скопцы, и вообще странные, но ведь тоже — древнее благочестие…

— Ах, Каллист, — покачал головой Митродор. — Позволь мне самому разбираться, кого звать, а кого нет. Ты даже не понял, что этот молодой скопец — христианин.

— В софронистерий[29] бы тебя, Митродор, — раздраженно пробормотал Каллист, так ничего и не поняв.

— Асклепейон в Эпидавре[30] был — да и есть по наши дни — самое священное местопребывание Асклепия… Пелопонесская земля Арголиды хвалится, что он был там рожден от Аполлона-Иатроманта Коронидой, дочерью Флегия, и вскормлен козой пастуха Аресфана, а пастушья собака охраняла его на Миртовой горе Титион! Эпидавр, стоящий на море, божественный Эпидавр, знавший времена запустения и славы! Великий благочестивый император Адриан отстроил его и обновил — и с тех пор его статуи из золота и мрамора украшают святилище Асклепия! Туда-то они и отправились — с пением, с молитвой, ведя жертвенных животных и надеясь на испытавшего смерть и возвращенного к жизни сына бога Аполлона, целителя смертных и облегчителя злых страданий…

Он кивнул музыкантам, и под нежные звуки лютни и флейты девичий голос вознесся ввысь, через крышу особняка, к звездному небу, где на небосклоне Змееносец, Офиухос, воскрешенный и вознесенный в сонм богов Асклепий, держал обеими руками своего верного спутника — ужа. Лампадион, стройная и сероглазая, с копной пепельных волос, рассыпанных по тонким плечам, пела прекрасно.

— Я не думал, что нас позвали на Пэанову мистерию, — прошептал Каллист Кесарию.

— Красивый голос у Лампадион, правда? — проговорил Кесарий притворно-безразлично и сразу же добавил: — Митродор дорожит ею больше, чем своим ученым рабом-секретарем Мамантом.

— Она ведь наверняка фригийка? — спросил, не зная отчего, Каллист, всматриваясь в широкоскулое лицо девушки. Тонкие пепельные волосы в сиянии факелов окружали голову Лампадион словно ореолом. «Венец Ариадны», — подумал вдруг молодой человек.

— Возможно и фригийка, но она выросла в Александрии, в Египте… Она рабыня с детства, — ответил Кесарий и скороговоркой продолжил: — Я ее лечил… по просьбе Митродора… У нее приступы меланхолии, тоскует… по родине… Красный перец ей в первый раз хорошо помог, а теперь она снова начала таять… Говорит, у нее где-то есть брат, если жив еще… Когда они, еще совсем дети, с родителями путешествовали на корабле куда-то, их захватили пираты… Взрослых утопили сразу же, а детей как рабов продали…

— Так, может быть, она свободнорожденная? — потрясенно спросил Каллист. — Можно же это доказать и освободить ее! — с воодушевлением добавил он.

— Как докажешь? — вздохнул Кесарий. — В суде нужны свидетели. Мой Трофим тоже — украденный ребенок, наверняка свободнорожденный. Я хотел доказать это в суде, да свидетелей нет, и родителей он не помнит, и его никто ребенком не помнит. Таких краденых детей увозят далеко, чтобы никто не узнал.

— Бедная… Такая красивая… и голос… Но тебе не кажется, что она близка к фтизе?[32] — спросил Каллист, но Кесарий не ответил. Лампадион смолкла. Каллист хотел еще что-то спросить, но рассказчик, выразительно посмотрев в его сторону, возгласил:

— Так! Эпидавр — место явлений Асклепия! Оттуда его священную змею передали в Афины, на Кос и в царственный Рим! Недаром поэт сказал:

— В Афинах его почитание ввел Софокл, который и удостоился его видения, и стал его жрецом, а в Рим он отправился, милостиво вняв мольбе посланцев, прибывших за ним на корабле, и в виде огромной змеи поднявшись на их корабль, — продолжал старец, полузакрыв глаза.

Каллист сладко зевнул, отпил из кубка и откинулся на ложе. Голос благообразного старца становился все более и более неразборчивым, сливаясь с шумом ночного ветра, пока не исчез совсем.

