Адвокат может выстраивать защиту двумя способами.

Первый, наиболее распространенный, – это доказать, что подзащитный не имел возможности совершить преступление, в котором его обвиняют. То есть убедить суд в том, что у него есть алиби. Alibi – латинское слово, означающее буквально «в другом месте», а в юридическом смысле это установленный факт, что в инкриминируемое время (как правило, в момент смерти жертвы, определенный судмедэкспертом) подозреваемый не мог находиться на месте преступления. Учитывая, что род людской не наделен даром вездесущности, алиби следует считать одним из лучших, а может, и лучшим доводом защиты. Надо только его обосновать, то бишь удостоверить, что обвиняемый в означенное время действительно был далеко. А Мишель Панданжила в интересующий нас момент находился у себя дома один… один-одинешенек, всеми заброшенный… что-то я, кажется, отвлеклась… в общем, он был дома без свидетелей, которые могли бы это подтвердить.

Второй способ снять обвинение со своего клиента – это самостоятельно найти убийцу. Вести расследование параллельно с полицией, землю носом рыть, копаться в грязном белье, лазить по помойкам, опрашивать случайных свидетелей, проверять и перепроверять их показания, искать мотив, собирать доказательства, обрабатывать подозреваемых, чтобы в конце концов вычислить настоящего преступника и швырнуть его в зубы правосудию с надеждой, что оно выпустит предыдущую жертву. Тогда гиены отползут от вашего клиента и примутся рвать на части новую добычу. В целом адвокаты довольно редко применяют второй способ на практике. И не потому, что для этого им не хватает способностей; наоборот, адвокаты – заправские сыщики, и зачастую в расследовании преступлений они куда компетентнее и эффективнее, чем сотрудники полиции, ведь мы финансово заинтересованы в установлении истины, тогда как какой-нибудь полицейский инспектор исправно получает зарплату в конце месяца, независимо от того, раскрыл он дело или нет. Тем не менее повторяю: мало кто из нашей братии берется за поиск истинного виновника, и нетрудно догадаться почему. Потому что нередки случаи, когда через много дней, порой недель, а то и месяцев скрупулезного расследования адвокат и правда находит настоящего преступника. Догадайтесь с трех раз, кто им оказывается. А я вам скажу – его собственный клиент…

Так или иначе, я все же решила найти другого вероятного подозреваемого и по этому поводу обратила свое внимание на Кристиана Озёра, вдовца Розы, ибо у задушенной женщины были муж и ребенок – сын Эдмон двух лет от роду.

Возможно, это был ложный след, но он должен был помочь мне хотя бы ненадолго отвлечься от мыслей о Мишеле Панданжила и в случае мало-мальского успеха подать голодным судьям, жадным до свежей плоти и крови, новое блюдо на подзаправку. Чем богаче меню в таких случаях, тем лучше.

При проведении «нормального» расследования, то есть в работе над делом об убийстве, когда в руки полицейским с первых секунд не падает снимок жертвы с черными пальцами на шее и по странному стечению обстоятельств в городе, где произошло душегубство, не живет чернокожий человек, так вот, при «нормальном» расследовании полицейские сразу бы допросили вдовца жертвы. Общеизвестно, что большинство убийств совершаются теми, кто жертву близко знал, а зачастую и жил с ней под одной крышей.

Первое, что меня удивило, когда я немного покопалась в биографии убитой женщины, – это ее место жительства. Я думала, Роза Озёр – горожанка, но она жила не в М., а в нескольких километрах по П-ской дороге, среди полей, на огромном земельном участке, почти целиком превращенном в сельскохозяйственные угодья. И у меня сразу возник вопрос: почему Кристиан Озёр, если придерживаться версии, что это он – убийца, не избавился от жены где-нибудь на безлюдных тропинках в своей фермерской глуши? Фруктовые сады, горы, лес – укромных местечек, где можно тихонько, чтобы никто не заметил, убить и закопать человека, там хватало с лихвой. Зачем же рисковать, совершая преступление посреди толпы из пяти сотен зевак на центральной площади самого большого города в регионе? И поскольку этот вопрос неизбежно прозвучал бы в суде, на него надо было заранее найти ответ.

Когда я приехала к Кристиану Озёру он наводил порядок в сарае. Услышал шум двигателя остановившейся машины, обернулся и, уперев руки в бока, воззрился на меня с любопытством, но без особого удивления, как будто привык, что в его саду может в любой момент припарковаться чужой автомобиль.

