Молодой врач Посидоний, в белоснежном переднике со свежими пятнами крови, склонился над могучим раненым гладиатором, которого едва удерживали четверо рабов.

— Я ему! — кричал, мотая головой и разбрызгивая кровь из раны, гладиатор. — Я этому испанцу печень вырву!

— Позовите еще рабов, чтобы держали его за голову — глаз придется удалить. И дайте ему еще неразбавленного вина, — сказал Посидоний.

Но посылать за рабами было некого — те четверо, что держали охваченного Ареем[201] бойца, боялись его отпустить — чтобы сразу же не испытать на себе последствия его гнева. Поняв это, юноша с усталым раздражением сказал:

— Хорошо, я сам схожу. Только держите его крепко.

Рабы закивали, гладиатор зарычал, и Посидоний быстро помчался из иатрейона при ипподроме в надежде найти кого-нибудь.

— Здравствуй, Махаон! — раздался позади него веселый голос. Юноша обернулся — и с облегчением вздохнул, увидев Кесария.

— Кесарий врач! — закричал он, бросаясь к нему, но вовремя сдержав себя, чтобы не упасть учителю на шею.

— Как дежурство? — подмигнул ему Кесарий. — Гладиатора Элефанта ранили, я слышал.

— Ничего, — бодро ответил Посидоний. — Вот, бегу, инструменты захватить…

— А что раба не позвал?

— Всех, кто был, уже позвал. Рабы закончились, теперь самому приходится все делать, — ответил Посидоний.

— Рабы закончились? — затрепетал Гликерий, несший следом за своим хозяином сундук с инструментами и лекарствами. — Как это, почему это? Он их поубивал всех, гладиатор Элефант?

Кесарий и Посидоний вместе пошли к беснующемуся Элефанту.

— Вина давали? — спросил Кесарий.

— Благие боги, он уже столько этого вина выпил — а толку нет! — возмутился один из рабов. — Нам бы лучше оставил!

— Гликерий, достань из панариона[202] филонию[203], — приказал Кесарий.

— На безбожных гладиаторов такое дорогое лекарство пускать! — пробормотал недовольно Гликерий себе под нос, но ослушаться не посмел.

Элефант мало-помалу успокоился, и Кесарий помог Посидонию удалить пробитое и вытекшее глазное яблоко. Посидоний наложил повязку — изящно, как всегда, — и велел на носилках унести раненого в лечебницу.

— Ты не знаешь, где Каллист, Филагрий и Трофим? — спросил быстро Кесарий, похвалив Посидония за ловкость и аккуратность.

Тот пожал плечами.

— Не знаю. У Филы выходной сегодня. Каллиста врача вроде бы вызывали к каким-то персидским послам.

— Ах да, я же сам Каллиста попросил… — с раздражением на самого себя произнес Кесарий. — Мне надо срочно подготовить важный документ для императора. А из секретарей — только Фессал. Он занимается моей перепиской, я не могу поручить ему одному подготовку такого серьезного документа.

— Я могу помочь вам, Кесарий врач, — с готовностью ответил Посидоний.

— Спасибо, мой друг, — сказал Кесарий. — Но я боюсь, что ты очень устал за это утро… и не только. Ты выглядишь изможденно. При всей твоей любви к медицине нельзя так себя изводить занятиями и практикой. Зачахнешь над книгами, рука перестанет точно проводить разрез ножом.

— Да я… — начал Посидоний, но Кесарий прервал его:

— Пойдем в бани, а потом пообедаем вместе. Если ты и вправду решил мне помочь сегодня вечером с реформами асклепейонов, то хороший отдых перед этим делом нужен и тебе, и мне.

— В бани? — переспросил Посидоний с нерешительностью. — В публичные далеко идти.

— Нет, зачем в публичные. Здесь прекрасные бани. И поскольку это моя мысль, то я за тебя заплачу. Обед тоже за мой счет.

И он повел смущенного Посидония из иатрейона к белоснежным колоннам здания частных бань при ипподроме.

Раб-привратник, узнав Кесария, поклонился, а увидев золотую монету, поклонился еще ниже.

— Господин Эвклий будет только к вечеру, — подобострастно проговорил раб.

— Прекрасно, — кивнул Кесарий. — Но мы не будем задерживаться до вечера. Бассейн готов?

— Конечно, господин Кесарий.

