После любовных услад реальность обретает горьковатый привкус.

Я очнулась и поняла, что все еще лежу в ванне. Голова кружилась, подушечки пальцев сморщились и были похожи на засохшие виноградины.

Дотянулась до полотенца и вытерлась насухо. Накинула ночную рубашку, прихватила лежавший на столике рядом с ванной дневник в красной обложке и, усевшись в спальне на кровать, открыла его на первой странице. Имени владельца нигде не было; почерк оказался мелким, стремительным, с сильным наклоном. Я подумала, что он должен принадлежать хрупкой, уязвимой, взволнованной женщине. На страницах дневника она поведала свою историю.

История эта была прекрасной и трагической, она захватила меня на всю ночь. Всю ночь без остатка я посвятила Розе.

Внимание местного молодого фермера Роза определенно привлекла своей красотой, ничем иным. Он заметил в ней единственный изъян – она казалась умной, а Кристиан Озёр побаивался умных женщин. Но он не сомневался, что сумеет задурить ей голову. Вернее, вскружить.

Со своей стороны Роза приняла ухаживания этого парня, не такого робкого, как остальные, и, возможно, не самого пригожего из всех, с радостью и надеждой. Известное дело – парни в столь юном возрасте настолько впечатлительны и ранимы, что не решаются приближаться к красивым девушкам. Если девушка красивая, она все равно что проклятая: оробевшие молодые люди не рискуют к ней приблизиться, теряют уверенность в себе, не могут собраться с духом. В итоге красотка зачастую уходит с первым встречным нахалом, который в приступе самонадеянности вдруг отваживается с ней заговорить. Обычно за красивыми девушками ровесники ухаживают реже, чем за дурнушками, и это всегда вызывает удивление.

Кристиан был голубоглаз, довольно привлекателен, хоть и нелюдим, и в целом казался славным парнем. А Розе большего и не требовалось. Славный парень, который будет о ней заботиться, – что еще нужно? В новом поколении мужчин повывелись прекрасные принцы и рыцари. Тяжелая работа на земле, неурожаи, скука, безделье и алкоголь по вечерам да в выходные произвели глубинные изменения в мужской половине маленького городка на генетическом уровне. Все мужчины здесь были пьяницами, все увлеченно дубасили жен, а детей воспитывали подзатыльниками и пинками. Но Роза была фантазеркой и мечтательницей. Не сказать – слепой курицей. Она верила, что у нее в жизни все будет иначе.

Кристиан и Роза начали встречаться в конце года. Он был фермером, владел приличными земельными угодьями. Она работала портнихой. Ей только исполнилось двадцать два, ему было двадцать три; она любила французскую эстраду, он терпеть не мог музыку; она обожала читать, он находил это занятие пустой тратой времени. Очевидная несовместимость, вместо того чтобы насторожить девушку, ее обнадежила – Роза решила, что они с Кристианом созданы дополнять друг друга. Ведь говорят же, что противоположности притягиваются, разве нет?

У него были земли и деньги, унаследованные от покойных родителей, большой дом посреди фруктовых садов и автомобиль; он проявлял к ней интерес, и она не собиралась морщить носик – от добра добра не ищут. Кристиан, со своей стороны, видел в ней вторую мать, которая будет готовить ему еду, стирать его вещи, утешать, дарить ласку и составлять компанию по вечерам. За городом, в сельской местности, никто большего и не желает. Так что каждый видел в этих отношениях свою выгоду.

– Твоя Роза красива, как ведьма, – сказал однажды Кристиану его приятель Паскаль, когда они зашли в бар в центре города пропустить по стаканчику. – Не боязно тебе?

– Чего мне бояться?

– Того, что она и правда ведьма.

Паскаль несколько лет провел в городе Р., изучая богословие, вернулся в М. приходским священником, по воскресеньям проповедовал с церковной кафедры и, казалось, в будние дни так и оставался там, в этой, так сказать, башне из слоновой кости, в отрыве от реалий современного мира.

– Говорю тебе, Кристиан, ты бы поберегся. Тебе, конечно, странным покажется, что священник дает такие советы, но, послушай меня, не надо тебе на этой Розе жениться, очень может быть, что она тебя нарочно приворожила, околдовала и…

Кристиан расхохотался. Он не был ни суеверным, ни заправским скептиком, однако в тот самый момент подумал, что ему выпало жить в эпоху ханжей. И то ли для того, чтобы разрушить злые чары, то ли желая доказать, что ничего не боится, Кристиан, задира по натуре, из тех, кто вечно бросает вызов, если не ближним своим, то самой судьбе, взял и женился на Розе меньше чем через месяц, а именно 15 декабря, к величайшему ужасу своего богобоязненного приятеля. Молодая жена переехала сразу после свадьбы в дом мужа среди персиковых деревьев. Кристиан все ждал, что она и правда превратится в ведьму, начнет варить колдовские зелья из жабьей слизи, но этого так и не случилось.

Во время церемонии бракосочетания лило как из ведра.

Дождливая свадьба – к счастью, говорили им, но молодожены только посмеивались. Тогда, в самом начале, у них была еще эта заговорщицкая близость юных влюбленных, союз двоих против целого мира, взаимное доверие, которого достаточно для того, чтобы выстроить вокруг себя нерушимую стену если не из любви, то из надежды. Мы будем сильнее всех, думали они, наш брак выстоит против чужих людей, он будет неподвластен времени, скуке, рутине, разочарованию. Поначалу так думают все. Сколько молодоженов говорили это до них? А потом фотографии в толстых альбомах, обтянутых зеленой кожей, долгое время напоминали им о той незамутненной наивности, свойственной юным.

Свадьба получилась веселая, очень эффектная, в духе «Большого Мольна»[11]. Молодежь нацепила карнавальные маски, старики облачились в пестрые народные костюмы, извлеченные из сундуков по такому случаю. Оркестр наяривал весь день и всю ночь без остановки под долетавший издалека аккомпанемент городских колоколов.

Кристиан не замедлил проявить склонность к ревности и заявлял свои безраздельные права на Розу, запрещая ей танцевать с гостями. Но ему никто не ставил в упрек нежелание делиться с кем бы то ни было такой красивой невестой. Он был женихом, королем праздника. Роза же чувствовала себя счастливой и кружилась с ним, пьянея от аромата парфюма и бряцанья безделушек в объятиях молодого супруга, который ласково гладил ее по щекам.

Паскаль, приятель Кристиана, священник, которому пришлось их обвенчать, настороженно наблюдал за этим зрелищем, за буйством чувств и финансов, сидя в сторонке, в углу банкетного зала, и усердно поедал птифуры, запивая их сент-эмильоном, – пользовался случаем внести разнообразие в рацион из облаток и дешевого вина, которыми он потчевал каждое воскресное утро свою паству. Паскаль говорил себе, что, возможно, он зря беспокоится и Роза на самом деле никакая не ведьма. Но он знал, что дьявол умеет рядиться в прельстительные одежды, принимать чарующий, обманчивый облик – все для того, чтобы ввести смертных в искушение, – и молился, дабы на сей раз все было не так, взывая к Господу между двумя глотками красного и двумя пирожными со взбитым кремом.

Первая брачная ночь была полна светлых надежд.

Кристиан, разгоряченный алкоголем, не утратил внимания к новобрачной, которая оказалась не девственницей, лишь движения его сделались более резкими. Он даже пытался доставить ей удовольствие, но так и не смог довести до оргазма. Пара списала это на нервы, обильную трапезу, белое вино и коктейли. Роза изо всех сил старалась утешить мужа, перечисляя причины этой неудачи, отвлекая словами и ласками, говорила, что у них впереди целая жизнь на то, чтобы заниматься любовью и делать это хорошо, но Кристиан, вопреки ее увещеваниям, так и не перестал втайне думать, что его угораздило жениться на бревне, и от этой мысли сердце его переполнялось горечью и злостью, которые Роза ненароком приняла за заботу о ней и страсть. Доверчивая, влюбленная Роза решила, что он злится на самого себя, и ее это невероятно растрогало. На самом же деле он уже тогда начал злиться на нее.

На следующий день после свадьбы Кристиан и Роза зажили семейной жизнью. Как водится, жена переехала к мужу. Из материнского дома она привезла с собой несколько безделушек и три огромные картонные коробки с книгами. При виде книг молодой муж поинтересовался, что она собирается со всем этим делать.

– Расставлю на полках, что же еще?

– Зачем хранить книги, если ты их уже прочитала? Ты, что ли, будешь их перечитывать?

– Вряд ли.

– Так зачем они тебе тогда?

– Затем, что они – часть меня, часть моей жизни. Затем, что… Не знаю зачем. Но я никогда не выбрасывала книги!

– Ну, всегда приходится что-то делать в первый раз…

Роза побледнела. Прекрасно зная о ее любви к литературе, мужчина, за которого она только что вышла, супруг, который должен холить и лелеять ее, заботиться о ней всю жизнь, в богатстве и в бедности, уже требует, как будто это что-то само собой разумеющееся, да еще тоном, не терпящим возражений, отказаться от части ее самой!

– Ты хочешь, чтобы я выбросила свои книги, Кристиан? – переспросила Роза потрясенно и печально.

Спохватившись, что зашел слишком далеко, молодой человек рассмеялся:

– Да нет, конечно! Я пошутил! – И заключил ее в объятия. – Видела бы ты сейчас свое лицо!

Роза изобразила улыбку с некоторым облегчением. Но лишь с некоторым. Потому что в красивых голубых глазах Кристиана она не заметила веселья – в них таилась искренняя серьезность намерений. «Нет же, он пошутил», – мысленно повторяла она, стараясь себя успокоить, и, прильнув к мужниному плечу, не видела кривой усмешки на его лице.

С Кристианом ее вечно бросало из огня да в полымя. Она не знала, чего ждать от него в следующую секунду – кнута или пряника. Он словно сочинял какой-то таинственный, замысловатый балет, и Роза не понимала, с какой ноги каждый раз надо вступать в этот танец и какие па исполнять, чтобы не споткнуться и не упасть. Молодой муж быстро взялся устанавливать правила, по которым теперь должна была строго идти их жизнь.

В глазах окружающих, которые слепы к тому, что происходит между супругами за закрытыми дверями, семейная жизнь Розы и Кристиана начиналась как по маслу и была близка к идеальной. Так считали их родственники. Паскаль же по-прежнему не сомневался, что где-то там, в ежедневной рутине семейного быта, затаилась беда, которая лишь ждет подходящего часа, чтобы заявить о себе, и что надо внимательно за этим следить, не теряя бдительности и самых страшных опасений. И он ждал, охваченный трепетом. Однажды ведьма Роза непременно сорвет маску и явит свое подлинное лицо. Не сможет же она притворяться всю жизнь…

Очень скоро Кристиан потребовал, чтобы Роза уволилась из своего ателье: «Я хорошо зарабатываю, тебе нет нужды оставаться портнихой». Но ей, бережливой, хотелось сохранить эту малую толику собственной независимости. Мать внушала это Розе с самого детства: «Ты можешь выйти замуж, можешь любить мужа и заботиться о нем, но никогда не бросай работу, оставайся независимой. Если станешь покорной и беспомощной, твой муж перестанет тебя уважать и найдет себе другую». Еще она любила повторять: «Женщина, как хищник, должна быть неукротимой». Знала ли мать на своем опыте, о чем говорила? История о том умалчивает.

– Это не обсуждается, ты будешь сидеть дома! – резко отмел Кристиан возражения жены. Но тут же постарался смягчить свой окрик ласковым взглядом и потрепал ее по щеке: – Милая, ты нужна мне здесь.

