Получив письмо от юриста, Эдуард Руссе поначалу вовсе ничего не думал о завещанном ему доме, только старался выудить в зыбкой трясине памяти обрывок, осколок, череп или хоть малую косточку двоюродного деда, брата отца матери, который почему-то вдруг решил, а может, был вынужден за нехваткой наследников оставить ему дом в Брайлаве. Эдуард всю жизнь прожил в Красное; лет в девять, в десять он ездил с матерью навестить родичей на севере, но из той поездки мог вспомнить только всякие пустяки – курицу с выводком цыплят у корзинки на заднем дворе, человека, распевающего на углу, прямо под нависшей над ним (так, по крайней мере, представлялось детскому взгляду) громадной темно-синей горой. О дедушке, кому тогда принадлежал дом, и о двоюродном деде, которому дом перешел по наследству, не осталось никаких воспоминаний, разве что неуютные темные комнаты и по-стариковски громкие голоса. Тугоухие старикашки – совершенно другая порода, ничего общего с ним, Эдуардом. Скрещенные клинки над камином, с гардами-чашками и изогнутыми лезвиями: сабли. Эдуард раньше не видел сабель. Ему не разрешали с ними играть. Старики саблями не занимались, даже не чистили никогда. Позволили бы ему – он бы отполировал клинки до блеска. Сейчас он стыдился неблагодарности сознания, оставившей ему только ту детскую зависть и ни единого проблеска о человеке, который подарил ему дом, – и не важно, что дом ему не нужен, лучше бы старик тоже о нем забыл. Зачем ему дом в Брайлаве? И что отвечать юристу? Эдуард работал в Управлении по жилищным вопросам, получал скромное жалованье, с юристами ни разу дела не имел и старался держаться от них подальше. Его жена точно знала бы, как нужно ответить на письмо; она в таких вещах разбиралась, и по части этикета тоже. Он попробовал представить себе, что написала бы Элена, составил краткий вежливый ответ, подтверждающий получение известия, бросил конверт в почтовый ящик и тут же забыл и о двоюродном дедушке, и о наследстве, и о доме в Брайлаве. Он был занят – по собственной инициативе взялся за дело, которое всегда ему давалось: реорганизовать и упростить систему ведения архива. Другие сказали бы – он погрузился в работу, чтобы забыться, но он знал, что и в любимой работе забыться не сможет. Наоборот, работа постоянно напоминала ему о нем самом. Он видел себя в проделанной работе, в коллегах. На каждом углу по дороге в Управление он встречал самого себя, возвращающегося после рабочего дня в квартирку на Сидровой улице, где его уже ждет Элена, преподавательница в Училище прикладного искусства – если только сегодня не среда: по средам у нее уроки с четырех до шести… Все его дни были размечены такими перебивками – многоточия вместо точек, пустые промежутки, где он останавливался, чтобы не додумать до конца – или хоть попытаться не додумать до конца мысль, в которой больше не было смысла, ведь у Элены больше нет по средам уроков с четырех до шести, потому что она умерла от аневризмы сердца, уже три месяца, как она умерла, да и в любом случае все мысли ведут к одной и той же бессмысленной остановке и там сгорают, как в пламени крематория. Он знал, что с горем можно справиться более разумным образом, без этих постоянных остановок и ужасных повторений, если бы только выспаться как следует. Он пробовал напиться, пробовал снотворное по совету приятеля на работе. И то и другое средство обеспечило ему пять часов сна, два часа кошмаров и день тошнотного отчаяния. После этого он вернулся к чтению во время бессонницы. Читал все подряд, но предпочитал историю – историю других стран. Иногда, часа в три ночи, он плакал, читая историю испанского Ренессанса и не обращая внимания на слезы. Снов он не видел. Она забрала его сны с собой, и они вместе с ней ушли далеко-далеко и не могли найти дороги обратно. Они потерялись, понемногу иссякли в той густой каменистой темноте, сквозь которую Элена тяжело и медленно, без дыхания, пробивалась вперед. Сейчас он чувствовал, что она уже ушла дальше, в какие-то иные края, которых он не мог себе вообразить.