Они подошли к сверкающей от солнечных лучей воде бассейна. Кесарий скинул хитон и, не разминаясь, прыгнул в воду. Посидоний, проделав несколько упражнений для силы рук и пробежав несколько кругов по мрамору вдоль бассейна, тоже нырнул в прозрачную воду. С виду он хоть и был худощав, но его тонкокостность не говорила о слабости. Тело Посидония было приучено к гимнастическим упражнениям не менее, чем у его могучего брата.

Наплававшись, они вылезли из бассейна — к ним поспешили рабы с полотенцами и напитками — и направились в небольшой триклиний, где для них уже был накрыт сытный обед.

— Плаванье — замечательная вещь для борьбы с усталостью, — заметил Кесарий. — Вот и ты немного повеселел, Донион.

Его дружеский тон, а также то, что архиатр назвал его домашним именем, заставили Посидония глубоко вздохнуть.

— Да, вы правы, Кесарий врач, — ответил тот. — А ваша рана уже зажила. Только шрам небольшой остался.

— Я разрабатывал руку, плавая в бассейне. Ходил сюда — здесь мало народа, можно насладиться уединением… Рука совсем восстановилась, слава Христу.

— А вы решили остаться христианином, Кесарий врач? — спросил Посидоний и умолк от взгляда собеседника.

— Ты что ж, Донион, считаешь, что я буду менять свои убеждения, как полип многохитрый[204] или как зверек хамелеон? — спросил сурово Кесарий.

— Нет… — испугался молодой врач и стал похожим на Фессала. — Я просто думал…

— Думал, что я христианин лишь оттого, что мой отец — епископ? — спросил Кесарий уже мягче.

— Ну да, — ответил Посидоний, понимая, что терять ему теперь нечего.

— Нет, Донион. Я христианин, потому что я последователь философии Христа. А ты какой философии следуешь? Наверное, Плотина?

— Нет, — ответил юноша. — Я стоик.

— Стоик? — удивленно переспросил архиатр. — Ты один из очень и очень немногих.

— Да. Я знаю, — склонил голову Посидоний, играя своим хирургическим ножом — именным, искусной работы, с асклепиевым ужом на ручке. — Недаром я ношу имя одного из великих стоиков.

— Твой выбор, думаю, дался тебе очень непросто, — сказал задумчиво Кесарий. — Судьба — не совсем то, о чем хочется думать юноше в твои годы.

— Не всегда судьба позволяет думать соответственно прожитым годам, — тихо ответил молодой врач.

— Да, — кивнул Кесарий. — Я понимаю, о чем ты.

— Судьба, — продолжал Посидоний с каким-то надрывом, — судьба правит всем. Нет ни богов, ни Единого. Только судьба, космос, стихии. Все идут по своим кругам, все течет, утекает, исчезает. Надо лишь вовремя уйти к своим друзьям, к стихиям, там примут тебя, а здесь ты освободишь место для других — и это справедливо.

Кесарий смотрел на него, не перебивая. Посидоний, все так же играя хирургическим ножом в тонких сильных пальцах, продолжал:

— Нужна жертва за мир. Нужно умереть — тогда можно преодолеть эту Ананке, эту слепую судьбу. И это я нахожу в высшей степени благородным…

— Я тоже, — ответил неожиданно Кесарий.

— Вы… тоже хотите совершить самоубийство? — выпалил Посидоний.

Зависла тишина.

— Я хочу умереть со Христом, — наконец прозвучал ответ Кесария. — Он умер, убивая судьбу. Всякий, кто умирает с ним, вырывается из-под власти судьбы.

— Вы хотите стать христианским мартиром? — в ужасе вскричал молодой врач, кидаясь к нему и целуя ему руки. — Нет, Кесарий врач, умоляю, нет — не делайте этого!

— Успокойся, дитя мое, — проговорил Кесарий, обнимая Посидония. — Я еще не дорос до мартирии. А вот тебя я хотел бы порадовать. Император Юлиан предложил мне найти двух способных молодых врачей для обучения в Александрии. Единственное условие — чтобы они были эллины. Так что вы с Филой вполне подходите.

С этими словами он отобрал у Посидония хирургический нож.

+++

— Бабушка, так мы едем или нет в Новый Рим к Пантолеону? К базилике? Ты все никак не можешь решиться, все откладываешь! А я уже скучаю по Новому Риму! И мы то собираемся, то отменяем все! Сил моих больше нет!