Ох, если бы только он был законченным деспотом, жестоким тираном, ей было бы легче ему противостоять, но после кнута из властных речей Розе всегда доставался пряник из улыбок и ласки. Голубые глаза, от которых веяло стужей, превращались в теплую гладь океана, и Роза в такие моменты готова была все ему простить.

В январе Роза уволилась. Не сразу – после долгих размышлений.

Она пришла к выводу что судьба сделала ей подарок в виде богатого мужа и возможности вести праздную жизнь. Да и ремеслом портнихи, которое портит зрение и пальцы, она не слишком дорожила, да и не так чтобы очень стремилась к эмансипации. Зачем же восставать против мужа и отстаивать свое право зарабатывать на жизнь, если он предлагает ей вечный отпуск, свободное время на чтение, спокойствие домашнего очага, уют родных пенатов?

Уволиться с работы было еще проще, чем ее найти. Презрев таким образом материнские наставления, Роза покончила со своими карьерными амбициями. В конце концов, что предлагает ей Кристиан? Не что иное, как свободу распоряжаться своим временем, как она захочет: читать, сорить деньгами в магазинах и ездить на прогулки в город, когда заблагорассудится, разве нет?

Разочарование не замедлило дать о себе знать.

Кристиан просыпался ни свет ни заря и будил жену, чтобы она приготовила ему завтрак:

– Тебе ведь нетрудно сделать это для меня, милая? Мне приходится рано вставать и потом работать до темноты, а так у меня по утрам есть приятная компания. У тебя ведь полно времени – можешь потом опять лечь спать или заняться своими делами.

Роза вставала, делала ему чашку черного кофе и ужасные «бутерброды» – хлеб, натертый чесноком. Она ненавидела чесночный дух, который оставался во рту мужа до обеда, а порой и до вечера. После завтрака она снова ложилась в постель, но ей редко удавалось заснуть. Полежав, она принималась за уборку, потом за стряпню. Кристиан возвращался ровно в полдень. Он желал, чтобы к этой минуте все было готово, и усаживался за стол сразу, не снимая грязных сапог. Никогда он не помогал подавать обед, раскладывать приборы и салфетки, наливать кипяченую воду в кувшин, а равно и убирать со стола ему не приходило в голову, ведь он трудился с утра до ночи, зарабатывая на жизнь. После обеда Кристиан удалялся в спальню на кратковременную сиесту, заваливался на чистые простыни прямо в рабочей одежде и дремал, пока Роза мыла посуду и оттирала пол, который он испачкал заляпанными землей сапогами. Когда же она откладывала половую тряпку и переводила дыхание, муж звал ее из спальни и бесился, если она не появлялась на пороге через секунду. После дневного сна Роза должна была его удовлетворить, как удовлетворяют естественные нужды или детские капризы. Собственно, «удовлетворить» здесь точное слово, потому что сама она не получала никакого удовольствия, а его это и не волновало.

– Ты не такой нежный, как раньше, – однажды упрекнула его Роза. – У нас это перестало быть игрой и забавой, ты сразу приступаешь к…

– В разгар рабочего дня у меня нет времени ждать, когда мадам соизволит получить удовольствие, – перебил он. – Тем более что ты на это и раньше не была способна.

Всего несколько слов, а Розе показалось, что ее огрели дубиной.

– Но иногда же приятно сделать это по-быстрому, разве нет, милая? – поспешил добавить Кристиан, потрепав ее по щеке. – Сегодня вечером мы все сделаем так, как ты захочешь, обещаю.

И Роза послушно кивнула, выдавив улыбку. Но вечером он сразу заснул и громко захрапел, не успев выполнить обещание.

Мало-помалу Роза привыкла к тому, во что превратилась ее сексуальная жизнь на долгие годы. Предварительные ласки были забыты; она ложилась на кровать рядом с ним, сняв панталоны, задрав платье, раздвинув ноги, покорная; он целовал ее пару раз, обдавая чесночным духом, и ей приходилось усилием воли сдерживать тошноту; затем он наваливался на нее всем весом, мертвым грузом, расстегивал ширинку на грязных рабочих штанах и входил в нее, не дожидаясь, когда она увлажнится и будет готова его принять, впрочем, Розе трудно было бы возбудиться, потому что муж больше не вызывал в ней и тени желания. В итоге ей было больно, но Кристиан принимал ее мычание за стоны наслаждения, возбуждался сам еще больше и через пару минут извергался в нее со звериным рычанием. После этого он одаривал ее улыбкой, трепал по щеке, смотрел голубыми глазами, в которых не было уже ничего из того, во что она когда-то влюбилась. Там больше не плескался океан, осталась только грязная пена отлива. «Что-то не так?» – спрашивал он. «Все так», – лгала она в ответ. «Нам ведь хорошо вместе, да?» И она не осмеливалась возразить. Не дожидаясь ответа, он вставал, заправлял член, еще надутый, разбухший, в ширинку, застегивал ее, надевал мерзкие, грязные сапоги и, заново пачкая вымытый пол на своем пути, уходил на работу до вечера.

Иногда, спохватившись, он возвращался в спальню, и у Розы вдруг загоралась надежда. Она представляла себе, что сейчас муж сядет на краешек кровати, заговорит с ней, поделится своими тревогами, посулит, что их жизнь изменится к лучшему, пообещает сходить куда-нибудь вдвоем на романтическую прогулку или на ужин – куда угодно, – спросит, о чем она мечтает, о чем думает, чем хочет с ним поделиться. Но он останавливался на пороге, бросал ей что-то вроде: «Сегодня вечером я бы хотел на ужин бараний окорок по-бретонски, обожаю это блюдо», – улыбался и уходил восвояси. Роза оставалась одна, лежала на кровати, уставившись в потолок, и слушала, как кашляет, словно тяжелобольной туберкулезник, двигатель трактора под окном. Трактор уезжал, и на нее наваливалась тишина – как тяжелый тюк из ваты, как подушка, прижатая к лицу, грозящая задушить. Тогда Роза вставала и шла в ванную, подмывалась, оседлав биде, машинальными движениями, ни о чем не думая, тупо наблюдая, как тонкая струйка спермы, смешанная с водой, исчезает в отверстии для слива.

Вечером Кристиан получал заказанный окорок, хотя Роза не была великим кулинаром, иона тратила по несколько часов на то, чтобы найти нужный рецепт в книгах, которые ей отдала мать. Порой Роза задавалась вопросом, действительно ли мужу приходит блажь отведать баранину по-бретонски, налима по-арморикански, говядину по-строгановски или же он выбирает эти блюда нарочно, чтобы задать ей хлопот и потешиться, зная, как она из кожи вон лезет, стараясь приготовить, а потом раскритиковать половчее результат этих стараний. Сам Кристиан никогда ничего не готовил, но не стеснялся высказывать свое мнение о стряпне молодой жены, и в основном критика его была злой и неконструктивной: «Фу, какая гадость, это совсем невкусно и даже на вид неаппетитно, милая. А я-то думал, все женщины умеют хорошо готовить…» Или: «Оно холодное!» – «Неудивительно, Кристиан. Я подала ужин на стол, а ты вдруг ушел в огород и полчаса возился с компостом на грядке с помидорами!» – «И что? Ты не могла подогреть?» Или: «Моя мать готовила это по-другому». Или: «Мясо пересолено! Ты хочешь меня убить?!» Роза молчала, прикусив язык, чтобы ему не ответить, с трудом сдерживалась, чтобы не запустить тарелкой ему в лицо. Если не нравится, пусть идет в ресторан или сам себе готовит, думала она. Кристиан каждый раз извинялся, но это ничего не меняло – злые слова уже были сказаны и сделали свое дело. Он вставал из-за стола, подходил сзади к ней, сидевшей на стуле, обнимал, склонившись, за талию, целовал в шею, а его загрубелые здоровенные ладони скользили вверх, к ее груди. Как будто после того, что он наговорил, она могла почувствовать хоть намек на желание. Роза высвобождалась из объятий, вставала и начинала убирать со стола. А Кристиан обиженно удалялся в спальню на время сиесты. Их разделяла непреодолимая пропасть.

Возможно, Кристиан и не был суеверным, но он привык крестить ножом хлеб, перед тем как разрезать, потому что так всегда делали в его семье. И не дай бог Розе было положить на стол багет в перевернутом виде – в Средние века хлеб таким образом откладывали для палача. Кристиан переворачивал багет как надо, устремлял на жену свирепый взгляд, но тотчас смягчал его улыбкой, словно в нем уживались два человека, добрый и злой, по очереди выражающие свои чувства.

Роза быстро поняла, что их брак для Кристиана не имеет особого значения. Все планы, которые он строил, касались только его персиковых, фиговых, сливовых деревьев, а деньги он зарабатывал, чтобы тратить их на покупку новых земель под сельскохозяйственные культуры или самых современных тракторов. Кристиан взял ее в спутницы жизни лишь для удовлетворения своих потребностей и материальных нужд: жена должна была готовить еду, стирать, убирать, заниматься с ним сексом и просто составлять компанию, избавляя от одиночества. Для компании так заводят домашнее животное, и в плане общения ему от Розы нужно было не больше, чем от собаки. А большего она и не могла ему дать.

Молодой человек работал днями напролет, допоздна, вечно ссылаясь то на посевную, то на сбор урожая. По вечерам он часто засыпал на диване. Разговаривать им было не о чем. Кристиан никогда не возил жену в город за покупками, они никогда не гуляли вместе, даже в садах вокруг дома, не ездили в отпуск.

«Фруктовые сады требуют заботы день и ночь! – отвечал он на упреки Розы. – Я работаю так много ради нашего блага. Работаю, чтобы мы с тобой были счастливы». И заключал ее в объятия, отчего Роза становилась снова беспомощной и безропотной, а он извинялся, называя себя простым фермером, грубияном, деревенщиной. В искусстве показного самоуничижения Кристиан достигал немыслимых высот, постепенно выставляя себя не палачом, а жертвой – признавал все свои ошибки, был донельзя строг к себе, мастерски подвергал свое поведение строжайшей самокритике, впадал в ложную скромность, преувеличивал до небес свои недостатки, так что Розе ничего не оставалось, как успокоить его, приложив пальчик к губам, когда он переходил всякие границы в самобичевании. В итоге у нее постепенно росло чувство вины, и под конец уже она сама начинала перед ним извиняться.

Розе было двадцать два года, и она задавалась вопросом: неужели такая жизнь станет ее уделом навсегда?

«Кто любит жизнь, не читает книги»[12].

Кристиан держал в руках экземпляр «Мадам Бовари», на полях которого Роза записала эти слова. Он нашел книгу на тумбочке у кровати и теперь размахивал ею перед носом жены, как грязной тряпкой:

– И что это значит? Что тебе жизнь не мила? Ведь ты только и делаешь, что читаешь целыми днями… – Он скривился, выражая презрение, смешанное с недоумением.

Кристиан определенно не понимал, что он делает жену несчастной. Бывают такие люди, которые не видят дальше собственного носа. Роза могла бы ему объяснить, что ей не мила вовсе не жизнь как таковая, а ее жизнь, та жизнь, которую ей приходится вести рядом с ним. Но сумел бы он уловить разницу?

– Это просто слова, – развела она руками. – Я иногда записываю чужие мысли и цитаты, которые кажутся мне красивыми.

– Кажутся тебе красивыми? – ехидно передразнил он. – Слишком много у тебя свободного времени, вот в чем дело.