…Ветер затих. Высоко на цветущих ветках весело щебетали птицы. Перед Каллистом стоял старик в жреческом хитоне и льняных сандалиях — обувь из кожи убитых животных считалась нечистой, оскверняющей ритуальную чистоту храма. Человек говорил, поглаживая благородную седую бороду:

— Нет, я не могу тебя взять. Иди в другое место, пусть тебя примут там.

— Священнейший Иасон — мне некуда идти… Я же рассказал вам все! Неужели мне нельзя остаться здесь даже младшим помощником младшего жреца-асклепиада? Неужели Асклепий Пергамский…

— Ты дерзок, юноша. Ступай!

Каллист в отчаянии схватился за край безупречно белого хитона, но жрец брезгливо оттолкнул его.

— Если ты не понимаешь, я скажу тебе прямо. Я не собираюсь вызывать недовольство императора Констанция. Твой дядя сослан за государственное преступление, его имение конфисковано — зачем мне в асклепейоне врач с таким прошлым?

— Священнейший Иасон! Но дядя был осужден несправедливо! Он увлекался философией, читал божественного Плотина…

— …занимался теургией[34], чтил богов. Все это похвально. Непохвально то, что его судили и сослали. Извини, Каллист, но сейчас власть в руках христиан. Я не могу их злить. Тем более если главный христианин — император. Не задерживай меня. Я не могу ставить под угрозу существование асклепейона в Пергаме. Это ты можешь позволить себе думать о своей жалкой судьбе, а у меня под началом — сотни людей. Мы и так после землетрясения не можем храм восстановить в былой славе! Легко ли мне смотреть на эти руины!

— Но вы же знали моего дядю! — простонал Каллист в отчаянии.

— Возьми себя в руки. Знал. Так что, мне тоже сдать имение в казну и ехать вслед за ним? Уезжай из Пергама как можно скорей.

— У меня нет ни гроша, я все истратил на дорогу сюда…

Лицо жреца Иасона мгновенно побагровело, бородавка на благородном крупном носу затряслась.

— А это уже кара богов за твое расточительство. Ты что, вздумал у меня денег клянчить?! Вон отсюда! К христианам иди клянчить!

Каллист пошатнулся, как пьяный, закрыл лицо руками и пошел назад, в цветущую весеннюю рощу храма Асклепия Пергамского[35]. Он шел долго, не разбирая пути, потом упал на землю. Ветер нес запах кипарисов и роз, что окружали внизу, в долине целебный источник. Туда спешили паломники по отделанной мрамором дороге, среди колонн, украшенных к празднику цветными тканями.

Он приподнялся на локте и вытер кровь из разбитой губы. Внезапная догадка осенила его, и он усмехнулся.

«Боишься осквернить асклепейон моим присутствием, Иасон? Ну подожди… Посмотрим, что ты будешь делать, если я и в самом деле оскверню его…»

Он снял с плеча запыленную дорожную сумку и, достав буковый пенал, вынул оттуда два хирургических ножа. Деловито потрогав лезвия, он выбрал один из них, а другой спрятал.

Теперь надо найти место, где его нескоро найдут… Надо, чтобы его тело увидели паломники — тогда слухи мгновенно распространятся по городу. А если его увидят, когда он будет еще жив, и успеют вытащить за пределы асклепейона?

Мысли стремительно неслись в голове Каллиста, словно охваченной бешеным суховеем из нубийской пустыни. Он поднял взор — сверху на него презрительно смотрел кто-то, с носом, поразительно похожим на нос главного жреца. На постаменте было написано — «Гален, врач, любимец Асклепия Сотера».

Он вдруг, совершенно не к месту, вспомнил, что Гален молился Асклепию, чтобы стать врачом, а не архитектором, как желал его отец, сам богатый и знатный архитектор. И Асклепий явился во сне отцу Галена и изрек, что его сын должен поступить на обучение жрецам Пергамского асклепейона — храма Асклепия. Но Иасону Асклепий не явился и не велел ему, чтобы тот принял в асклепейон нищего племянника сосланного философа Феоктиста…

Асклепий тоже был неподалеку. Он стоял, обнажая правую половину торса в величественном жесте. Его плащ опадал на постамент легкими, невесомыми складками, у ног сидел верный пес, а верный уж обвивал дорожный посох бога — целителя и странника. Печально глядел он на Каллиста — он не мог ничем помочь молодому вифинцу и только опирался на свой посох с поперечной перекладиной наверху.