В его владениях все было устроено самым обычным для сельской местности образом, но для нас, горожан, привыкших находиться в окружении стен и оград, это могло бы показаться странным и чуждым. Как будто бы здесь, на природе, чувство собственности, столь развитое у людей в черте города, не имело значения. У нас – ворота, двери, консьержи, а у самых богатых – личная охрана и сторожа; чтобы кого-то найти, нам приходится преодолеть множество препятствий. Здесь же от меня требовалось просто катить на машине по грунтовой дороге среди персиковых садов, а потом я сразу оказалась в садике у частного дома.

Люди, не испорченные городским образованием, считают немыслимым ломиться в чужой дом, если их туда не пригласили, потому и оград не строят.

– Месье Озёр? – уточнила я, опустив стекло в своем автомобиле.

Мужчина у сарая кивнул. Лицо у него было сморщенное, как подсохшая оливка, и цвет тоже казался оливковым – такой оттенок обретает кожа тех, кто много времени проводит на солнцепеке. На щеках вдовца топорщилась трехдневная щетина. Он был невысок и коренаст, наверняка физически очень силен и крепок, как человек, годами трудившийся на земле, но те же труды состарили его раньше срока, сообщив фигуре усталый и поникший вид. На Кристиане была рубашка в желто-черную клетку с закатанными рукавами и короткие, чуть ниже колен, рабочие штаны. «Как можно так одеваться посреди зимы? Неужели январские морозы ему нипочем?» – мысленно удивилась я. Затем поправила прическу, бросив на себя взгляд в зеркало заднего обзора, вышла из машины и одернула платье, приводя его в порядок.

– Вы кто такая?

Признаться, что я адвокат, защищающий человека, которого обвиняют в убийстве его жены, было бы чистым безумием, поэтому я сказала, что работаю в страховой компании. Порой приходится лгать, чтобы докопаться до истины. Он покачал головой, изобразив фальшивый интерес, скрылся в сарае за большим трактором и вернулся через пару секунд с деревянным ящиком в руках, в котором лежали яблоки. Достал одно, завернутое в бумагу, расправил обертку и протянул мне.

«Не ждите непогоды, застрахуйте свой урожай от града», – прочитала я.

– Мы заворачиваем все фрукты в эти рекламные листовки, – усмехнулся Кристиан. – Они так лучше хранятся.

Я улыбнулась в ответ.

– Знаете, как говорят? – продолжил он. – Страховые компании предлагают вам зонтик в хорошую погоду…

– И отбирают его, когда идет дождь, – закончила я за него. – В мои намерения не входит навязывать вам страховку, месье Озёр, я приехала из-за… вашей покойной жены. Видите ли, Роза оформила договор страхования на случай внезапной смерти несколько месяцев назад, – солгала я опять, – и сейчас выяснилось, что вы единственный бенефициар.

Он нахмурился – видимо, не очень-то поверил. Я и сама понимала, что прозвучало это неправдоподобно. Всю дорогу, сидя в машине, я выдумывала подходящий предлог, чтобы объяснить свой визит, но ничего оригинального мне на ум не пришло. Импульсивность зачастую плохо сказывается на качестве моей работы. Бывает, я действую под влиянием порыва и на сей раз тоже поторопилась. «Зачем тебе понадобилось мчаться сюда сломя голову именно сегодня?» – мысленно укоряла я себя, проклиная свою склонность поступать поспешно и необдуманно.

– Мой визит – всего лишь формальность. Деньги вы получите только через пару месяцев.

Он почесал лоб, явно чувствуя неловкость:

– Я был не в курсе.

– Такое часто случается.

– Зачем Розе понадобилось страховать свою жизнь?

– Люди делают это по разным причинам. На здоровье она не жаловалась, у нее не было на сей счет опасений, но… Может быть, продолжим разговор в доме? Что-то совсем похолодало.

– О, конечно, идемте.

Мы направились к крыльцу, он пропустил меня вперед, затем отвел на кухню:

– Хотите кофе?

– Я бы предпочла бокал белого вина, – отважилась я сказать.

Он улыбнулся, сходил в винный погреб и вернулся с бутылкой.