Он презрительно покосился на четвертую сторонку обложки, где была напечатана аннотация: «Эмма Руо, воспитанная в монастыре, мечтает о сказочной жизни, как у принцесс со страниц слащавых любовных романов, которые она от скуки глотает один за другим. Она выходит замуж за доктора Бовари, но жизнь с ним для нее скучна и монотонна, а большего он не может ей дать…»

Кристиан швырнул книгу на пол, разве что не плюнув ей вслед, и ушел в другую комнату. Роза наклонилась и бережно, словно раненую птичку в ладони, подобрала роман в красивой обложке, раскрывшийся от удара о пол. Она не могла понять, откуда в этом мужчине столько злобы. Откуда столько ожесточения в человеке, которого она выбрала себе в мужья, с которым решила связать свою жизнь до конца дней. Книгу она положила на этажерку в гостиной, села на диван и слушала доносившийся из спальни храп Кристиана, а потом и сама пошла спать.

«Кто любит жизнь, не читает книги». Для Розы чтение было убежищем, куда можно сбежать, чтобы попытаться забыть о мрачной, тусклой, унылой жизни, на которую она сама подписалась, шагнув в ловушку супружеского быта, выстроенного вокруг нее мужем. В противовес этому она могла лишь отправиться в мир удивительных приключений, не покидая собственного дивана.

Роза перечитывала «Илиаду», снова и снова возвращалась к «Трем мушкетерам», бродила с Ирвингом по Альгамбре. Это параллельное существование, которое она научилась вести с детских лет, теперь спасало ее от погибели.

Она наконец поняла, почему ее мать не бросила работу после свадьбы – чтобы выходить в люди, общаться с ними, не сидеть дома в одиночестве, ожидая, когда вернется муж, которому только и нужно от жены, чтобы та ставила перед ним полную тарелку да раздвигала ноги.

Дом для Розы превратился в золотую клетку в тюрьму или, если обыграть ее новую фамилию, в метафорические плотины, раздробившие бурную реку на стоячие озёра. С той поры, так же как узница грезит о свободе, как озёра стремятся слиться в полноводный поток, она мечтала лишь об одном – сбежать.

Кристиан, как будто безразличия, грубости, произвола, достававшихся от него жене, было недостаточно, начал пить, отчего стал еще злее и вульгарнее не только в речах, но и в поступках. Теперь после работы он увязывался в бары за приятелями – записными пьяницами, опытными буянами – и колобродил с ними допоздна, пока жены, уставшие ждать мужей к остывшему ужину, не приходили забрать их по домам. Еще он пристрастился к азартным играм и продувал в карты огромные суммы. Больше в их глуши заняться было нечем после трудовых будней. На землях между М. и П. вырастала молодежь, исправно наследовавшая пороки предыдущих поколений, от алкоголизма до жестокосердия, словно сами Ругон-Маккары, обретая плоть и кровь, шеренгами спускались сюда со страниц книг Эмиля Золя.

Кристиан стал возвращаться еще позже по вечерам. Роза слышала звук мотора трактора, на котором он ездил в бар прямо с полей, и уже знала, что произойдет дальше.

Муж битый час будет открывать дверь и карабкаться по лестнице, то и дело приваливаясь к стене и грязно ругаясь.

Роза будет следить за его продвижениями на слух, глядя широко открытыми глазами во мрак спальни, вжимаясь затылком в подушку, дрожа под одеялом, страшась того, что вот-вот должно случиться. Он с рычанием распахнет дверь, заорет: «РОЗА!!!» Спотыкаясь, доберется до кровати, обрушится на нее мертвым грузом так, что затрясется матрас, отдаваясь дрожью внутри ее костей. Она почувствует его дыхание – тошнотворный перегар, отдающий анисом, – к этой вони примешается запах пота и табака от несвежей одежды, порой сдобренный рвотой.

Если у него еще останутся силы – по счастью, это редкий случай, – он ощупает постель в поисках жены, и его руки обовьются вокруг нее, как змеи. Кристиан никогда не моет руки, возвращаясь домой. «Руки, которые возделывают землю, не бывают грязными», – любит он повторять. Потом мерзкие пальцы облапают ее, истыкают, исцарапают, беспощадно изомнут соски, с неуклюжим усердием полезут под панталоны, и к этому действу прибавятся брошенные в спешке ласковые слова. «Ты такая красивая, – скажет он, хотя даже не видит ее в темноте, и добавит: – Я тебя люблю», хотя понятия не имеет, что это означает. Продолжая что-то бормотать ей на ухо, он войдет в нее пальцами – как в щель почтового ящика, когда надо достать письмо, но лень искать ключ. Ключа от Розы у Кристиана не было и нет – это очевидно. И вот так орудовать пальцами – для него единственный способ овладеть женой, когда он слишком пьян для эрекции.

– Какое же ты животное, Кристиан, – не выдержала она однажды, набравшись смелости, чтобы бросить эти слова ему в лицо. – Ты такой же, как другие!

– Это какие такие «другие»? – вскинулся он мгновенно в очередном приступе ревности.

– Другие местные мужики! Те, которые только пьют до одури и колотят своих жен. Вы не способны тронуть чье-то сердце – только его искалечить[13].

Кристиан вскинул брови.

– «Вы не способны тронуть чье-то сердце – только его искалечить», – насмешливо повторил он. – Ты в какой книжке это вычитала? Я что, хоть раз поднял на тебя руку? Ну скажи, скажи!

– Нет, но…

– Ни разу я тебя не ударил! Ни единого разу, слышишь?

– Ты еще будешь бить меня ремнем, как все они делают. Потому что все вы одинаковые. Вы все тут такими рождаетесь!

Роза была права. Здесь ремни служили не столько для того, чтобы штаны не падали, сколько для воспитания жен и детей, а уж о скотине и говорить не приходится. Хотя к скотине местные мужчины относились куда уважительнее, потому что та, по крайней мере, приносила деньги и рта не разевала на хозяина.

– Никогда я не буду тебя бить, – сказал он, уже не столь уверенно.

– Куда делся Кристиан, который так нравился мне до свадьбы? Тот, кто меня очаровал? Тот, кому достало смелости со мной заговорить? Был ли он вообще? Я думала, ты не такой, как все. Но ты – животное. Деревенщина!

Возможно, она намеренно его провоцировала, пыталась вызвать гнев. И ей это удалось. Кристиану в лицо бросили чистую правду, и это вывело его из себя. Голубые глаза потемнели, дыхание участилось, на шее вздулись вены так, что чуть не лопалась кожа.

Кристиан вскинул руку, сжатую в кулак. Еще немного – и этот здоровенный кулак врезался бы ей в лицо. Но он шумно выдохнул, опустил руку и ушел. В тот день ничего не случилось, время еще не настало.

Роза все дальше уходила в литературные миры, находя в них убежище, а Кристиан все больше не одобрял ее блажь. Мало того что покупка книг – деньги, пущенные на ветер, его деньги, так еще и, уделяя столько времени чтению, жена проявляет тем самым пренебрежение к нему, наплевательски относится к мужчине, который трудится не покладая рук. И он не собирался это терпеть. «Ты целыми днями бездельничаешь!» – обвинял Кристиан жену, потому что не считал уборку, глажку, готовку настоящей работой. И если уж у нее после всех этих «хлопот» остается время на чтение, значит, она плохо убирает, готовит и гладит, да и вообще могла бы собирать персики в садах вместе с ним. «Я добытчик, я имею право на уважение! А ты вообще не работаешь!» Он постоянно упрекал Розу тем, что она сидит дома, хотя сам заставил ее бросить ремесло портнихи, чтобы заниматься только мужем.

В итоге теперь Роза, едва заслышав на подъездной аллее около полудня шум мотора трактора, мгновенно откладывала книгу, которую читала, попрощавшись со своими «бумажными» друзьями – мадам де Реналь, скучноватой, но так похожей на нее Эммой Бовари или с обворожительным Жюльеном Сорелем, – вскакивала и бросалась к плите либо хваталась за метлу, чтобы создать видимость какой-то деятельности, и чувствовала она себя при этом Золушкой.

Кристиан входил в дом, буравил ее взглядом несколько секунд, как будто что-то подозревал, затем, не помыв руки, усаживался за стол. «Руки, возделывающие землю…»

Однажды он объявил, что на следующий день едет в город В. покупать новый трактор. Город В. славился дивными каналами, изящными мостиками, тенистыми террасами ресторанчиков и узкими улочками в цветах. Розу охватило радостное предвкушение, в душе вспыхнула искра надежды. Но разгореться в пламя этой искре было не суждено – Кристиан немедленно ее задул, словно наслал порыв шквалистого ветра. Разумеется, она с ним никуда не поедет, ей надлежит остаться здесь, заниматься домашними делами и приглядывать за сезонными работниками, чтобы те хорошо поливали персиковые деревья, виноградники и помидоры. Так уж заведено у фермеров – кому-то всегда приходится жертвовать собой. И на этот раз быть жертвой – оцените всю иронию ситуации – выпало Розе.

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Те три дня стали самыми чудесными в жизни Розы. Посвятила она их, разумеется, чтению и самой себе. Она съездила прогуляться по городу М., навестила матушку, с которой ни разу не виделась после своей свадьбы, и целыми часами предавалась безделью – подлинному, абсолютному безделью.

Когда муж наконец вернулся через три дня за рулем новенького трактора, гордый, как солдат, въезжающий в освобожденный город на сверкающем танке, Роза сделала вид, что страшно взволнована:

– Я места себе не находила! Ты сказал, тебя не будет всего два дня!

– Вместо того чтобы набрасываться на меня с упреками, могла бы просто сказать, что рада меня видеть, – буркнул Кристиан, у которого при взгляде на видневшуюся в вырезе кухонного передника нежную кожу жены возникла только одна мысль.

Он успел вымокнуть (весь день лило как из ведра), от него воняло псиной, с грязных ботинок комками отваливалась земля. Не раздеваясь, Кристиан пошел в туалет, и через закрытую дверь Роза услышала, как от мощной струи мочи забулькала вода в унитазе. Чем громче у него получалось справлять нужду, тем больше он самоутверждался в статусе хозяина дома. Розе это казалось смешным. Он – мужчина, она – женщина, это и так понятно, зачем ему нужно постоянно доказывать ей очевидное? Тем более таким отвратительным способом… Каждый из них жил в своем мире, и эти миры все сильнее отдалялись друг от друга. Между ними словно пролег водораздел. Чем больше Роза читала книги, чем основательнее погружалась в рафинированную салонную жизнь, которую вела, к примеру, мадам Вердюрен[14], тем выше она выстраивала стену, отделявшую ее от деревенщины-мужа и его дурных манер.

– Почему ты стал таким, Кристиан? Что у нас стряслось?

– Я такой же, как прежде. Это ты изменилась.

– Я? Ты шутишь?

– Я вкалываю как проклятый, чтобы ты ни в чем не нуждалась, а от тебя в ответ слышу одни упреки.

– Но я нуждаюсь в самом важном, Кристиан, в любви! Мне не хватает… нежности, разговоров по душам, я хочу, чтобы мы хоть что-то делали вместе, куда-нибудь ходили вдвоем, чтобы мы были настоящей семейной парой. Я очень стараюсь готовить те блюда, которые ты любишь, я… я хлопочу по хозяйству, чтобы тебе не приходилось заниматься домашними делами, чтобы ты приходил сюда отдыхать. Но что я получаю в ответ от тебя? Ты сердишься по пустякам, относишься ко мне как к служанке, я днями напролет скучаю тут одна… Ты даже выходные дома не проводишь, ни единого дня в неделю не хочешь выделить, чтобы побыть со мной, при этом взял и уехал натрое суток ради покупки нового трактора, когда у тебя и старый отлично работает, ну как же так?

– Обещаю, я тебя куда-нибудь свожу.

Она хотела продолжить, но замерла в молчании.

– Обещаю, Роза.