Леэна не отвечала Финарете, покрыв голову почти по глаза темной паллой. Наконец она ответила, и голос ее звучал глуховато:

— Едем. Ты права, сколько можно откладывать. Скоро год, как я там не была.

Император Диоклетиан отпил из хрустального кубка и похлопал по плечу молодого человека, только что представленного ему.

— Пантолеон, сын Евсторгия? Это тебя рекомендовал наш знаменитый никомедийский врач Евфросин как своего лучшего ученика?

— Да, Domine, — ответил, склонясь, юноша в дорогих одеждах.

— У тебя приятный голос, сынок, и лицо искреннее, — заметил император. Ему ли, сыну вольноотпущенника, не знать этих лицемерных мальчишек, льнущих к трону, стремящихся на любую должность при дворе, лишь бы сделать карьеру, лишь бы обогащаться и обогащаться.

— Я хочу, чтобы ты стал моим личным врачом. Моим… и еще врачом императрицы.

В толпе придворных, похожих на безликую завесу из пурпура, шелка, золота и драгоценных каменьев, прокатился ропот.

— Да, ты будешь одним из наших врачей — я никого не прогоняю, вы, трусливые врачишки! Знаю, что вы готовы сожрать друг друга. Еще с времен вашего Галена повелось у трона императорского грызться как собаки за кость. Этот мальчик не отнимет ни у кого кусок хлеба… и бокал фалернского, — добавил Диоклетиан. — Тем более что он последователь не Галена, а Великого Вифинца, так ведь?

Пантолеон поклонился, прежде чем ответить. Его лицо оставалось спокойным, только рыжие кудри еще больше оттенили бледность кожи.

— Да, я разделяю философское учение об «онках» и «движении к тонкому» Асклепиада Вифинского, а кроме того, в меру своих способностей постарался овладеть его приемами лечения, основанными на этой философии, при которой лечить следует безопасно, легко и приятно, приводя застоявшиеся онки в движение.

Диоклетиан медленно встал с трона и с размаху ударил его по плечу, но юноша устоял.

— Ну, вот что, — скрипучим стариковским голосом сказал земной бог. — Есть у меня один заложник, кесарский сынок, с Оловянных Островов, от дикарки тамошней прижитый…

Свита услужливо захихикала. Леэна, еще не привыкшая к своей роли маленькой кувикуларии и «живого украшения императрицы», заплакала — ей было жаль Леонту и неизвестного заложника. Что Леонте повелят с ним сделать? Отравить?

— Не реви, — ущипнула ее старшая кувикулария императрицы. Леэна хлюпнула носом. Императрица протянула руку, унизанную перстнями, и, ласково улыбаясь, погладила девочку по голове. «Ты мое маленькое любимое сокровище, не плачь!» — шепнула она, и Леэна смолкла. За три дня она уже полюбила молодую, красивую, всегда улыбающуюся и всегда добрую к ней, Леэне, императрицу Валерию. Она услышала краем уха слова Валерии: «Меня саму воспитывала мачеха. Мне ли не знать, что это такое? Все сердце она мне выпила своей жестокостью, вот и нездорова я теперь».

Диоклетиан тем временем продолжал, обращаясь к Леонте:

— Заперся у себя, не ест, не пьет, уморить себя решил. Вылечишь у него это душевное помешательство? Ты, раз сам последователь Асклепиада Вифинского, значит, тоже чудеса творить можешь, как и он?

— Повели, Domine, — ответил Пантолеон.

— Велю. Отвести Пантолеонту к Константину. Для начала заставь его ходить в палестру. Самое место для молодых людей — гимнастикой дух поднимать. Все эти ваши капельки да примочки — для беременных патрицианок да для евнухов годятся, — хмыкнул Диоклетиан.

+++

Тяжелые дубовые двери открылись, и глава стражи указал на скрюченную, словно от невыносимой боли, высокую фигуру в дальнем углу на позолоченном ложе. Вся постель была словно перевернута вверх дном — такие постели бывают у тех, кто страдает тяжелой бессонницей или расстройством душевных сил, выражающемся в мании.

— Вот он, Константин, сын Констанция Хлора, кесаря, — сказал стражник бесстрастно, словно пытаясь скрыть насмешку за личиной равнодушия.

Молодой человек, названный Константином, сел на своем приведенном в полный беспорядок ложе, словно медведь в логове, поджав колени к груди и обхватив их худыми длинными руками.