Честно признаться, сама не знаю, чего я ожидала от этой встречи. Вероятно, мне просто хотелось увидеть своими глазами вдовца Розы Озёр, посмотреть, как он выглядит. Иногда я мечтаю обрести волшебный дар, который позволит угадывать, убийца передо мной или нет, с одного взгляда. Но чем больше я смотрела на хозяина дома, тем меньше понимала, кто он такой.

Кристиан Озёр между тем смотрел на меня так, будто он задал вопрос и ждет ответа, – так и застыл, поднеся горлышко бутылки к пустому бокалу, выставленному для меня.

– Простите?.. – не выдержала я.

– Вы не назвали свое имя.

– О… Мари, – произнесла я первое имя, пришедшее в голову.

– Тогда за ваше здоровье, Мари. – Он как будто бы поверил и этой лжи, наполнил мой бокал, налил себе и выпил вино залпом.

– Полиция, наверное, провела у вас обыск? – спросила я, уже зная ответ.

– Каков размер страховой выплаты? – поинтересовался он, беззастенчиво проигнорировав мой вопрос.

– Э-э… десять тысяч франков.

– Внушительная сумма! – Он налил себе еще вина. – Когда вынесут приговор негру?

– Месье Панданжила освободили из-под стражи, пока полиция ищет новые улики.

Тут уж Кристиан Озёр был в курсе, и совсем не это он хотел от меня услышать. По его мнению, «негр» должен был заплатить за смерть его жены в любом случае рано или поздно. Я мысленно ухмыльнулась, представив себе лицо вдовца, когда он поймет, что не получит ни франка по мнимой страховке. Это была моя маленькая месть, потому что он принадлежал к вражескому лагерю. Для меня все люди разделились на две категории: те, кто на моей стороне, и те, кто против. К сожалению, категория противников была куда многочисленнее.

– А что полиции еще нужно?

– Всего лишь доказать, что он действительно убил вашу жену, месье Озёр. – Я пожала плечами. – Не более того.

Он снова нахмурился и долго буравил меня взглядом. Я уже начала опасаться, что он догадался о моих истинных намерениях. Впрочем, я и сама-то о них толком не знала. И со своей стороны тоже разглядывала его лицо, казавшееся непроницаемым. Без ложной скромности скажу, что немного умею читать по лицам, и этот человек вовсе не выглядел удрученным потерей жены. На его лице не просматривалось и намека на опустошенность, подавленность, скорбь – чувства, которые накладывают свой отпечаток на облик даже самых сильных людей. Ранняя седина в его волосах, морщины, тяжеловесные скупые жесты никак не соотносились со смертью Розы, не были ею обусловлены, существовали сами по себе.

– Вы не знаете, может, у кого-то были причины желать зла вашей супруге?

Он уставился в окно. Думаю, виной тому были не тоска по Розе и не замешательство, а скука. Между деревьями бегала большая собака – охотничья или сторожевая. Кристиан Озёр глаз от нее не отводил, даже когда рассеянным, машинальным жестом поднес к губам фарфоровую чашку, в которую плеснул себе вино. Вино в фарфоровой чашке…

– Мы люди мирные, ни с кем не ссорились.

– Конечно, месье Озёр. Просто я пытаюсь разобраться…

И в этот момент мне стало ясно, что я совсем ничего не знаю о Розе. Не знаю о ее привычках и характере. Внушала ли она симпатию? Чем любила заниматься в жизни? Что она нашла в этом мужчине? Сумел ли он сделать ее счастливой? Я знала только ее лицо – затерянное в толпе на черно-белой фотографии.

Однако дальнейшие расспросы могли вызвать у вдовца подозрения.

– Что ж, мне пора, месье Озёр. Вы получите деньги, как я и сказала, через пару месяцев. Мне просто хотелось объявить вам об этом лично – так все же лучше, чем посылать извещение по почте.

Я встала и протянула ему руку. Жесткие, шершавые пальцы обхватили мою ладонь и сжались на ней. Я представила, как эти заскорузлые пятерни скользят по красивому телу Розы. По ее шее, груди, животу. Ощущение, которое у меня тотчас возникло, было самым что ни на есть омерзительным.

– Кстати, месье Озёр, какой у вас рост?

Мой вопрос его удивил. Он пожал плечами, наливая себе еще вина:

– Метр семьдесят, а вам-то что?

– Ничего, месье.

«Мерку снять для вашего гроба», – могла бы я сказать, но сдержалась. Развернулась и зашагала к своей машине.