Кристиан вдруг снова показался ей ласковым, искренним, переменившимся в мгновение ока. Она шагнула к нему и обняла, прильнув всем телом. С ее стороны это было простым проявлением нежных чувств, но он истолковал ее поступок по-своему, как все мужчины толкуют малейшую попытку сближения, особенно после нескольких дней воздержания. Приняв ее душевный порыв за физическое желание, он облапал Розу обеими руками, сорвал с нее кухонный фартук, стянул платье с плеч, оголив красивую маленькую грудь, перепачкал белую кожу толстыми грязными пальцами. Затем, развернув ее одним резким движением спиной к себе, прижал к стене и, задрав подол платья, сдернул панталоны. Он взял ее сзади, мощно двигая бедрами, – думал, что тем самым с каждым толчком утверждает свою маскулинность, но на деле лишь проявлял грубость и жестокость. Цивилизованный человек превратился в дикаря. От него воняло потом – он не принял душ с дороги, – но Роза решила не сопротивляться, чтобы все не испортить.

– А куда ты меня повезешь? – уточнила она в разгар процесса.

– Куда захочешь.

– В Париж? В Лондон?

Секс за путешествие. Вот до чего довел ее родной муж. Превратил в проститутку. Он задвигался у нее за спиной быстрее, просунул лапу между ног Розы, за пустил пальцы в волосы, но жесты его были такими грубыми и неуклюжими, что стало еще хуже. Она изобразила наслаждение, хотя испытывала только боль, задышала страстно и прерывисто в такт толчкам, хотя они приносили только страдание, принялась упражняться в новых сладострастных стонах, которых муж еще не слышал, чтобы он поскорее кончил. Но перед эякуляцией он вдруг оторвался от нее, схватил за плечи, грубо повернул к себе лицом и заставил опуститься перед ним на колени. Роза скорее от неожиданности, чем от желания угодить ему, взяла в рот его член, сильно вонявший мочой, и почти сразу горькая сперма ударила ей в горло – пришлось проглотить, подавив приступ отвращения, пока он хрюкал, как свинья, выгибая спину.

Тем вечером они поужинали в полном молчании и отправились спать. На следующий день Кристиан встал раньше обычного и поспешил в сады – надо было наверстывать упущенное за три дня отсутствия. Он больше не думал ни о Париже, ни о Лондоне. Это было лишь первое из длинной череды обещаний жене, которые он никогда не исполнит.

– Если бы ты знал, как мне скучно! – однажды за столом, не сдержавшись, воскликнула Роза.

Она ждала от него очередного выговора, но Кристиан вскинул на нее взгляд и вдруг заулыбался, как будто увидел на месте жены смешную зверушку:

– Ну, раз уж тебе так скучно, давай сделаем карапуза – он будет тебя развлекать. – При этих словах в его глазах на долю мгновения мелькнул прежний свет, на какой-то миг вернулся океан.

Прошло несколько дней; за это время мысль, подкинутая Кристианом, потихоньку обжилась в голове Розы. Среди персиковых садов дни превращались в столетия, недели складывались в вечность. Поэтому она согласилась. В любом случае ей нечем было больше заняться.

Кристиан повез ее не в Париж и не в Лондон, а в славный город М. Однажды вечером они просто пошли в ресторан – испанский. Его выбрала Роза, чтобы хоть немного почувствовать дух дальних странствий. Если уж Кристиан не намерен ехать с ней в Испанию, пусть Испания сама явится к ней. Потом оба думали, что зачали ребенка как раз той ночью, после возвращения из ресторана. Думали так, но не были вполне уверены, потому что спиртное в тот вечер текло рекой – Роза воспользовалась возможностью, чтобы забыться и потерять голову. Терять голову порой не так уж и плохо, особенно если постоянно чувствуешь себя несчастной. Так что у них тогда была ночь любви, но по-прежнему без намека на удовольствие и на сей раз с капелькой страха.

Я прервала чтение.

На этом самом месте оказалось, что дальше в дневнике отсутствуют несколько страниц – они попросту вырваны. Я кончиками пальцев нащупала остатки листов у самого корешка, пересчитала их на ощупь, словно искала вшей в волосах. Вроде бы листов было не меньше дюжины. Во время этой паузы в несколько секунд я немного пришла в себя. Рассказ Розы потряс меня до глубины души, ошеломил, как удар кулака.

Но, несмотря на то что повествование было тягостное, мне хотелось как можно скорее снова в него погрузиться. Продолжение было написано шатким, неровным почерком, и ничего хорошего это не предвещало.

Потом случился тот эпизод с участием зверя.

Деревенский полицейский при виде переступившей порог участка молодой женщины с безумным взглядом, в слезах, в разорванном платье, с кровоподтеками на руках, подумал, что кто-то пытался ее изнасиловать, а возможно, и преуспел в своем злодеянии.

Участковый тревожно и внимательно выслушал сбивчивый рассказ, прерываемый рыданиями и всхлипами, которые мешали ей говорить, как валуны препятствуют стремительному бегу ручья, и вздохнул с некоторым облегчением, когда выяснилось, что напал на нее вовсе не человек, а дикий зверь, – это не отменяло серьезности происшествия, но делало его менее возмутительным. Затем страж порядка немедленно отрядил двух своих друзей-охотников с ружьями и с подкреплением в виде немецкой овчарки прочесать лес в указанном месте. Перед тем как отправиться вслед за ними, он поручил Розу Озёр заботам врача из деревни П., дабы тот оказал ей первую медицинскую помощь и заодно утешил, поскольку потерпевшая пребывала в состоянии шока.

Когда участковый прибыл в местечко, называемое здесь Урочище, охотники показали ему то, что успели найти. На самом деле улик было немного: несколько сломанных веток, свидетельствовавших о схватке молодой женщины с диким зверем, и несколько капель почерневшей крови, обнаруженных овчаркой по кличке Факир на камне, с помощью которого потерпевшая обратила зверя в бегство. Помимо этого пес не унюхал никаких следов для дальнейших поисков, но все же получил в награду косточку. Пребывал он при этом в неслыханном возбуждении, какого раньше за ним не замечалось, и даже разразился мощнейшим продолжительным лаем.

Трое мужчин вернулись в участок, когда день уже клонился к вечеру. Вернулись ни с чем, но и не без надежды: раз уж в густых лесах вокруг города М. завелся дикий зверь, рано или поздно его удастся выследить, или же он попросту сбежит.

Все без исключения поверили в дикого зверя и не стали задаваться лишними вопросами. Несколько дней означенное чудовище искали повсюду, да так и не нашли, а поскольку новых жертв не объявилось, о нем быстро забыли. Но синяки и царапины на руках Розы оставил вовсе не зверь. Их оставил человек.

Это стало последней каплей – Роза решила, что надо со всем покончить.

Однажды Розу навестила Мариза, сестра Кристиана, любившая невестку больше, чем родного брата. Она увидела синяки на предплечьях и запястьях Розы и сразу обо всем догадалась.

– Все мужики здесь слеплены из одного теста, – сказала Мариза, словно мать, которая делится жизненным опытом с дочерью. – В наших краях у каждого прекрасного принца в одной руке кожаный ремень, в другой – стакан вина. Это в лучшем случае. Знавала я такого, у которого в обеих руках было по ремню… – Она улыбнулась, стараясь смягчить шуткой болезненный разговор.

Роза отвела глаза, будто ее одолели ужасные воспоминания, затем вскинула взгляд на Маризу:

– О нет, не думай, Кристиан тут ни при чем. Это не он сделал, а… дикий зверь.

– Вот и я о том же, о диком звере. Роза, бедняжечка, забудь о Париже и о Лондоне, никогда ты там не побываешь, – добавила Мариза, и ее слова, как порыв ветра, обрушили карточный домик из надежд невестки.

Мариза жила одна. Порой ей доводилось жалеть о том, что рядом нет мужчины, но случалось это, надо сказать, довольно редко и только потому, что ей не хватало чувства безопасности, а не из-за чего-либо другого (да только вот кто защитит женщину от мужчины, призванного ее защищать?). Так или иначе, когда по ночам ее вдруг охватывал страх, она думала, что мужчина ей сейчас пригодился бы. Но никогда в жизни она бы не доверилась больше ни одному из них. Маризе, натерпевшейся от мужчин, предстояло до конца дней вести жизнь одинокую и, возможно, более счастливую.

– Лучше быть одной, чем с дурной компанией, милая.

Кристиану не нравились эти визиты сестры к его жене – после них у Розы в голове поселялись мятежные мысли, несовместимые с образом идеальной, а стало быть, покорной супруги, который он себе придумал. Наличие таких мыслей нетрудно было выявить – всякий раз, возвращаясь по вечерам домой, Кристиан начинал громко звать жену по имени. Имя в его исполнении всегда сопровождалось каким-нибудь требованием. Он орал: «Роза! Где мои тапки?!», «Роза! Ужин!», «Роза! В кровать!» И, если она отвечала что-нибудь вроде: «Я тебе не прислуга!», мгновенно становилось ясно, что днем в доме побывала его сестрица-ведьма и опять задурила Розе голову.

Двадцать первого декабря Роза Озёр, которой в ту пору было двадцать четыре года, родила чудесного мальчугана весом 3 кг 650 г. По общему согласию его назвали Эдмоном (Роза как раз дочитала «Графа Монте-Кристо»).

Молодая мать была счастлива. Этой маленькой частичке ее самой она отдаст всю свою любовь. Эта маленькая частичка ее самой никогда с ней не расстанется. Самодостаточный союз матери и ребенка против всего мира будет крепнуть день ото дня и воздвигнет вокруг них надежную, нерушимую крепостную стену. «Мы станем сильнее всех на свете, наша любовь будет неподвластна времени и злой воле чужих людей», – думала Роза о себе и своем сыне. Когда-то она точно так же думала о себе и Кристиане – в самом начале их семейной жизни. Но материнская любовь уж точно не иссякнет никогда. И ребенок, требующий заботы, действительно спасет ее от скуки в глуши фруктовых садов.

Кристиан же впал в замешательство. Он воззрился на младенца, оцепенев от ужаса, не решаясь к нему прикоснуться. Перевел взгляд на Розу, снова уставился на ребенка, достал сигареты из кармана рубашки, нервно закурил.

– Поцелуй же своего сыночка, возьми его на руки, – улыбнулась Роза.

– Ты шутишь, что ли? – процедил он сквозь зубы. – Откуда взялся этот монстр? Мне не нравится, как он на меня смотрит! Что у него с носом? А волосы, волосы!

Эдмон определенно вызвал у него отвращение. Но Кристиан больше ничего не сказал и просто ушел, оставив Розу в печали и растерянности.

Из-за небольшого осложнения, а именно послеродовой кровопотери, Розе прописали на некоторое время постельный режим, и Кристиану это категорически не понравилось – кто же будет заниматься домашними делами и готовить еду?

В спальню к жене после рождения ребенка он долго не заходил – ночевал один на кровати в комнате для гостей, а днем вкалывал в садах с удвоенной силой. Ему все не верилось в то, что он увидел своими глазами. Кем был тот младенец?.. Тем не менее Кристиан решил преодолеть отвращение и все-таки подняться в спальню. В конце концов, Роза – его жена. А он – ее муж, у которого есть свои потребности. Физиологические.

Кристиан вспомнил о страсти Розы к чтению и, чтобы ее задобрить, прихватил с полки в гостиной одну книжку, рассуждая так: он протянет жене гостинец, а потом бросится ее целовать, и тогда уж она не станет ему отказывать, не сможет нарушить супружеский долг. Из книги – а это оказался роман «По направлению к Свану» – выпал лист бумаги, как только Кристиан взял ее в руки. Этот лист и стал той искрой, от которой вспыхнула пороховая дорожка семейной драмы.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ МЕДИЦИНСКОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

на основании внешнего осмотра травм

Я, нижеподписавшийся А. Боннен, доктор медицины, практикующий в П., удостоверяю тот факт, что мною сегодня в 15 ч. 05 мин. произведен врачебный осмотр мадам Розы Озёр 24 лет, заявившей, что она стала жертвой нападения «дикого зверя» в лесу, в местечке, известном под названием Урочище.