— Убирайтесь вон! — вытаращив на стражников огромные черные навыкате глаза, крикнул Константин хриплым, точно надорванным где-то в глубине сердца голосом.

— Выйдите, — тихо, но властно велел страже Пантолеон.

— Я сказал, все убирайтесь вон! — крикнул, словно закаркал узник, таращась по сторонам, и его латинский акцент был не смешным, а страшным.

— Я не уйду. Я не стражник и не соглядатай. Я — врач и пришел, чтобы помочь тебе, — спокойно сказал Пантолеон, подходя к ложу страдальца.

— Так ты из свиты? Из этих женоподобных мужей? — захохотал и закашлялся Константин. — Те, что по шесть перстней на руку надевают? А меня высмеивают, что мать моя — да она благороднее их всех — не из их числа! Они с мужами как с женами живут и еще смеют называть меня ублюдком, рожденным от корчемницы! Да мой дед был царем областей Камулодуна и Лондиниума! — говорил и говорил Константин, страшно тараща свои бычьи глаза. — И никто у нас не живет в таком сытом свинстве, как у вас тут при дворе! От чего ты меня хочешь лечить, от какой болезни? Я ничем не болен, я тоскую по своей Британии! Лучше ты себя полечи от малакии! Вон, посмотри-ка: ты смазливый да нарядный! Антиной при Диоклетиане, небось? Что пришел? Ну, говори, может, помогу вылечиться тебе — у нас на Оловянных Островах такие хвори отлично лечат!

С этими словами он неожиданно вскочил с постели и наотмашь ударил до этого невозмутимо стоявшего Пантолеона так, что тот отлетел в противоположный угол комнаты, упав прямо на мозаику с изображением дельфина, несущего младенца Палемона. Константин утробно, надрывно захохотал.

«Ой, Леэна, зачем мы пошли сюда смотреть? А если нас найдут в этой потайной комнате?»

«Тише ты, Верна! И не шевели занавесь! Если этот Константин нас заметит, то мы не успеем даже вызвать стражу!»

«Так уже надобно стражу звать! Смотри, как он нашему Леонте нос разбил!»

«Ничего страшного, Леонта сейчас его вылечит… а потом и себя».

Пантолеон поднялся с пола, не отводя глаз от таращащегося на него Константина, и стал медленно снимать с пальцев кольца, одно за другим, аккуратно выкладывая их на столик, отделанный янтарем, к ногам статуэтки Митры, разрывающего быка.

Разложив в безупречном порядке кольца, он скинул на пол богато расшитый плащ и снял золотой браслет с правой руки. Константин, все еще стоя посреди комнаты, оторопело следил за ним, блестя белками глаз.

— А вот так лечат у нас в Вифинии! — вдруг задорно крикнул Пантолеон, отсылая страждущего британца в противоположный угол нешуточным ударом в челюсть.

Тот грохнулся во весь рост, перевернув зеркало, статую Эпиктета и светильник, но поднялся почти сразу же и налетел со всей своей бычьей мощью на вифинца. Завязалась горячая потасовка, в которой невозможно было угадать, чья возьмет.

— Британец его уложит, — с бывалым видом, словно речь шла о гладиаторском сражении, сказал один из стражников, следивших через щель дубовой двери.

— Наш вифинец тоже не промах! Смотри, как он его через бедро!

Глава стражников не разрешил вмешаться даже тогда, когда Константин начал одолевать и уже сидел верхом на поверженном враче, заламывая ему правую руку.

— Сдавайся! — с новым, веселым хохотом, а не с прежним, похожим на уханье совы, требовал внебрачный сын кесаря Констанция Хлора.

— И не подумаю! — тяжело выдохнул Пантолеон, внезапно неуловимым приемом освобождаясь от всех хватов и прижимая соперника к дельфину с Палемоном на лопатки.

— Все, — засмеявшись, вскочил вифинец на ноги, — здесь тесно дальше продолжать. Пошли в палестру.

— Пошли! — засмеялся британец. — И зови меня Коста. А тебя как звать?

— Пантолеон, но можешь звать меня Леонта.

— Вот это я понимаю, лечение, — усмехнулся Диоклетиан, наблюдая из потайной комнаты за происходящим.

У Леэны и Верны замерло сердце, но император был так поглощен поединком юношей, что не стал приказывать запирать дверь или проверять, нет ли кого за занавесью.