От юристов из Брайлавы пришло еще одно письмо. Солидное, в конверте из плотной желтоватой бумаги. Вздохнув, Эдуард вскрыл конверт. Письмо было короткое, почти без непонятных юридических терминов. Насколько можно было понять, в нем говорилось, что, со всеми возможными оговорками, при существующем уровне спроса на рынке жилья (а в этом Эдуард, в силу своей профессии, разбирался получше советчика), дом при желании удалось бы продать за хорошую цену. Вслед за тем юрист, которого Эдуард уже представлял себе почти наверняка шестидесятилетним, чисто выбритым, с вечно поджатыми губами, спешил полностью отстраниться от любых дальнейших сделок, заметив, что, буде Эдуард не захочет сам заниматься связанными с продажей хлопотами, в Красное имеются несколько весьма уважаемых агентств по недвижимости с отделениями в северных районах. Однако в доме остались кое-какие личные вещи, и новому владельцу нужно бы съездить туда, решить, имеют ли мебель, книги, бумаги и прочее какую-либо ценность, денежную или сентиментальную. К письму были приложены документы – очевидно, свидетельства о собственности, перечни и так далее, а также старый, сильно потрепанный кожаный футляр и в нем стальное колечко с шестью ключами.

Любопытно, что он прислал ключи, не дожидаясь ответа, не выяснив поточнее личность Эдуарда, не встретившись с ним. Из-за ключей конверт и был таким увесистым. Эдуард разложил их веером на ладони и расправил указательным пальцем, рассматривая с тяжелым чувством. Два одинаковых, довольно старомодных ключа были, скорее всего, от входной двери. Остальные четыре смотрелись разнородно: один большой, словно от висячего замка, другой с бородкой – похоже, от настенных часов, один простой железный ключик – возможно, от кладовки и один медный, причудливой формы – наверное, от какой-нибудь старинной мебели, секретера или платяного шкафа. Все с тем же беспокойным чувством Эдуард представил себе медную замочную скважину на выпуклой дверце красного дерева, полки за стеклом, ненужные бумаги в полупустых выдвижных ящичках.

Он отпросился с работы на два дня в конце месяца. Поедет в Брайлаву вечерним поездом в среду, вернется в воскресенье. Четко и по-деловому. Встретиться с юристом, осмотреть дом, договориться, чтобы вещи выбросили и выставили дом на продажу. Покончив с делами, можно будет посмотреть город, где родилась и выросла его мать. На вырученные от продажи деньги поехать в Испанию. Нечаянные деньги нужно сразу тратить, пока от них не пошло загнивание. Сколько стоит съездить в Египет? Он всегда мечтал увидеть пирамиды. Кинематографические английские солдаты в красных мундирах, размахивая саблями, разбегаются по бескрайней золотой пустыне за спиной равнодушного Сфинкса и растворяются, словно вода, впитывающаяся в песок. Сахара – раскаленная доменная печь, в ней нет жизни. Поезд слегка дернулся и тут же остановился вновь. Сейчас в купе больше никого не было; молодая пара, занимающая места напротив, стояла в коридоре, обмениваясь шутками с друзьями на платформе. Когда поезд тронулся, они начали по-детски вопить, махать руками и стучать по стеклу. Поезд понемногу набирал ход. У Эдуарда слезы подступили к глазам и дыхание вырвалось громким всхлипом. Ужасаясь этой внезапности, собственной беспомощности перед горем, он сжал кулаки и зажмурился, притворяясь спящим, хотя лицо горело и совладать с дыханием не получалось. Не надо ему никакого Египта, к чертям Египет, к чертям Толедо и Мадрид. Слезы мало-помалу высохли. За окном в сентябрьской предвечерней дымке, теплой, как околоплодная жидкость, проплывали за виадуками северные пригороды. Молодая парочка вернулась в купе. Они уже не болтали и не смеялись – все оживление было ради друзей на вокзале. Эдуард упорно смотрел в окно, а поезд целеустремленно мчался на север по низким берегам Мользена. Широкая безмятежная река лежала меж берегов ровной лентой голубого шелка. У реки, озаренные предзакатным светом, стояли ивы. Дымка сгущалась; впереди, на севере, нависли сизые тучи, – видно, там шел дождь. Эдуард пораньше ушел с работы, чтобы поймать пятичасовой экспресс. До Брайлавы доедут к половине седьмого, всю дорогу не отдаляясь от реки. Глядя на шелковую воду, Эдуард задремал.