В ходе осмотра мною установлено:

– наличие гематом на предплечьях (признак того, что жертва защищалась), а также на кистях и запястьях;

– состояние глубокого шока, требующее психологической помощи.

Кроме того, должен отметить следующие факты:

– платье жертвы разорвано;

– на шее, запястьях и предплечьях имеются очаги сильного раздражения, вызванного нанесенным на кожу парфюмом (жертва утверждает, что это «Шанель № 5»).

Пациентка сообщила мне о своей беременности сроком не менее четырех месяцев.

В связи с вышеизложенным считаю необходимым освободить ее от каких бы то ни было работ на десять (10) дней с возможным продлением больничного в случае ухудшения психического состояния.

Составлено мною сегодня собственноручно и вручено лично пострадавшей, согласно требованиям защиты ее гражданских прав.

Как уже говорилось, у Розы возникло осложнение, связанное с послеродовым кровотечением, поэтому Рождество ей пришлось провести в постели. Кристиан, неспособный приготовить еду самому себе, не то что больной жене, вынужден был прибегнуть к услугам некой Матильды Гранье, любезной дамы, которая готовила у себя всякие нехитрые блюда и вместе с дочерью Мюриэль доставляла их желающим на дом, и все это почти задаром.

Двадцать четвертого декабря Кристиан поднялся в спальню с плюшевым медведем для Эдмона и небольшим свертком для жены.

– Что там? Билеты в Париж? Или в Лондон? – просияла Роза, и в ее усталых глазах, под которыми залегли круги, вспыхнули на мгновение тысячи звездочек.

Однако сверток был великоват для пары билетов на поезд или на круизный корабль. Молодой фермер ей не ответил. Тогда она осторожно развязала ленту и развернула бумагу так, словно упаковка сама по себе была драгоценным подарком.

– А у меня для тебя ничего нет, – огорченно сказала Роза. – Ну, кроме Эдмона, конечно!

В свертке она нашла флакон духов «Шанель № 5» и невольно отпрянула от неожиданности, но, быстро взяв себя в руки, улыбнулась, чтобы скрыть волнение. Это был невероятно дорогой подарок, и он не мог не растрогать Розу до глубины души. А еще очень мило было со стороны Кристиана проявить к ней такое внимание. Неужели после рождения ребенка муж сделался наконец заботливым? Возможно, теперь ее жизнь изменится и станет счастливее, чем раньше, подумала Роза. Потому что никогда нельзя отчаиваться и терять надежду на лучшее.

– Спасибо, Кристиан, за чудесный подарок, мне очень нравится.

Чтобы это доказать, она побрызгала из флакона себе на шею. И этот аромат, сработав как запах печенья мадлен у Пруста, мгновенно перенес ее в тот августовский день, когда на нее напал зверь. По телу прокатилась волна дрожи, а потом Роза взглянула на мужа, стараясь изобразить улыбку. Он будто ждал чего-то другого, но она не стала об этом спрашивать. Быть может, он надеялся на поцелуй… Роза прильнула к нему, и они поцеловались, а когда она оторвалась от его рта, Кристиан остался стоять неподвижно, с загадочной улыбкой на влажных губах.

Она уже собиралась спросить, что происходит, но в дверь постучали – им принесли еду.

– Я нашел медицинское заключение от твоего врача, – все-таки сказал Кристиан, когда они смаковали праздничный рождественский ужин, приготовленный мадам Гранье.

Роза сидела в постели, ее муж устроился в кресле. Она подумала, что речь идет об осложнениях после родов.

– Ничего страшного. Врач меня заверил, что опасности для моего здоровья больше нет. Они купировали кровотечение.

– Я говорю о нападении на тебя дикого зверя, – отрезал Кристиан и заметил, как Роза поежилась, будто открыли окно и в него влетел порыв ледяного ветра.

– Ты что, теперь копаешься в моих вещах?

– Эта бумажка выпала из твоей книги! – возмутился Кристиан. – Вон из той! – Он презрительно указал на роман Марселя Пруста.

– Говори потише, ты разбудишь Эдмона, – сказала Роза и удостоверилась, что их ребенок все еще мирно спит в колыбели, стоящей рядом.

– Так что? Не хочешь мне рассказать? – поинтересовался Кристиан.

– О чем?

– О том, какого черта ты шлялась по Урочищу в окрестностях П., облившись дорогущим парфюмом!

– Облившись дорогущим парфюмом?..

Должно быть, он ждал этого момента, потому что выхватил, можно сказать, из воздуха документ с ловкостью покерного шулера, предъявляющего на ладони туз пик.

– Вот: «На шее, запястьях и предплечьях имеются очаги сильного раздражения, вызванного нанесенным на кожу парфюмом (жертва утверждает, что это "Шанель № 5")». С каких это пор ты душишься роскошными духами, чтобы прогуляться по лесу, а?

Вопрос застал Розу врасплох – она уставилась на мужа округлившимися глазами, не без труда дожевывая медальон из говядины. Теперь стало понятно, почему он сделал ей такой подарок. Да что он за человек, в конце-то концов? Как можно наслаждаться чужими страданиями? Страданиями той, кого он должен любить больше всех на свете?

– Деревенский участковый задал мне тот же вопрос. На меня напал и чуть не загрыз хищник, взявшийся не пойми откуда, а всех интересуют исключительно мои духи!

– Что ты ответила участковому?

– Да какая тебе разница?

– Говори! – рявкнул Кристиан, и глаза его потемнели от ярости.

И тогда Розе тоже захотелось причинить ему боль, заставить его страдать, расплатиться той же монетой.

– Я ответила ему, что у меня было свидание с парнем.

– Свидание с парнем? – повторил Кристиан с таким видом, будто услышал нечто самое удивительное и невероятное в своей жизни.

Но в глубине души он так и думал. Именно поэтому он взбесился, когда нашел медицинское заключение. Потому что его сразу одолело подозрение. Надушиться Роза могла только ради мужчины.

– Вот, значит, зачем ты поперлась в лес как расфуфыренная фифа!

– Расфуфыренная фифа?..

– Как шлюха!

Роза приняла этот удар, оцепенев на секунду.

– Ты спятил, Кристиан? Да что на тебя нашло? Не смей называть меня так! Никогда! Особенно при нашем сыне!

– Можно узнать, с кем ты встречалась?

Она помедлила мгновение и ответила:

– С парнем из города М.

– Ты с ним трахаешься?

Вопрос прозвучал будто сам собой – Роза не думала, что на такое нужно отвечать, но все же, справившись с потрясением, ответила.

– Да, – сказала она. – И получаю удовольствие.

Кристиан, охваченный бешенством, вскочил с кресла, опрокинув поднос с едой и встал перед ней во весь рост:

– Кто он?

– Ты его не знаешь.

– Кто?! – заорал Кристиан.

Теперь-то уж младенец проснулся и расплакался.

Мать подхватила свое дитя на руки, нежно прижала его к груди, отчего мальчик почти сразу успокоился, а Кристиан смотрел на них, как на двух незнакомцев, на чужаков, глазами, полными ненависти.

Потом он вдруг пожал плечами и направился к двери.

– Куда ты? – спросила Роза.

– Надо персиковые деревья утеплить.

– Но ведь сегодня канун Рождества! И времени посмотри сколько – уже одиннадцать!

– Персики Рождество не празднуют. Завтра синоптики обещают снегопад и снижение температуры, не хочу, чтобы деревья замерзли. Но тебе-то на них наплевать, ты только о себе и думаешь.

– О себе? Позволь тебе напомнить, Кристиан, я только что родила ребенка!

Он уже открыл дверь, на пороге обернулся с презрением на лице, указал на разбитую тарелку, валявшуюся на полу:

– Приберись в этом свинарнике. – Вышел и захлопнул за собой дверь.

Больше он жену не навещал.

Когда Роза наконец сама, впервые за месяц, вышла из спальни, муж еще не вернулся из садов. В доме был страшный бардак и зверски воняло. Несмотря на боль в животе, она принялась за уборку. Придя с работы, Кристиан выразил недовольство, что еда еще не готова. Он хотел есть. А его жена была заинтересована в том, чтобы жизнь в доме поскорее снова пошла по старому доброму распорядку.

Я закрыла дневник Розы с ощущением, что вернулась из долгого путешествия, и несколько секунд переживала этот странный переход между двумя мирами – ее, стылым, жестоким, безмерно печальным, и своим собственным. Я была потрясена, взволнована, охвачена трепетом; по спине бегал холодок. Отложив дневник на тумбочку, залезла под одеяло и погасила лампу. Комната погрузилась во тьму, а я прислушалась к созревшему во мне глубокому внутреннему убеждению. Оно состояло из двух пунктов.

Кристиан Озёр убил свою жену.

Мишель невиновен.

Мариза разделяла мои чувства.

Мы увиделись с ней на следующее утро. Я позвонила ей по номеру, который она мне дала, и договорилась о встрече в том самом кафе, где мы познакомились.

Заказав две чашки чая, мы сразу приступили к делу. Я поделилась с ней своим убеждением, и она сказала, что пришла к тому же выводу.

По сути, это было неудивительно. Предумышленное убийство – преступление более тяжкое, чем убийство в состоянии аффекта, ибо оно совершается осознанно, – стало логическим продолжением всех тех гнусностей, что Кристиан вытворял на протяжении своей жизни. У него был «мерзкий нрав самодура», сказала мне Мариза, и, хотя она никогда своими глазами не видела, чтобы брат кому-то причинял вред физически, он умел больно ударить словом и делал это с превеликой жестокостью. Дневник Розы доказывал, что в последние месяцы Кристиан перешел границы словесного насилия и превратился в сущего изверга. Или же в «зверя», как написала его бедная жена.

Я спросила Маризу почему из дневника вырваны несколько страниц. Она ответила, что не знает, поскольку получила дневник уже в таком виде.

– Очень жаль, потому что нам не хватает важного звена, благодаря которому мы могли бы понять, как произошла перемена, в какой момент раздался щелчок, после чего слов стало недостаточно и на смену им пришли кулаки. В общем, без этих страниц мы не можем установить день, когда он начал ее бить.

Мариза возразила мне, что и так все отлично понятно – жестокость не требует объяснений.

– Показав мне этот дневник, вы тем самым отдаете своего брата в руки правосудия. Я хочу сказать, вы в некотором смысле свидетельствуете против него, и отныне ваш брат становится главным подозреваемым – все действия следствия будут сосредоточены вокруг него. Поймите меня правильно, Мариза, вашего брата могут признать виновным в убийстве Розы, и он закончит свои дни за решеткой. Не исключено, что ему вынесут смертный приговор…

Мои слова, похоже, ничуть ее не шокировали.

– Чтобы вы поняли суть моих отношений с братом, могу сказать, что, будь у меня выбор, я бы предпочла иметь не брата, а сестру по имени Роза.

– Вы не ладите с Кристианом?

– Раньше мне не было до него никакого дела, а с тех пор, как прочитала дневник Розы, я ненавижу его всем сердцем. Мы никогда не были близки, но после смерти родителей вконец разругались. Он бился за наследство – за дом, за земли, за всё, – как озверевший старьевщик за последнюю тряпку. Противно было смотреть на это жлобство. А я, кстати, старшая дочь. Обычно лучше всего узнаешь людей, когда речь заходит о вопросах наследства.