Если муж ниже жены – это не преступление. Не то чтобы это было очень красиво, конечно, сама я такую разницу в росте терпеть не могу, но все-таки не преступление. Разве что в том случае, когда вы ищете подозреваемого в убийстве, который ниже своей жертвы. И у нас был именно такой случай. Убедительного довода защиты для обсуждения в суде из этого сделать пока что я не могла – не исключено, что у меня и впредь ничего бы не получилось, – но я почуяла след, нащупала путь, пока лишь начало едва заметной тропинки, ступила на нее и устремилась дальше с величайшим энтузиазмом.

Перед возвращением в М. я задумала провести маленький эксперимент. Мне понадобилось три четверти часа, чтобы доехать на машине из М. до владений Кристиана Озёра, и я решила проверить, можно ли это время сократить. Обратно я мчалась на бешеной скорости, рискуя напропалую, и сумела улучшить свой первый результат на двадцать пять минут. В результате выяснилось, что расстояние от дома Кристиана Озёра до центральной площади города М. возможно преодолеть за двадцать минут. Значит, на дорогу туда-обратно у него могло уйти сорок минут плюс еще двадцать на то, чтобы найти в толпе Розу и задушить ее. Итого: муж, располагающий автомобилем – я видела его машину, припаркованную рядом с трактором в сарае, – имел возможность совершить злодеяние, уложившись в один час, это было физически выполнимо. А один час – как раз тот промежуток времени, в течение которого он отсутствовал на ферме в то утро, когда произошло убийство его жены. Только вот часы эти не совпадали, на чем и основывалось его алиби.

Я читала и перечитывала показания Кристиана Озёра. В тот самый момент, когда душили его жену, он находился у себя на земельных угодьях, где вовсю шел сбор урожая овсяного корня и черной редьки. Подтвердить это могли добрых три десятка сезонных рабочих. Он отсутствовал ровно час, но между 10:00 и 11:00. А в 11:30 был с ними. Даже организовал праздничное угощение, поскольку было 25 декабря, а он заставил людей весь день работать. Еще переоделся Пер Ноэлем и раздал гостинцы: мужчины получили красивые часы, а женщины – серебряные браслеты. Те, кто давно на него работал, заявили, что раньше Кристиан Озёр ни разу не выказывал подобной щедрости. «Хозяин никогда не делал нам подарков, – сказали они, отметив перемену к лучшему. – Но чего уж там, грех жаловаться!»

Распорядок каждое утро был один и тот же. Перед тем как приступить к работе, все должны были оставить личные вещи, часы и украшения в шкафчиках, потому что посторонние предметы нарушали технику безопасности при пользовании сельскохозяйственным оборудованием и могли оказаться причиной травмы. Обручальному кольцу, к примеру ничего не стоит зацепиться за какую-нибудь деталь механизма – и прощай, палец. Такое здесь уже видали. Затем работники надевали сапоги и отправлялись во фруктовые сады и в поля на весь день. Минувшим Рождеством все тоже шло по заведенным правилам, за исключением легкого перекуса и раздачи подарков. В результате надо признать, что Кристиан не мог оказаться в городе М. в 11 часов 31 минуту, то есть в момент смерти его супруги. Дело закрыто.

В обоих случаях – при обвинении Мишеля Панданжила и Кристиана Озёра – все портило алиби.

Никто не мог подтвердить слова первого о том, что его не было в указанное время на главной площади, а у второго, наоборот, свидетелей нашлось хоть отбавляй.

В тот вечер я приготовила себе оранжад. Оранжад, надо сказать, я готовлю как никто. Устроилась затем на диване с фотографиями и лупой, позаимствованной у Клода, и битых полчаса разглядывала мельчайшие детали. Снимки эти каждый вечер составляли мне компанию перед отходом ко сну. Теперь, повидав Кристиана Озёра, я была уверена, что легко узнаю его в толпе на фотографии, но мне пришлось быстро убедиться, что его там нет. По крайней мере, нет в поле зрения. «Да-да, его просто не видно», – мысленно повторяла я, делая очередной глоток оранжада, и, возможно, именно эти шесть невинных слов заставили меня повнимательнее присмотреться к зонтам.