Не может и Асклепий помочь… Человеческая злоба сильнее благости вознесенного Асклепия, сына бога. Рядом с этой статуей Каллист молился вчера. Здесь же он и убьет себя — кровь от мрамора будет долго не отчистить. Главное — чтобы правильно перерезать жилы, так, чтобы никто не успел перевязать, даже если и заметят, и не успели вытащить за ограду. А лучше — в место для смертельного удара, что зовется сфагэ[36], и расположено на шее, куда поднимается полая вена, пройдя диафрагму, вступив в сердце, и поднявшись из него к шее.

Он посмотрел — до ограды было далеко. Рядом как раз проходит аллея для паломников. Рано или поздно сегодня на ней кто-нибудь покажется. Его заметят. Асклепейон будет осквернен.

Он решил привязать себя к статуе — чтобы его подольше не могли освободить и выбросить прочь, пока он еще будет жив.

«В асклепейоне нельзя умирать!» — цедил он себе под нос, прикручивая веревку к посоху Асклепия. — «А обманывать и предавать друзей можно? Да, Иасон?»

Вдруг до него донесся разговор — кто-то шел по аллее.

«Ни раньше, ни позже!» — раздраженно подумал он.

— Вот уж спасибо тебе, сынок, — дребезжал голос. — Вот уж спасибо! Увидела я свет великого Феба! Да у тебя в руке, воистину, его крот подох! Ты уж возьми, возьми петушка-то! Не гнушайся! Мы с дедом небогатые, но петуха-то, петуха Асклепию Спасителю позволить можем!

— Ты, бабушка, отдай петуха-то бедным. Пусть похлебку сварят, — раздался молодой веселый голос.

— Ах ты, сынок! Как можно! Бедным! Скажешь тоже! Асклепию надо петуха в жертву, а не бедным в похлебку! Не кощунствуй!

— Бедным нужнее, бабушка, а мне и Асклепию петух ни к чему. Иди с миром, я тороплюсь очень.

— Сынок, ты вот послушай меня — я хоть и дура старая, как ты думаешь, но всегда Асклепию молилась, и петуха на все-все праздники приношу сюда. И когда слепнуть стала, всегда приносила, и по два петуха в год приносила. Только вот припаду к его статуе, зажмурю глазоньки да и молюсь, молюсь: «Батюшка Асклепий-Целитель, отец родной, дай здоровьичка! Дай моим глазонькам свет видеть! Прими петуха этого!». И Гигиейе, матери нашей милосердной, тоже завсегда лампаду возжигала. И не оставили, благодетели, тебя послали! Как ты ловко иголкой-то эту… как ты ее назвал… катаракту енту… Здешние врачи дорого за катаракту берут, а ты и петуха взять не хочешь.

— Да зачем мне петух, бабушка? Я уезжаю сегодня! — начал раздражаться ее собеседник.

— Асклепию в жертву! Чтобы дольше прожить, не болеть и большим человеком стать, может, ко двору к императору попадешь! Даром, что император христианин, наш батюшка Асклепий Пергамский все может! — хитро подмигнула бабка, всовывая корзину с петухом высокому молодому человеку в легком золотистом плаще.

— Да не буду я приносить петухов Асклепию, бабушка! Я христианин! — отмахнулся он от старухи.

— Что это ты, сынок, такое говоришь?! Ой, горе-то… Ой, нечестие какое… Ой, бедные твои родители… Что ж ты хулишь-то Асклепия Сотера? Вот увидишь, помянешь мое слово — покарает тебя Аполлон, отец его! Стрелу огненную пошлет в грудь! Он за сыночка своего знаешь, как стоит?

Она погрозила молодому врачу толстым коричневым пальцем.

— Хорошо, бабушка, хорошо. Пошлет стрелу. Уже послал. Иди с миром.

— Умен, да уж, умен! Насмешник! Будешь ли счастлив, поглядим! Нечестивец! Срамник! А петуха возьми! — заключила она, и решительно поставив к его ногам корзину, быстро, не оборачиваясь, заковыляла прочь, то и дела что-то шепча и сплевывая в сторону.

Ее собеседник раздосадованно махнул рукой и повернулся к Каллисту.