– Что ж, вам, и только вам решать судьбу брата. Но имейте в виду: как только я расскажу о Кристиане судье Ажа, пути назад уже не будет.

– Я же сказала вам, у меня давно нет никакого брата. И мне невыносима мысль о том, что вместо него могут осудить невиновного.

– Стало быть, вы разрешаете мне приобщить дневник Розы к материалам следствия?

– Я на этом даже настаиваю. Разумеется, если дневник чем-то поможет. Я думала, полиция и слышать не хочет ничего, что идет вразрез с их версией о виновности Мишеля.

– Дневник Розы – прямое доказательство тому, что ее отношения с Кристианом не ладились. Часто бывает, что, если муж бьет жену, рано или поздно он ее убивает, и полиция с прокуратурой не могут закрыть глаза на подобные обстоятельства, Мариза. В конце концов, все, что им нужно, – это подсудимый, который заплатит за злодеяние, и не важно, кем он окажется, черным или белым.

– Что ж, верю вам на слово, – спокойно кивнула Мариза, глядя на меня глазами, преисполненными надежды.

Когда я вышла из кафе, меня одолело желание броситься бегом на почту, влететь туда, найти Мишеля и кинуться ему на шею. «О, Мишель, я знала! Знала!» – закричу я, и мне будет наплевать, кто о нас что подумает. А Мишель сначала удивится и замрет, не зная, как понимать мой демарш. «Теперь у меня есть доказательство, что ты невиновен, и я тебя люблю!» – добавлю я. Тогда он все поймет и засмеется – да-да, расхохочется громко, заразительно, по-мальчишески, – отбросит метлу или что там будет у него в руках, поднимет меня, обхватив за бедра, так, чтобы наши губы наконец соединились, чтобы мы дали волю желанию, которое вспыхнуло в нас обоих с первой встречи, с первого взгляда в камере изолятора и с тех пор не угасало ни на миг. Он махнет широкой ладонью начальнику на прощание, и мы выйдем с почты, обнимая друг друга за талию. Я буду скакать вприпрыжку, я почувствую себя счастливейшей женщиной в мире. Проходя мимо гастронома, мы завернем туда, купим корзинку, наполним ее всякими вкусностями и отправимся на пикник, подальше от большого города, вот так, недолго думая…

Рядом просигналил автомобильный клаксон, и я вернулась к действительности.

«Неподходящее время, чтобы попасть под машину», – подумала я и танцующей походкой продолжила путь к почте.

Мишеля я застала на улице: он сидел у входа в большое белое здание на выступе стены и курил, глядя в небо. Потом он опустил голову, увидел, как я перехожу проезжую часть, направляясь к нему, и заулыбался.

– У меня перерыв, – сказал мне Мишель.

– Как насчет бокала шампанского? – поинтересовалась я.

– В половине двенадцатого?! – воскликнул он, все еще улыбаясь.

– Ну, на этой планете всегда найдется местечко, где время для выпивки как раз подходящее.

Он расхохотался, бросил окурок в водосток и водрузил на голову кепи.

В баре, облокотившись на прилавок и глядя, как весело взмывают вверх пузырьки в наших бокалах, я сообщила Мишелю о новом повороте в расследовании, умолчав, однако, о дневнике Розы Озёр.

– Теперь у меня есть доказательство вашей невиновности, – просто сказала я.

Его это как будто бы позабавило.

– И вы не хотите намекнуть мне, что же убедило вас в том, что не я тот жуткий злодей, которого все ищут?

– Тайна следствия, – заявила я.

– Ага. Ясно.

Он допил свое шампанское. Краем глаза я видела, как его полные губы коснулись стекла. В профиль он был не менее красив, чем анфас. Затем Мишель достал открытую бутылку из ведерка со льдом и налил нам еще по бокалу.

– Значит, именно это мы и празднуем?

– А вам это не кажется достойным поводом?

– Ну, если вы так уверены в себе, тогда – да.

– Я уверена в себе.

– Вы всегда в себе уверены?

– Никогда в жизни не была так уверена, как сейчас.

Я вдруг почувствовала, что краснею, потому что, не зная контекста, этот диалог можно было бы истолковать совсем по-другому. Пришлось схватиться за бокал, скрывая эмоции. Теперь Мишель смотрел на мой профиль несколько бесконечных секунд. Не имея возможности и дальше прятаться за опустевшим бокалом, я поставила его на стол и повернулась к нему.

– Я из тех женщин, которые всегда получают то, что хотят, – сказала я и сразу поправилась: – Ну, или почти всегда.

– А сейчас, в этот самый момент, чего вы хотите больше всего на свете? – спросил он и принялся снова наполнять мой бокал, не отрывая взгляда темных глаз от моего лица.

И я пропала окончательно.

О том, что было дальше, помню урывками – в голове теснятся разрозненные образы. Мой разум был затуманен шампанским. Вот мы выходим из бара. Кажется, я повисла на Мишеле, и все на нас смотрят. Это похоже на сон. Мы идем по улице – понятия не имею куда. Перед моими глазами, словно в волшебном фонаре, мелькают одинаковые фасады и тротуары. Порой мне чудится, что ноги отказываются меня нести и колени сейчас подогнутся, но сильные руки поддерживают меня, не дают упасть. Мишель крепко прижимает меня к себе. Никогда в жизни я не испытывала подобного чувства. Не знаю, что пьянит меня больше – алкоголь, вихрящийся водоворотами в моих венах с бешеной скоростью, или запах одеколона Мишеля, – но у меня кружится голова. Я как будто стою на крыше стоэтажного здания и смотрю вниз. Закрываю глаза и продолжаю идти вслепую, но я не боюсь, потому что меня ведет Мишель, это он задает направление.

Слышу, как мои каблуки цокают по брусчатке, как мимо проносятся машины, как переговариваются прохожие – меня окружают звуки города. А потом все смолкает. Тишина. Мы куда-то вошли. Я открываю глаза. Вижу лестницу – мы поднимаемся по ступенькам. Открывается дверь. В темном коридоре вспыхивает свет. Комната незнакомая, я здесь впервые. Кровать. Могучие руки Мишеля отпускают меня. И я падаю с сотого этажа.

Когда я открыла глаза, вокруг густели сумерки. Мой взгляд устремился к окну. Я лежала на кровати. Вдруг пришло осознание, что я ничего не помню с того момента, как мы вышли из бара. Потом в памяти потихоньку начали всплывать картинки: наш путь по городу, лестница, коридор, комната. Я отвела взгляд от окна, и он упал на Мишеля, который смотрел на меня, держал мою руку в ладонях и молчал.

Первой моей реакцией был страх. Неужели мы с ним?.. Что мы сделали?.. Должно быть, он понял мои опасения, потому что чуть крепче сжал мою руку и улыбнулся:

– Ты заснула, как только я положил тебя на кровать.

Окинув себя взглядом, я убедилась, что полностью одета, даже в пальто.

– Я только туфли с тебя снял, – добавил Мишель.

Глупо, но я вздохнула с облегчением. С облегчением оттого, что ничего не пропустила, что не было ласковых прикосновений мужчины, которых я не почувствовала, что не потеряно ни единого мига удовольствия, которое он мог бы мне доставить. И оттого, что мы перешли на «ты».

– Все как в тумане, – пробормотала я. – Как в тумане…

Затем я села, охваченная стыдом. Надо же, пьяная вдребезги упала в кровать к мужчине! К мужчине, который мне нравится. Это отягчающее обстоятельство. А в следующую секунду я расхохоталась. Фактически, можно было сказать, что мы переспали, потому что действительно спали в одной постели, бок о бок.

– Ничего страшного, – отозвался Мишель. – Просто мы слишком много выпили. Признаться, я тоже заснул. Ненадолго. Все остальное время я… смотрел на тебя. Ты очень красивая. – Никогда еще Мишель не произносил столько слов сразу. – Знаешь, я больше не чувствую себя одиноким с тех пор, как ты… появилась в моей жизни. Это чувство, одиночество, я узнал, только когда приехал во Францию. В Африке у меня была семья, были друзья, много людей вокруг. В Камеруне, в городе Яунде, где я родился, нет таких больших улиц, как здесь, нет бетона, мостовых, да почти ничего нет, но люди там счастливы, понимаешь? А здесь у людей есть всё, но они не улыбаются. Не только мне, никому. Вы не улыбаетесь друг другу. Я вижу, как меняются в лице люди, когда я захожу в магазин, вижу, как они нарочно переходят на другую сторону дороги, как женщины прижимают к себе сумочки, когда я иду мимо. Мужчины таращатся на меня с подозрением, дети показывают пальцами. А ты… Ты рядом, и ты меня не боишься. Ты со мной. Твоя рука в моих ладонях. Ты слушаешь меня, как никто никогда не слушал. Ты меня защищаешь. Ты веришь мне.

Он сел на кровати, затем встал на ноги. Я осталась лежать. Он казался мне великаном.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал Мишель.

– Для меня?..

Он кивнул и вышел из комнаты.

Обстановка была скромная: шкаф, тумбочка, кровать. На подоконнике стояла небольшая африканская статуэтка – женщина с большой грудью и раздутым животом смотрела прямо на меня недобро, как будто ревновала из-за того, что я лежу в кровати Мишеля.

Через минуту он вернулся, и в руках у него был большой глиняный горшок с каким-то пышным растением.

– Ты сегодня застала меня врасплох, не было времени на подарочную упаковку. Я хотел зайти к тебе в рабочий кабинет и вручить подарок как полагается, но раз уж ты тут… Вот. – Он протянул мне растение и в ответ на мой вопросительный взгляд пояснил: – Ты заслуживаешь большего, чем цветок из салфетки или даже букет роз. Это розовый куст. – И улыбнулся.

А меня переполнило радостное ликование. Розовый куст для меня! Домашний питомец, за которым я буду ухаживать! Впервые мне подарили не просто розу, а целый розовый куст. Я засмеялась от счастья. Столь оригинальный знак внимания растрогал меня до невозможности.

Я взяла цветочный горшок. Он был холодный, с влажной землей. Розовый куст оказался между мной и тем, кто его подарил. Мишель накрыл мои руки своими ладонями, и сердце у меня забилось быстрее.

Приятный запах его одеколона заполнил легкие, его взгляд проник в самые глубины моего существа, тепло его рук – мне под кожу. Я встала на цыпочки, потянулась губами к его губам и отдалась ему телом и душой.

Мои помощники уже собирались уходить, когда я вернулась в рабочий кабинет, телом и душой все еще пребывая в тумане. Перед расставанием я сказала Мишелю, что мы с ним теперь не увидимся до тех пор, пока я официально не докажу его невиновность в суде. Не то чтобы меня беспокоила этическая сторона отношений адвоката и клиента (как вы успели, должно быть, убедиться, у меня мало незыблемых принципов), но все мое тело сгорало от желания снова прильнуть к нему, глаза жаждали смотреть на него не отрываясь, рукам не терпелось к нему прикоснуться, так что я просто не смогла бы сосредоточиться на работе днем, зная, что вечером снова встречусь с ним. То есть мне нужна была четко поставленная цель. Разлука с Мишелем до победы в нашем деле сделает нашу встречу еще волшебнее, в этом я не сомневалась. И была полностью уверена в себе…

Умирая от стыда и страха, что у меня на лице крупными буквами написано все о том, чем мы сегодня занимались, я немедленно заперлась в туалете, умылась, промокнула шею и только тогда осмелилась войти в кабинет.

– Похоже, твое свидание заняло больше времени, чем предполагалось, – сказала Катрина, и я почувствовала, что безудержно краснею.

– Свидание?.. – пробормотала я.