Как я уже говорила, зонтов на площади было не слишком много – я насчитала около дюжины. А не слишком много их было, как мне представлялось, по двум причинам. Во-первых, учитывая, что дождик был слабый, люди просто не сочли нужным возиться с зонтами. А во-вторых, большинство зрителей просто не взяли их. Я и сама не люблю таскать с собой эту штуку. Для меня дождь – хороший повод спрятаться в каком-нибудь кафе и выпить стаканчик вина.

Я снова окинула рассеянным взглядом фотографии, не вполне представляя, что именно на них нужно искать. И тут меня одолели сомнения – что, если я с самого начала смотрела не туда, то есть изучала не те снимки, а подсказку на самом деле надо искать там, где в кадре не публика, а сцена? До этого все мое внимание было сосредоточено на лицах зрителей, что, в принципе, логично, поскольку Роза стояла среди них, а не на сцене. Но что, если именно там, на сцене, найдется важная деталь?

С возродившейся надеждой я схватила вырезанную из газеты черно-белую фотографию рождественских яслей. Оранжад у меня закончился – пришлось открыть бутылку белого вина и налить полный бокал.

Надежда не оправдалась. На снимке были пастухи, окружившие Иосифа, Марию и младенца Иисуса; двое преклонили колени, третий стоит во весь рост. За всей этой компанией задумчиво жевал солому бычок. Я заметила, что там не хватает осла, но когда, спрашивается, вы видели хоть одного осла в городе М.?

Через несколько минут я бросила фотографии и лупу на журнальный столик в гостиной, а сама пошла спать.

Той ночью мне приснился сон.

Я стояла на площади города М. Сыпал дождик – мелкий, но настырный. Капли впивались в кожу, как иголки, как тысячи крошечных стрел. Ощущение было очень реалистичное, крайне неприятное, и я озиралась в поисках крыльца с навесом или хотя бы дверной арки, где можно укрыться. Тем более что я была абсолютно голая. И боль уже казалась невыносимой.

В этот раз мужчины не таращились на меня с вожделением, женщины не поглядывали с завистью. Никто на меня не обращал внимания, честно говоря. Торопясь укрыться от дождевых стрел, лавиной летевших в меня, я толкнула первую попавшуюся дверь. И очутилась в башне. Вверх уходила винтовая лестница, последние витки которой терялись в густом сумраке. Я начала подниматься по этой лестнице, оказавшейся нескончаемой, ступенька за ступенькой, словно там, в сумраке, таился притягивавший меня магнит. Восхождение было долгим и утомительным – каждый раз, когда мне чудилось, что позади уже множество этажей, я обнаруживала, что вернулась назад, и чем дальше я поднималась, тем как будто бы глубже спускалась в земную твердь. Я думала, что никогда уже не дойду до конца, но моя нога вдруг ступила на настил чердака. Заскрипели деревянные доски, предупреждая, что могут треснуть и обрушиться в любой момент. Вспорхнул откуда-то всполошенный голубь, и хлопки его крыльев были похожи на щелканье кнута. Когда мои глаза привыкли к полутьме, я различила впереди очертания башенных часов – огромного механизма, развернутого ко мне тыльной стороной. Судя по всему, это были часы на здании мэрии, обращенные циферблатом к центральной площади города. Стрелки показывали 12 часов 29 минут. Но я не знала, день это или ночь, потому что ни единый луч света не пробивался между брусьями стен, хотя они были внешними и выходили на улицу. В настиле потолка чернели тысячи прорех, и на мгновение я испугалась, что сейчас меня снова начнут жалить водяные стрелы, которые, падая с неба, пробьют крышу и просыпятся в эти прорехи. Затем мой взгляд снова метнулся к часам – 12:29. И тогда я все поняла.

Одна дождевая капля, должно быть, все-таки нашла дорогу в башню и пролетела насквозь через всю конструкцию крыши, потому что я почувствовала укол в плечо. Боль была настолько сильной, что помогла мне проснуться.

Краем глаза я успела увидеть, как мужчина, облаченный в белый халат, выдергивает из моего правого плеча иглу шприца. Я лежала в собственной кровати, укрытая до самого подбородка одеялом, из-под которого у меня торчала одна рука.

– Ну вот, через несколько минут ей станет лучше.

Человек в белом халате исчез из моего поля зрения, и вместо него там появилась Катрина.

– Ну слава богу! – воскликнула она.

– Что происходит? – поинтересовалась я.