— Эй, а что ты там делаешь? — крикнул он. — Ты служка храмовый? Забери этого петуха.

— Заберу, — процедил тот и тихо, сквозь зубы, добавил: — Проваливай.

Но молодой человек уже подходил к нему.

— Погоди, а я тебя видел сегодня. Это ты с рассвета Иасона ждал?

Каллист не ответил.

— Поговорил с Иасоном?

— Поговорил… — процедил Каллист.

— Ты откуда? — быстро спросил незнакомец. — Не вифинец?

— Вифинец, — с вызовом ответил Каллист.

— А что сюда приехал? От Никомедии до Пергама путь неблизкий.

— А ты каппадокиец? — злобно спросил в ответ Каллист.

— А как ты догадался? — рассмеялся его собеседник. — По акценту? «Кгхаппа»![37] — засмеялся он, нарочито гортанно произнося название первой буквы имени Каллиста.

Взгляд незнакомца упал на хирургический нож в руке Каллиста, и вифинец в замешательстве выронил его в траву.

Лицо неожиданного собеседника Каллиста мгновенно сделалось серьезным.

— Что, Иасон тебя не принял? — уже другим тоном спросил он.

— А тебе какое дело? — голос Каллиста сорвался.

— Ты где учился?

— В Никомедии, а потом — на Косе, — неожиданно для себя ответил Каллист незнакомцу.

— А почему не вернулся в Вифинию?

— Ты любопытен сверх меры. У вас, христиан, это пороком не считается?

— А ты не хочешь назад в Никомедию?

— Знаешь, что? — Каллист сжал кулаки.

— Мне кажется, лучше быть помощником архиатра в Никомедии, чем младшим кадиловозжигателем в Пергаме, — спокойно ответил его собеседник.

— Мне нельзя в Никомедию, — сумрачно ответил Каллист.

— Почему? Император запретил?

— Я племянник теурга! Понял? — крикнул Каллист в лицо незнакомцу. — Я — эллин, язычник, пес, свинья! Мне с обрыва в бездну броситься надо! Ясно? Я — не хрис-ти-а-нин! Ты слышал? Понял? Теперь иди отсюда!

— Слышал, — невозмутимо продолжил таинственный путник. — Ну, эллин. Ну, нехристианин. И что теперь? Не жить? У тебя же лично нет запрета на проживание в Никомедии? Так?

— Ну… нет, — уже тише ответил Каллист.

— Ну, вот и поехали обратно в нее. Как тебя зовут, племянник теурга?

— Каллист.

— А я — Кесарий. Тоже «Кгхаппа»! На одну букву имена — добрый знак. Ведь так вы, эллины, говорите?

Он весело рассмеялся. Рассмеялся и Каллист, пожимая протянутую руку Кесария.

— Не забудь свой нож… Вон он валяется. Ты голоден? Сколько дней не ел? Два? Три? Скоро в обморок падать начнешь…

Кесарий говорил быстро, то и дело отбрасывая темные волосы со лба.

— В баню, жаль, не успеем, сегодня уже надо ехать. Не могу ждать. И так задержался с этой бабулькой. Поешь по дороге, рабы соберут нам что-нибудь… Ты что любишь? Петухов жареных?

Он нагнулся, поднимая корзину.

— Кесарий, послушай, я должен тебе сразу все сказать…

— Вареных?

— Мой дядя был сослан за теургию, его имение конфисковано… У меня нет ни гроша.

— Ты не раб, я надеюсь?

— Нет, конечно.

— Значит, выкупать из рабства тебя не надо. Уже меньше сложностей и большая экономия.

— Кесарий, император может быть недоволен, что племянник теурга…

— При чем тут племянник? Хотя про твоего дядю, и то, что его имение несправедливо прибрали к рукам, знают очень многие. Император велел мне найти хорошего помощника архиатра в Никомедию. Я его нашел. В Пергаме.

Каллист онемел.

— Император? Тебе? — вымолвил он.

Кесарий, по всей видимости, наслаждался произведенным эффектом. Потом он сказал с деланной небрежностью:

— У меня поручение от императора Констанция — составить отчет о проверке Пергамского асклепейона. Постоянно стоит вопрос о его закрытии, так как это не только лечебница, но и действующий храм Асклепия. Я проверил. Везу отчет. А заодно налог с Пергамского храма. Так что у нас будет сопровождение из легионеров. Почетная охрана.