– Ну да, ты же сегодня утром встречалась с Маризой Озёр. Ушла и пропала на весь день, я уже даже начала беспокоиться. – Катрина напомнила о том внезапном приступе лихорадки, который однажды приковал меня на несколько дней к постели.

– Я пообщалась с Маризой Озёр, а потом решила… проверить кое-какие факты.

– А это что? – поинтересовался Клод, глядя на цветочный горшок в моих руках.

– О, на обратном пути я зашла в садовый питомник. Это розовый куст…

– Розовый куст?

– Да, я… ну, вы же знаете, что я люблю цветы, и вот…

Чувствуя, что почва окончательно уходит у меня из-под ног, я водрузила горшок на свой стол и принялась вытаскивать из сумки дневник Розы. Затем я проинформировала Катрину и Клода об успехе в расследовании, не став, конечно же, упоминать, что уже грандиозно отпраздновала этот успех с нашим клиентом. Воодушевленная моим рассказом, Катрина сразу предложила перепечатать дневник полностью, чтобы у нас была копия, с которой можно будет работать, после того как оригинал уберут под замок в качестве вещественного доказательства.

На следующее утро, когда Катрина явилась в кабинет, она уже успела прочитать записки Розы и при шла к тому же заключению, что и мы с Маризой. Вероятность того, что Розу убил Кристиан Озёр, была очень высока.

Скоро эта красная тетрадка, личный дневник Розы, тяжелым камнем упадет на чашу весов Фемиды, весы качнутся в нужную сторону, и наш клиент избавится от любых подозрений. Адвокатская задача будет выполнена, дело закончится нашей победой. И тогда у нашей с Мишелем любви не останется преград.

Судья Ажа закрыл дневник Розы, всем своим видом выражая сомнения, и поднял взгляд на меня. Поджатые губы месье не предвещали ничего хорошего.

– Эти записи ничего не доказывают, – заявил он, прикуривая сигарету. – Будете?

– Что, простите?

– Я спрашиваю, не хотите ли вы закурить.

– Ничего не доказывают, вы сказали? – Я отмахнулась от протянутой мне сигаретной пачки. – Они доказывают, что Кристиан бил жену! – выпалила я, возмущенная лицемерием этого чиновника.

– Ну, во-первых, неизвестно, написан ли данный дневник самой Розой Озёр. Сначала нужно провести графологическую экспертизу. Кто угодно мог сочинить этот рассказ и письмо, о котором вы упомянули, с целью опорочить Кристиана Озёра. Что, кстати, объясняет нам тот факт, что дневник отправили по почте. Если его действительно написала Роза, почему она не пришла к Маризе и не поговорила с ней лично? – Он театрально вскинул бровь, гордый своим выступлением.

– Но…

– Да-да, почему Роза сразу не прибежала к золовке жаловаться, если муж начал ее бить? Ведь вы бы наверняка поступили именно так. Да любая разумная женщина так поступила бы!

– Не очень-то вы разбираетесь в женской психологии, ваша честь. Побитые женщины терпят и молчат.

– Что ж, допустим, вы правы. Постараюсь проявить добрую волю и соглашусь принять как факт, что этот дневник Роза написала собственноручно. Но откуда мы знаем, что она это не выдумала? Она не первая, кто переносит свои грезы на бумагу.

– Грезы о побоях?! – изумленно воззрилась я на него.

Он пожал плечами:

– У каждого свои причуды, мэтр. – И принялся следить за порхающим облачком сигаретного дыма.

Я ушам своим не поверила. Если бы сей господин не носил звания следственного судьи, я влепила бы ему пощечину. Вместо этого я резко встала, схватила дневник в красной обложке, прежде чем Ажа успел потребовать оставить его в качестве вещественного доказательства, развернулась на каблуках и удалилась.

Битва в суде назревала пострашнее той, к которой я готовилась. Ажа хочет настоящей бойни? Он ее получит.

Вернувшись в свой кабинет, я попросила Катрину все подготовить для графологической экспертизы дневника, чтобы официально установить, что он написан Розой Озёр. Для этого требовалось всеми правдами и неправдами заполучить образец ее почерка в доме, где она жила (любые записки, пометки на документах – в общем, все, что можно использовать для сравнения). Статус адвоката не давал мне никакого права на принудительное изъятие каких-либо вещей. И я обожала в свой работе этот момент, когда сталкиваешься с необходимостью совершить что-то незаконное. Как будто в глухой ограде вдруг приоткрывается дверца и приглашает ступить на тайную манящую тропу. Обычно я без колебаний распахиваю подобные дверцы пошире. Сама система правосудия порочна: чтобы хорошо выполнить свою работу, здесь время от времени приходится лгать, хитрить и обманывать. Впрочем, по моему глубокому убеждению, хороший адвокат – тот, кто умеет врать не краснея.

Клоду я, в свою очередь, поручила раздобыть медицинскую карту Розы Озёр, любые заверенные врачами свидетельства о синяках и ссадинах на ее теле, а также протокол, составленный деревенским участковым по делу о нападении на нее дикого зверя.

Если вся судебная машина работала против Мишеля Панданжила, то нашей единственной целью было доказать вину Кристиана Озёра. Посмотрим, за кем останется последнее слово, думали мы. Когда мы кирпичик за кирпичиком выстроим нерушимую систему доказательств, суд будет вынужден признать истину.

Для Клода задача оказалась простой. Ему без особого труда удалось получить копию протокола в Зеленой бригаде П. (так называлось ведомство, к которому относился тот полицейский участок), а также заключение доктора Боннена, засвидетельствовавшего травмы Розы после нападения «зверя». В копии этого медицинского заключения Клод подчеркнул слова «гематомы» и «состояние глубокого шока, требующее психологической помощи».

Катрина вынуждена была действовать более тонко. Ей пришлось отправиться в дом Кристиана Озёра (ведь меня он уже знал в лицо) и назвать истинную причину своего визита – попросить у него какие-нибудь документы с образцом почерка Розы, не упоминая при этом, конечно, о существовании ее интимного дневника. Катрина сказала вдовцу, что следствию необходимо установить подлинность некоего счета из химчистки, находящейся рядом с главной площадью М. Счет якобы получен и подписан Розой за несколько минут до трагедии, но в этом, дескать, надо удостовериться с помощью графологической экспертизы. Видимо, Катрина сумела быть достаточно убедительной, потому что Кристиан ей поверил и, не задавая лишних вопросов, отдал то, что она хотела: решенный Розой кроссворд, по которому можно было идентифицировать прописные буквы, и блокнот с переписанными ее рукой рецептами.

Я открыла блокнот и сравнила его страницы с дневником Розы. Не требовалось быть экспертом, чтобы понять: рецепты написаны тем же почерком – мелким и стремительным. Но поскольку нам нужно было неопровержимое доказательство этого, я обратилась к опытному графологу, чье мнение ценилось в исправительном суде. Через несколько часов у меня в руках было официальное заключение. Пришло время нанести решительный удар.

Удар был нанесен, но не так, как я ожидала.

Первого февраля Мишеля задержали во второй раз в соответствии с ордером на арест, выписанным следственным судьей. Я поливала свой розовый куст, когда Клод принес мне эту новость. Озадаченно отставив лейку, специально купленную мною для питомца, я накинула пальто, сбежала по лестнице и запрыгнула в такси.

Под руководством судьи Ажа полиция три недели разыскивала новый повод для заключения моего клиента под стражу. И мне необходимо было выяснить, что они нашли. Любопытно и тревожно было узнать, что следственный судья исхитрился придумать на этот раз, желая отомстить мне за ту злую шутку, которую я сыграла с ним, когда опубликовала в газетах фотографию (помните зеленую ящерицу?). Месть оказалась жестокой, ведь он снова забрал у меня Мишеля.

Лишь войдя в камеру, я осознала, что не видела Мишеля с тех пор, как мы с ним занимались любовью. Я успела забыть, насколько черна его кожа. По-моему, цвет ее зависит от времени суток, от света и теней, которые играют на ней в прятки. В некоторых местах она переливается перламутровым блеском, как у ракушек или сияющего на солнце прибрежного песка. Еще я забыла, насколько Мишель красив и как он мне нравится. Как мне нравятся его высокий рост и стать, атлетическая, но изящная фигура, округлые, плавные и вместе с тем четко вылепленные черты лица, полные губы, которые безудержно меня целовали, могучие руки, ласкавшие мое тело и дарившие мне наслаждение.

– Если ты не знал, что бы такое сделать, чтобы поскорее со мной увидеться, мог бы просто пригласить меня в ресторан, тогда бы тебе не пришлось пережить очередное нападение дикарей с наручниками.

– Обычно дикарем называют меня самого, – улыбнулся он.

– Я никогда не занималась любовью в камере, – сказала я, покосившись на койку.

Его улыбка озарила погруженное в полумрак тесное помещение, как в первый раз.

– Мне казалось, ты уверена в победе, но я почему-то опять сижу за решеткой.

– Я еще не разыграла туз, который припасен у меня в рукаве.

По какой-то причине, которую я не могу найти и сейчас, когда пишу эти строки, я во второй раз скрыла от него и существование дневника Розы, подлинность которого мы установили, и справку о медицинском осмотре в тот день, когда на Розу напал «дикий зверь» неподалеку от П., – все доказательства, отводящие подозрения от него самого и бросающие тень на мужа убитой женщины.

– Что у них против тебя на этот раз? – спросила я, отринув шутливый тон.

– Понятия не имею, – отозвался Мишель. – Но, по-моему, что-то серьезное.

– Я потребую, чтобы нам предоставили новые материалы расследования, – пообещала я с самым решительным видом. – Сегодня вечером ты будешь у себя дома… и, возможно, я тоже… В смысле, я тоже буду у тебя дома…

Не надо было так легко давать обещания.

Мишель не попал к себе домой ни тем вечером, ни в другой день. Тогда я этого и представить себе не могла, но он так и не вышел из этой камеры с толстыми решетками. Хотя нет, вышел все-таки однажды, когда его перевели в центральную тюрьму города К.

Дело действительно было серьезное. Чрезвычайно серьезное.

Мишель солгал полиции. И мне. Заявив, что не был знаком с жертвой (где я об этом писала?.. А, вот: «Я вас ни о чем не спрашивала, Мишель». – «Тем не менее я вам ответил. Мы с ней даже не были знакомы»), мой клиент меня обманул. А если он обманул один раз, значит, мог быть нечестен и во всем остальном – по крайней мере, этой логикой воспользуется судья Ажа, чтобы потрафить прокурору Республики, и она, эта логика, отлично подействует на присяжных заседателей в день, когда состоится суд, уж поверьте мне на слово. Мы сами дали следственному судье в руки дубину, которой он нас и огреет.

А дело было вот в чем. Одна страховая компания сообщила, что несколько месяцев назад Роза Озёр оформила у них полис на случай внезапной смерти. Я оценила всю иронию ситуации, ибо эпизод, придуманный мною для знакомства с Кристианом Озером, воплотился в реальность. Но с одной существенной разницей: бенефициаром Роза назначила вовсе не мужа. Сказать, что я была потрясена, изучив новые документы, добавленные в досье и ставшие поводом для нового ордера на арест моего клиента, – ничего не сказать. Свою жизнь Роза Озёр застраховала в пользу другого мужчины – некоего Мишеля Оноре Панданжила…

Наш с Мишелем второй ужин вдвоем не был таким чарующим, как первый. Он состоялся в камере следственного изолятора города М. под бдительным надзором охранника, который наблюдал за нами через зарешеченное окно в двери.

В этот раз не было ни паэльи, ни шампанского, только бутерброд с огурцом, который мне наспех сварганила Катрина перед моим уходом из рабочего кабинета. Зато бутерброд был свеженький и питательный – отличный перекус, когда у тебя мало времени.