– Хорошо, что ты живешь там же, где работаешь, – сообщил Клод, чья круглая голова показалась из-за спины Катрины. – Когда мы пришли сюда сегодня рано утром, тебя, вопреки обыкновению, не было в кабинете. Мы подумали, что ты вышла ненадолго, и взялись за работу, а в разгар утра Катрине все-таки показалось странным, что тебя так долго нет и что ты нас не предупредила о своей отлучке, ведь на тебя это не похоже. Прежде чем отправиться на поиски в город, она обошла квартиру и обнаружила тебя на кровати в лихорадочном бреду.

– Ничего страшного с вами не случилось, – счел необходимым добавить врач. – Всего лишь переутомление. Отдохните, умерьте трудовой пыл, и все придет в норму. – С этими словами он сложил инструменты в черный чемоданчик, попрощался и удалился.

Мои адвокашники последовали его примеру, предварительно велев сразу их позвать, если мне что-нибудь понадобится. Дверь моей спальни они оставили приоткрытой и вернулись в рабочий кабинет.

Не в первый раз сон, который я восстановила в памяти, окончательно проснувшись, навел меня на важный след. Я с детства обладаю этой способностью – подсознательно видеть то, что ускользает от моего сознания. И никакого колдовства тут нет – я достаточно хорошо изучила тему и знаю, что, когда мы отдыхаем, а точнее сказать, когда мы спим, наш мозг продолжает работать. Он устанавливает связи между событиями, предметами, явлениями – между всем, что может быть связано. Мой мозг работает слишком много, вот и весь секрет. Он никогда не отдыхает по-настоящему.

Я задумалась о башенных часах из своего сна. Если с оборотной стороны стрелки стояли на 12:29, значит, на циферблате со стороны площади они показывали 11:31 – точное время убийства Розы Озёр. Просто-напросто я видела стрелки в зеркальном отражении. Стрелки… И мне сразу вспомнился дождь из крошечных острых стрел, которые заставили меня искать укрытие в башне с часами. Стрелы-стрелки. На огромных часах. Прямая связь со временем.

Я принялась рассуждать дальше – и словно открыла шлюз, в котором давно копились мысли. Волна вопросов хлынула оттуда незамедлительно. Не сломаны ли башенные часы на мэрии города М.? Действительно ли было 11 часов 31 минута, когда убийца душил Розу Озёр? Что, если часы на башне показывали 11:31, тогда как на самом деле было 10:31, то есть они вполне могли спешить на час? Произошла ли поломка случайно? Или Кристиан Озёр каким-то образом – я пока еще не придумала каким – перевел стрелки так, чтобы они показывали нужное ему время? Так или иначе, если башенные часы в день убийства спешили на час, это могло означать лишь одно: у Кристиана Озёра больше нет алиби.

Базиль Бонито сидит за рулем своего красного «ситроена».

С некоторых пор ему запрещено водить машину в городе, и теперь единственная его отрада – часами сидеть вот так на водительском месте, ничего не делая, просто положив руки на руль. На пассажирское кресло рядом с ним Фанни усадила Брюно; тот безучастно смотрит прямо перед собой, пока Базиль рассказывает ему разные истории, оживленно жестикулируя, ради чего ему приходится то и дело отрывать руки от рулевого колеса. В воображении Базиля в та кие моменты машина, теряя управление, слегка отклоняется от линии движения на дороге, по которой она мчится, и колеса скрипят покрышками. Но Баз иль сразу восстанавливает над ней контроль, удовлетворенно улыбаясь. Эта машина – истинное чудо, венец современных технологий.

Властной Аделаиды здесь уже нет, некому его тиранить, а из новенькой надзирательницы по имени Фанни можно веревки вить. Кстати, где она? На кухне, может, готовит всякую гадость? Или глажкой занята в бельевой? Да какая разница, главное, чтобы у него над душой не стояла. Базиль похлопывает Брюно по плечу, покрытому шрамами, хочет подбодрить. Ему нравится прикасаться к другу. Он любит Брюно, хоть и обращается с ним порой неподобающим образом. Кроме него, Брюно никто не любит. Брюно всех приводит в ужас. Но это же не повод его не любить, верно? Базиль счастливо улыбается. Что может быть лучше прогулки на машине с добрым другом? А что, если нарушить запреты и прокатиться по улице? Можно было бы съездить к приятелям в парк Шамбор. Усадить всех в салон и отправиться вместе в большое путешествие…

На второй день своего недомогания я проснулась и сразу вскочила с решительным настроем наверстать драгоценное время, потраченное впустую. Быстро приняла душ, оделась, позавтракала на кухне свежим хлебом, который купила Катрина, земляничным конфитюром и горячим кофе.