В глазах Каллиста появилось сомнение. Кесарий, заметив это, откинул свой золотистый плащ. На его тоге была сенаторская кайма.

— Веришь теперь?

Каллист судорожно сглотнул.

— Бери свои вещи, и идем. Петуха тоже бери — не оставлять же его здесь… Бабушка так радовалась, что стала видеть хорошо после того, как я низдавил[38] у нее катаракту… Все видит, сказала, лучше прежнего!

— Погоди, — сказал серьезно Каллист.

— Что? — встревоженно обернулся Кесарий.

— Хорошо видит, говоришь, теперь?

— А ты сомневаешься?

— Это не петух, а курица, — торжественно сказал Каллист, и через мгновение оба расхохотались.

…

— Какая курица? Ты что, уснул? Митродор тебя не простит!

— Кесарий? Далеко еще до Никомедии?

— Дружище, ты уже два года, как здесь!

— А, точно… приснилась какая-то ерунда.

Каллист понял, что уснул, положив голову на грудь возлежащего рядом Кесария.

— Я словно птеригион пришел к тебе удалять[39], — пошутил он. — Ты же хорошо глаза оперируешь!

— Правый птеригион? — уточнил Кесарий. — Правый — лежа, левый — лучше сидя.

— Я тут подумал, — неожиданно для самого себя сказал Каллист, — давай ты меня сводишь на христианскую мистерию какую-нибудь.

— На мистерию нельзя. Могу на огласительные беседы. Только так, чтобы нас не узнали, — сказал Кесарий без особого воодушевления и зевнул.

— Давай, — согласился Каллист. — Это как подготовительные беседы перед Элевсинскими мистериями? Думаю, что это тоже интересно. Прямо завтра и сходим. Спрошу у Фессала, он интересуется всем этим.

— Погоди спрашивать Фессала, я кое-что другое придумал, — сказал Кесарий.

— Что?

— Потом, — шепнул Кесарий.

— У тебя на каждый вопрос это «потом», — несколько раздраженно произнес Каллист.

— Угу, — ответил Кесарий немногословно.

Каллист протер глаза и изо всех сил уставился на старца в хитоне.

— …и тогда мать моего деда отвели на абатон[40] — все ли вы знаете, что такое абатон?

— Расскажи, благочестивый старец! — кто-то пискнул из угла.

— Это особая галерея храма Асклепия, где жаждущие исцелений погружаются в священный сон… Со времен Константина выросло уже поколение, которое не знает, что такое абатон!

— Но-но, — сказал Митродор, косясь на Кесария.

— Я знаю, что такое абатон, — сказал Кесарий. — Приглашали туда консультировать… как-то раз… в Потамее… сложный случай катаракты.

Он снова зевнул и замолчал.

— … отвели на абатон. И там она увидела сон, как будто к ней Асклепий подвел маленького мальчика, едва научившегося ходить, белокурого, как младенец Аполлон Летоид. И Асклепий Мегалос посадил этого ребенка к ней на колени и сказал: «Это твой сын!» А когда она проснулась, маленький белокурый мальчик сидел на ее коленях и улыбался.

Каллист хмыкнул. Митродор укоризненно посмотрел в его сторону.

— Отец моего деда сначала не поверил, что Асклепий мог совершить такое чудо. Но жрец, который был поблизости, упрекнул его в неверии и показал ему мраморную табличку, в котором точно такое чудо было описано и засвидетельствовано много лет назад, а также вотив — статую маленького мальчика на дельфине. Родители чудесно рожденного таким образом ребенка отблагодарили Асклепия Пэана, заказав у лучшего скульптора статую для украшения храма.

— Как мальчика-то назвали? Палемон? — спросил набожно Митродор.

— О нет, хозяин — ибо не из вод он был спасен богами, умерший, но подарен Асклепием и создан как бы из ничего… Назвали его Асклепиад, потому что его вторым отцом словно был сам Асклепий… И Асклепиадом назвали моего отца, а потом и меня, и я так назвал своих сыновей, а они назовут внуков…

Митродор о чем-то усиленно размышлял.

— Как вы там не путаетесь, — пробормотал Каллист. — Номера даете?