Без четверти шесть раздался чудовищный грохот, а за ним наступила полная тишина. Эдуард, почему-то оказавшийся на полу, только начал подниматься, как молодой человек с места напротив пнул его в плечо.

– Поаккуратней! – рявкнул Эдуард, подбирая с пола портфель с бумагами – тот почему-то уехал в дальний угол купе.

В коридоре поднялся невнятный гам.

– Ой, ой, ой, – глупо повторяла соседка по купе.

Гул голосов стал громче, как бывает в театре во время антракта, – и в вагоне, и снаружи, на путях, что-то кричали, рассказывали, сравнивали, жаловались. Оказывается, поезд врезался в застрявший на переезде грузовик с сеном, и хотя никто не пострадал, кроме водителя грузовика – тот погиб на месте, – но паровоз сошел с рельсов, и придется ждать, пока из Брайлавы пришлют другой. Снова пустой промежуток – многоточие вместо точки. Эдуард немного походил взад-вперед по путям в косых вечерних лучах. Маневровый паровоз пришел почти в семь, с юга, не с севера, и потащил поезд назад, на запасной путь у местной станции под названием Исестно, даже не обозначенной в расписании поездов Северной линии по маршруту Красной – Брайлава. Здесь они и ждали. Настала ночь, и пошел дождь, и наконец пришел паровоз из Брайлавы и повез их дальше. В половине одиннадцатого прибыли на станцию Сумены. В поезде не продавали никакой еды, и на унылой станции Исестно тоже поесть было негде, но Эдуард не чувствовал голода, шагая под сводами ярко освещенного станционного здания в Суменах с портфелем в руке – больше никакого багажа он с собой не взял. Теперь, сойдя наконец с поезда, он чувствовал себя совершенно вымотанным. Он планировал приехать в половине седьмого, найти поблизости гостиницу, пообедать, но сейчас ему не хотелось ужинать среди незнакомых людей, хотелось домой. Его обгоняли другие пассажиры, торопясь через высокие двери наружу, в дождливую ночь.

– Такси?

– Давайте, – сказал он.

– Куда вам, господин?

– Каменная улица, четырнадцать.

– Это, стало быть, в Подгорном районе, – сказал водитель, подтверждая давние воспоминания Эдуарда о названии и о темно-синем утесе над поющим человеком – человеком под горой.

Такси тронулось в путь, дребезжа дверцами и замызганными окнами. В машине было темно и пахло уютно. Почти погрузившись в дрему, Эдуард встрепенулся, толком не соображая, где он, и снова почти заснул.

– Вы говорили, дом четырнадцать?

– Правильно.

– Вроде тот. Вот этот – двенадцатый.

Таблички с номером нигде видно не было. Дом, дождь, деревья, темнота. Эдуард расплатился с водителем. Тот пожелал ему спокойной ночи в сухой, вежливой манере северянина.

Три каменные ступеньки, по бокам – кусты и чугунная решетка, вроде ограды. Цифра «14» над резной деревянной дверью. Чужой город, чужая улица, чей это дом? Один из пары одинаковых ключей подошел с первой попытки. Эдуард открыл дверь, заглянул внутрь, шагнул через порог, но дверь оставил открытой на всякий случай.

Темно, ни зги не видно. Воздух сухой, прохладный. Где-то вверху дождь стучит по крыше. Больше никаких звуков.