Через некоторое время я уже шагала по городской площади, на которой Роза испустила последний вздох. Все выглядело так, будто никто и не помнит о чудовищном преступлении, совершенном здесь всего несколько недель назад. У меня из головы не шел сон о дожде из маленьких стрел, вонзавшихся в оголенную кожу, и я ускоряла шаг на пути к одному заведению по специально раздобытому адресу.

Мне не составило труда найти человека, который занимался обслуживанием и ремонтом башенных часов города М. Его звали Бернар Юг, и у него была ювелирная лавка неподалеку от мэрии. Там он и проводил большую часть времени, когда не копался в часовом механизме.

– Поломки? Такого почти никогда не случалось! Часы идут с идеальной точностью! Я сам их устанавливал на башне в тысяча девятьсот восьмом. С тех пор чинить их пришлось всего-то три раза. И скажу вам, что…

– Вы можете подтвердить, что двадцать пятого декабря часы показывали правильное время? – перебила я часовщика-ювелира. – То есть что они не опаздывали или не спешили… примерно на час?

– На час?! – Старик чуть не потерял монокль, вернее, ювелирную лупу, с которой никогда не расставался, будто она приросла к его глазу. Затем он так бурно расхохотался, что дрожь сотрясла хрупкое, сухощавое тело. – Я сказал вам, что чинить часы мне пришлось всего три раза. И знаете почему? Потому что они опаздывали на две-три минутки! А уж чтобы на час… нет, никогда такого не бывало. – Он посерьезнел, приняв авторитетный вид, подобающий профессионалу. В настенных часах закуковала кукушка, словно в подтверждение его слов.

– А кто-нибудь еще, кроме вас, мог получить доступ к башенным часам?

Старик нахмурил белые брови:

– Зачем это?

– Ну, чтобы передвинуть стрелки с дурными намерениями.

– Я единственный могу подниматься в помещение с часовым механизмом. Но в мэрии должна быть копия ключа. То бишь она там наверняка есть – на случай, если я потеряю свой… Хотя, понимаете ли, в этом нет никакой необходимости – я никогда в жизни ничего не терял.

Он обвел рукой комнату, в которой мы находились. На полу лежал персидский ковер, стен не было видно за часами с маятниками всех форм и размеров, за этажерками, уставленными разными безделушками, от крошечных до огромных, чье предназначение трудно было угадать; я не знала, выставлено ли все это на продажу или для красоты. Здесь царил неописуемый беспорядок, но при этом было душевно и уютно. Словно древний иудейский город Капернаум из северных пределов Земли обетованной, целый город, чье название стало у нас во французском языке синонимом хаоса, уменьшился до масштабов тесной ювелирной лавки.

– Там, где люди несведущие видят бардак, моему взору открывается самый что ни на есть идеальный порядок, блистательно продуманная организация вещей. Здесь каждый предмет на своем месте, и место это неизменно. Смотрите. – Бернар Юг подошел к этажерке и двумя руками приподнял стоявшую на полке китайскую вазу – аккуратно приподнял, с величайшими предосторожностями, как будто она была начинена взрывчаткой, чувствительной к движению. Затем ювелир указал мне подбородком на круглый след от донышка, оставшийся на полке в толстом слое пыле, которая, судя по всему, копилась здесь веками. – Я никогда тут ничего не протираю тряпкой. И не потому что я грязнуля, вовсе нет. Это специальная уловка, чтобы отвадить воришек. Ибо, если кто-нибудь из посетителей попытается втихаря стащить вазу, я об этом узнаю – увижу по оставшемуся в пыли следу.

Он заулыбался, явно от гордости за свою стратагему, а я мысленно подивилась, кому может прийти в голову украсть такую безделицу, да просто дурацкий пылесборник…

– О, я вас понимаю, – серьезно покивала я старику. – Мне…

– Позвольте вас прервать, – торопливо сказал он вдруг, будто вспомнил что-то предельно важное. – Если принять вашу версию о злодее, завладевшем ключом от помещения на верхотуре башни, нужно иметь в виду, что он должен был еще как-то справиться с часовым механизмом. Время на часах, знаете ли, нельзя изменить, просто подергав стрелки в ту или иную сторону. И такого колесика, которое нужно покрутить на ручных часах, чтобы стрелки передвинулись, там нет. Да уж, с башенными часами все гораздо сложнее. Надобно понимать, как они устроены.