— Моего старшего сына зовут Асклепиад Рыжий, второго сына — Асклепиад Долговязый. Мы привыкли чтить традиции, — с благородным упреком в голосе обратился к Каллисту, расслышав его вопрос, старец в хитоне.

— Пэан воистину дал тебе хороший слух! — ответил Каллист. — Налей мне еще красного вина, мальчик, — обратился он к рабу.

— А как же правило, что в асклепейоне нельзя рожать? — спросил, наконец, Митродор.

— Благороднейший и благочестивейший Митродор прав, — нараспев продолжил старец. — Роды и смерть оскверняют храм Асклепия. Но здесь было рождение не как одно из рождений! Мой дед родился по воле великого Асклепия Пэана.

— Радуйся, Пэан! — грянули певцы из тьмы, и зазвенели струны невидимой арфы.

Митродор прижал к уголкам глаз кусочек тончайшего полотна.

— Как милостив ты, Пэан! — умильно вздохнул он.

— Хорошее вино! Передать тебе, Кесарий? Да ты спишь?

Кесарий сладко спал, свесив голову с подушки. Лампадион, вынырнув из темноты, сняла с его головы увядший венок из листьев сельдерея и возложила свежий.

— А тебе не положено, философ! — засмеялась она, когда Каллист тоже потянулся за новым венком. — Хочешь, кифару дам, сыграешь нам? У тебя руки красивые, пальцы изящные, как у хорошего кифариста.

— Нет, — резко ответил Каллист.

— Фекла… — пробормотал сквозь сон Кесарий, улыбаясь. — Ты же знаешь, Фекла, я…

Лампадион провела рукой по его волосам, прерывисто вздохнула и ушла.

Леонта взял за руку Вассиана и произнес: «Пойдем со мной в сад — скоро рассвет!»

— Я много лет не видел рассвета, Панталеон врач, — невесело засмеялся Вассиан. — Но откуда ты знаешь, что я люблю встречать рассвет? Я надеюсь, что однажды Асклепий Пэан исцелит меня солнечным светом на рассвете, и я увижу его — благого, милостивого, бога, любящего людей… Я слышу щебет птиц, встречающих солнце, и доли мгновения надеюсь, что сейчас, сейчас он отверзет мне очи…

— Расскажи мне о себе! Я так мало о тебе знаю, Вассиан! — попросил Леонта. — Ты образованный человек — говорят, что ты учился в асклепейоне?

— Говорят… — усмехнулся Вассиан. — Что ж ты не договариваешь? Я был иеревсом, жрецом Асклепия, но был изгнан из Эпидавского асклепейона, когда стал терять зрение и не мог оперировать катаракты так хорошо, как в былые времена.

— Они изгнали тебя, больного?! — возмутился Леонта.

— Ты искренний и добрый юноша, — вздохнул Вассиан. — Или… уже научился очень хорошо притворяться при дворе Диоклетиана. Неужели ты не слыхал, что я оскорбил Пэана Асклепия ложью, и он меня наказал? Наказал не сразу, нет… Я думаю, Леонта, что это не его наказание, это просто Тюхе-Судьба. Но когда я стал терять зрение, другие иеревсы[41] мне припомнили мою хитрость — тогда-то они ничего не могли сделать, да и за ребенка родители внесли большие деньги… они-то, родители, были рады… А потом иеревсы решили на всеобщем совете, что я поплатился зрением за свой обман, и изгнали меня, как нечистого, как оскверняющего своим присутствием храм Асклепия.

— Разве иеревсы в асклепейонах не лгут людям? — спросил Леонта. — Разве не устраивают там представлений, в которых людям являются и Асклепий, и Гигиейя, дочь Пэана, словно живые — а на самом деле переодетые иеревсы со своими дочерьми?

— Это — священное действие, а не обман, — отвечал Вассиан. — Обман — это то, что сделал я. Принес годовалого ребенка женщины-вдовы, умершей в ту ночь в гостинице от фтизы, и посадил его на колени другой женщины, бесплодной, пришедшей со своим мужем издалека…

— Ты совершил благое дело, — в трепете произнес Леонта.

— Но Асклепий покарал меня, — покачал головой Вассиан. — Наверное, ему виднее. Я не знаю, почему Асклепий, человеколюбивый Асклепий, так поступил со мной!