Эдуард нашарил выключатель справа от двери. Хотелось сказать: «Я приехал». Кому? Он включил свет.

Прихожая оказалась гораздо меньше, чем почудилось в темноте. Эдуард только сейчас понял, что ощущал вокруг почти неохватное пространство, а на самом деле это была скромная, немного обшарпанная прихожая старого дома дождливой ночью. На черно-серых плитках пола постелена ковровая дорожка, потертая и не очень чистая. На комодике у стены лежала всеми забытая фетровая шляпа – шляпа его двоюродного деда. Светильник под абажуром желтоватого матового стекла. Входная дверь так и стояла открытой. Эдуард вернулся и закрыл ее, а кольцо с ключами машинально положил в карман брюк. Слева виднелась лестница. Дальше коридорчик, справа дверь, в конце коридора – еще одна, обе закрыты. За правой, верно, гостиная, в конце коридора – кухня. Должна быть еще столовая – возможно, по пути в кухню. Та самая темноватая столовая, где он слышал громкие старческие голоса. Нужно бы заглянуть в комнаты, но он очень устал. Уже несколько ночей плохо спал, а поездка в поезде с аварией, и неощутимой смертью, и долгим ожиданием совсем его доконала. Прихожая – еще куда ни шло, старая шляпа – ладно, а больше ему сегодня не осилить. Желтоватый свет освещал и коридорчик, и лестницу. Эдуард поднялся на второй этаж, придерживаясь за узкие лакированные перила. Наверху свернул, прошел к двери в конце коридора, открыл ее и включил свет. Он сам не знал, почему выбрал именно эту дверь, да и бывал ли наверху, когда гостил здесь в детстве. Это оказалась спальня – вероятно, самая большая в доме. Может быть, здесь спал двоюродный дед. Может, здесь он и умер, если только не в больнице. А может, это была комната дедушки, а может, ею вообще тридцать лет не пользовались. Комната была чистая, скупо обставленная – кровать, стол, стул, два окна, камин. Кровать аккуратно застелена, на старом синем покрывале ни единой морщинки. Верхняя лампа под стеклянным абажуром светила тускло, ночника не было.

Эдуард поставил портфель возле кровати.

Умывальня нашлась в другом конце коридора. Когда Эдуард повернул кран, в трубах раздалось одно только сипение; он подумал было, что воду отключили, но тут она хлынула из крана, красно-ржавая, а потом пошла чистая, прозрачная. Хотелось пить. Он напился из-под крана. Вода была холодная, с привкусом ржавчины и севера.

В прихожей стоял старый застекленный книжный шкаф. Эдуард постоял перед ним с минуту, но свет был слишком слабый, и названия книг ничего ему не говорили. Не в состоянии читать, он вернулся в спальню и откинул синее покрывало. Под ним оказались плотные льняные простыни и темное одеяло. Эдуард разделся, повесил пиджак и брюки в пустом платяном чуланчике, выключил свет и улегся в холодную постель в темной комнате, где дрожали отсветы уличного фонаря, пробиваясь сквозь дождь или сквозь листву. Эдуард вытянулся на кровати, положил голову на жесткую подушку и заснул.

Проснулся он солнечным утром, лежа на боку, и первое, что увидел, были скрещенные клинки – кавалерийские сабли на стене над камином. Он подумал – это просто орудие, служащее определенной цели, как иголка или молоток, только их цель, смысл их существования – смерть. Они были созданы, чтобы убивать людей; чуть изогнутые, по-прежнему не чищенные лезвия – это смерть; его собственная смерть, понял он вдруг так ясно и спокойно, потому что, пока его взгляд был занят клинками, мысль бродила по другим комнатам, которых он не видел вчера ночью, по тем комнатам, к которым у него были ключи, и двери их вели к жизни, к просьбе о переводе в здешний отдел Управления, к вишням, которые зацветут в горах в марте, ко второму браку. Все это еще будет, а пока достаточно этой минуты, этой комнаты, клинков и солнца. Он приехал домой.