– Что это за история со страховкой, Мишель? Ты представляешь, как я обалдела, узнав о ней?!

Я закурила сигарету. Настроение у меня было совсем не такое, как в прошлый визит, он это почувствовал и теперь тоже держался иначе. Беспечность, с которой Мишель относился раньше к судебному преследованию, уступила место тому, что я приняла за беспокойство. Он казался взволнованным и огорченным, оттого что разочаровал меня. Как будто мое благополучие в глазах Мишеля было выше его собственного.

Он задумчиво поковырял отставшую щепку на деревянном столике и повторил:

– Я не был знаком с той женщиной.

– Я не смогу защищать тебя в суде, если ты будешь скрывать от меня важные факты, – отрезала я. – Важнейшие. Такие, как, например, статус выгодополучателя по договору о страховании жизни женщины, которую ты якобы не знал и которая теперь убита.

Я была взвинчена, но от моего внимания не укрылось, что Мишель притих в полутьме и старательно отводит взгляд. Иногда мужчин одолевает какой-то особый вид трусости, на которую ни одна женщина не способна.

Я затянулась сигаретным дымом и через несколько секунд продолжила:

– У полиции была фотография, сделанная на площади, теперь у них есть мотив, и, если хочешь знать мое мнение, это самый убедительный из мотивов – деньги.

– Понимаю.

Он сказал это тоном ребенка, которого наказали в школе. И его поведение окончательно вывело меня из себя.

– Да неужели? – рявкнула я. – И что же ты понимаешь, Мишель?

– Черные перчатки на той фотографии, а теперь еще и страховка, оформленная жертвой. Похоже, все улики против меня.

– И это все, что ты можешь мне сказать? Будешь сам разыгрывать жертву? Может, все-таки дашь хоть какое-то объяснение, которое мне тоже поможет понять и помочь тебе?

Мишель покачал головой. Казалось, он хотел что-то сказать, но в последний миг передумал. Он был подавлен, не знал, что говорить и что делать дальше. Ни дать ни взять наказанный в школе мальчишка. Мне захотелось влепить ему пощечину за то, что он перестал вдруг быть настоящим мужчиной, который мне снился ночами, надежным мужчиной, который не давал мне, пьяной, упасть; тем самым мужчиной, с которым я занималась любовью; мужчиной, подарившим мне розовый куст, чтобы на нем распустились самые красивые розы в мире.

Но вместо пощечины я нанесла удар словом.

– Кристиан бил свою жену, – сказала я. – И она хотела от него уйти.

У Мишеля заблестели глаза, белки снова контрастно обозначились на фоне черной кожи. Он приоткрыл рот от удивления, и это удивление не было поддельным.

– Ты знал Розу, Мишель, – констатировала я. – Вы были знакомы, не отпирайся. Поэтому она и застраховала свою жизнь в твою пользу. Кто ты такой, Мишель?

Он не ответил, но выражение его лица кричало о том, что я права.

В такси я воспользовалась свободным временем, чтобы привести в порядок свои мысли. Что еще Мишель от меня скрывает? И зачем ему что-то скрывать? Потому что он убийца? Неужели я оказалась настолько слепа? Могла ли я до такой степени лишиться способности критически мыслить из-за какой-то прихоти сердечной? Нужно было успокоиться и держать свои чувства в узде. По крайней мере до тех пор, пока я не выясню всю правду о Мишеле и о его роли в деле Розы Озёр. Между ними была связь, это не подлежало сомнению, поскольку жертва застраховала свою жизнь в его пользу, и, разумеется, не без причины. Каким образом Мишель мог бы получить страховые деньги Розы и не навлечь при этом на себя подозрение в убийстве, в чем его, собственно, уже заподозрили? Сколько ни ломала я голову, додуматься до более или менее подходящих ответов не могла. Одно было очевидно: отделаться от этих вопросов просто так и при первой же возможности снова безоглядно отдаться его поцелуям, рукам, глазам я уже не сумею. «Будь благоразумна, – призвала я себя, – этого человека обвиняют не в краже апельсина, а в убийстве! В убийстве молодой женщины…» – и топнула ногой от ярости. Почему сейчас, когда я обрела настоящую любовь, мне приходится выбирать между чувствами и здравым смыслом? Будь проклят этот выбор, который навязала мне судьба!

«Думай, думай, – твердила я себе. – Роза знала Мишеля, это установленный факт». Но сделать шаг дальше, от их знакомства до решения Розы застраховать свою жизнь на изрядную сумму в десять с лишним тысяч франков и назначить Мишеля бенефициаром, мне было трудно.

В такие мысли я была погружена, когда переступала порог своей квартиры. Клод, едва меня увидев, сообщил, что «полицией обнаружено еще одно важное обстоятельство» и что меня желает немедленно видеть следственный судья.

– Присаживайтесь, мэтр, – велел мне месье Ажа, как только я вошла в его кабинет.

– Предпочитаю постоять.

– На вашем месте я бы все-таки присел.

Его ледяной, уверенный тон меня напугал, и я послушалась.

– Должно быть, дело чертовски важное, если вы потрудились вызвать меня сюда… – проговорила я.

– У меня две новости. Обе плохие. С какой начать? – Судья осклабился, довольный собственной шуткой. – Первая плохая новость – плохая для вас, разумеется, – продолжил он, не дожидаясь моего ответа, – заключается в том, что мы нашли страницы, вырванные из одного личного дневника.

Я сразу вспомнила о той ночи, когда насчитала дюжину страниц, отсутствующих в красной тетрадке Розы. Неужели речь идет о ее дневнике и страницы правда нашлись? Что же она там написала, если судья передал мне срочный вызов?

Месье Ажа не замедлил вывести меня из ступора, подтвердив худшие опасения:

– Думаю, не ошибусь, если речь идет именно о тех записях, которых не хватает в том самом дневнике, что вы дали мне недавно прочитать… Кстати, вы должны его вернуть нам, поскольку это существенная улика в уголовном деле.

– Да что вы? В прошлый раз вам это не пришло в голову. Мне показалось, вы ни в коей мере не сочли дневник жертвы существенной уликой. Вы даже не были уверены, что он написан Розой Озёр…

– Зато я уверен в том, что вы уже провели графологическую экспертизу. Я же вас знаю. И потом, до меня дошли слухи, что Кристиану Озеру нанес неожиданный визит кто-то из вашей конторы с целью получить образец почерка Розы.

Слова эти прозвучали и смолкли в тягостной атмосфере кабинета судьи. Я ничего не сказала, лишь закурила сигарету – всегда так делаю, когда нервничаю.

– Что вы прочитали на вырванных страницах и какое отношение это имеет к моему клиенту?

– В связи с обстоятельствами, касающимися Мишеля Панданжила, руководство почтовой службы города М., где он до сих пор работал, приняло решение его уволить, что я нахожу весьма благоразумным, мэтр.

– Вы разве не слышали о презумпции невиновности, ваша честь? Пока моему клиенту не вынесен приговор, он не может считаться преступником. Возможно, вы не в курсе, но с тысяча восемьсот девяносто второго года ни один работодатель не вправе расторгнуть трудовой договор с сотрудником без каких-либо оснований. И если на почте уволят ни в чем не повинного человека только потому, что полиция плохо выполняет свою работу и сажает под арест кого ни попадя, это будет сделано, на мой профессиональный взгляд, именно без каких-либо оснований, а стало быть, повлечет за собой юридические последствия. Можете мне поверить, Мишель Панданжила выйдет на свободу и вернется к работе на почте. Я для этого сделаю все, что от меня зависит.

Судья не смог сдержать сардонический смешок:

– Да уж, оптимизма вам не занимать, мэтр, и это правильно, ведь таково одно из требований вашей профессии. Вы, адвокаты, всегда готовы уцепиться за любую соломинку, за что угодно, пусть даже за самый гнилой сук. Но давайте не будем путать оптимизм с идиотизмом, а я точно знаю, что вы не идиотка. – Он указал на лежавшую перед ним на столе тонкую картонную папку: – Если Панданжила выйдет на свободу и вернется к работе на почте, даю слово: я съем эту папку. С майонезом. Майонез, как известно, все делает вкуснее… Однако давайте ненадолго отбросим шутки, мэтр. Панданжила на почте уже уволили. Он вам разве не сказал? Похоже, не очень-то этот клиент с вами откровенен. Представьте себе, его уволили несколько дней назад. И страницы из дневника Розы Озёр были найдены в его бывшем шкафчике в подсобке.

До меня не сразу дошел главный смысл этих слов, поэтому я выпрямилась на стуле и гневно воздела палец перед носом судьи:

– Это незаконно! Обыск шкафчика моего клиента должен был производиться в его присутствии. Ничего из того, что вы там нашли, теперь не может рассматриваться судом в качестве доказательства!

– Успокойтесь. Пылкость свойственна молодым, но у вас в довесок к ней идет еще один недостаток – поспешность суждений. Вы не знаете всех обстоятельств. В день увольнения Мишелю Панданжила предложили забрать личные вещи из шкафчика, и он это сделал собственноручно. Стало быть, с юридической точки зрения он отказался от прав на собственность, которая там могла остаться. Пока что, по-моему, все законно. А вы как считаете?

– Согласна. За исключением того, что руководство почты незаконно уволило сотрудника. И мы к этому еще вернемся.

– Как скажете. Сегодня утром новый сотрудник, нанятый на замену Панданжила, некий Реймон Кури – они, видите ли, сменили черного на лысого, – получил в пользование его шкафчик. Оказалось, ваш клиент там кое-что забыл – в самой глубине нашелся хорошо спрятанный сверточек, если вы понимаете, что я хочу сказать. Внутри было несколько исписанных листов с оборванным краем. Вот они, мэтр. Месье Кури из любопытства заглянул в эти записки. Любопытство – ужасный недостаток, похлеще прочих, да? Но у кого его нет, скажите на милость? В общем, он прочитал все от первого до последнего слова. И слова эти показались ему настолько подозрительными, что встревоженный месье Кури побежал с найденными листами к своему начальнику, а тот отнес их в полицию. Листы были незамедлительно переданы комиссару из отдела по расследованию убийств, который занимается этим делом, и в результате попали ко мне на стол.

– Каким образом страницы из дневника Розы оказались в шкафчике Мишеля Панданжила? – спросила я. Вернее, просто подумала вслух.

– Это приводит нас ко второй плохой новости, дорогой мэтр. Вы обалдеете, но госпожа Озёр бессчетное количество раз упоминает на этих вновь обретенных страницах фамилию Панданжила.

Судья Ажа не ошибся: я обалдела.

– Вот копия для вас, – сказал он, подтолкнув ко мне по столу картонную папку.

– Но это невозможно! – выпалила я.

– Судя по всему, вы не слишком хорошо знаете своего клиента, мэтр.

Вид у судьи был крайне довольный. Он знал, что наблюдает сейчас за предсмертной агонией. За моей агонией. Для него я была окровавленным быком, в которого уже воткнули дюжину бандерилий, и он, израненный, вот-вот рухнет наземь, испустив последний дух.

– Не понимаю… – в отчаянии призналась я, открывая картонную папку и машинально перебирая листы в тоненькой стопке.

– Ах, не понимаете? Тогда я объясню, медленно, чтобы смысл до вас дошел, – пообещал судья высокомерным тоном. – Не хотелось бы, конечно, лишать вас удовольствия полюбоваться, как я уплетаю эту папку, приправив ее майонезом, мэтр, но дело в том, что ваш клиент, тот негр по имени Мишель Панданжила, человек, которого вы находите симпатичным и невиновным, человек, которого вы защищаете от всех и вся, мужчина, с которым, как мне кажется, вы уже переспали… так вот, дело в том, что он был любовником Розы Озёр…