– А вы знаете кого-нибудь в городе М., кто это понимает? Другого часовщика?

– Мне бы не следовало вам это говорить, чтобы вы не сочли искомым злодеем меня самого, но я скажу: другого нет. Во всем регионе не сыщете вы ни единого человека, способного перевести наши башенные часы на час вперед или на час назад. Ни единого, кроме меня. А я не вижу ни малейшей причины, зачем бы мне это могло понадобиться…

Бывает, думаешь, что ты застряла в тупике, а потом в один прекрасный день, когда положение уже кажется безвыходным и начинаешь впадать в отчаяние, вдруг обнаруживается открытая дверь. Для меня такую дверь открыла Мариза Озёр, самым неожиданным образом.

Она появилась, когда я готовила еду на кухне.

Если когда-нибудь я все-таки напишу книгу о деле Розы Озёр, как уже говорила раньше, начать рассказ можно будет с того, что случилось этим вечером. Я знаю, что особое внимание нужно уделить первому предложению. Оно не должно быть ни слишком коротким, ни чересчур длинным, а в точности таким, как следует: из тщательно подобранных слов, с несколькими запятыми, которые придадут ему ритмичность и изящество, эстетическую безупречность и стиль, – все для того, чтобы напомнить себе самой, как я делаю всякий раз, когда пишу для собственного удовольствия, что это не адвокатская речь в суде, а нечто иное, и потому не грех позволить себе подмешать туда капельку фривольности, пустого вздора, фантазии:

«Когда весть о том, что новые обстоятельства могут придать ускорение забуксовавшему было расследованию, начатому ни много ни мало месяц назад по делу Розы Озёр, когда, повторю, столь важная весть долетела до моих ушей (а если уж быть точной, то до правого уха, ибо услышать ее мне довелось по телефону), я как раз опустила пучок спагетти в кастрюлю с кипящей водой».

Я перечитаю это предложение, оценю благозвучность и стремительность слога, отмечу, как легко с самого начала книги чрезвычайное вплетается в обыденное. А вернее, обыденное – в чрезвычайное. «Я как раз опустила пучок спагетти в кастрюлю с кипящей водой». Читатель представит пузырящуюся, подрагивающую воду, охапку светлых тоненьких трубочек из теста – все знают, как это выглядит, – и кастрюлю, которая, кстати, не должна быть слишком маленькой; взять маленькую кастрюлю – распространенная ошибка, макароны не должны прилипать к стенкам, им нужны простор и большое количество воды [специалист, если таковой найдется среди читателей, посоветует наливать не меньше полутора литров на сто граммов спагетти); между строк я буду время от времени помешивать спагетти деревянной ложкой, чтобы не липли к кастрюле, и наблюдать за ними, думая о другом – о своей жизни, о текущем дне…

Это сущая правда – когда зазвонил телефон, я действительно готовила спагетти с охотничьим соусом. Звонок заставил меня вздрогнуть, и я с беспокойством заглянула в кастрюлю, чтобы по цвету макарон определить, надолго ли отвлеклась. Оказалось, ненадолго – они еще не сварились даже до состояния al dente[8]. Машинальным движением я слегка убавила газ под сковородкой с ингредиентами для соуса – мелко порезанные лук-шалот, петрушка и эстрагон шкворчали в лужице карамелизованного масла.

Затем я вытерла руки тряпицей, поспешно вышла из кухни и направилась в рабочий кабинет. Телефон надрывался на моем столе – верещал, как ребенок, поставивший себе целью привлечь внимание взрослых.

Перед тем как снять трубку, я по маниакальной привычке специально выждала, когда прозвучит еще одна трель.

– Мэтр? – услышала я в трубке. – Я вас не отвлекаю от важных дел?

Я собиралась ответить, что нет, что я всего лишь предаюсь кулинарным экзерсисам, но меня вдруг испугало возможное вторжение этой незнакомки [а по голосу было ясно, что звонит женщина) в мою личную, кухонную, так сказать, жизнь. Кроме того, «предаваться кулинарным экзерсисам» – это слишком громкие слова, которые могут ввести в заблуждение. «Ах, кулинарным экзерсисам? Вот это да! И какие же яства вы готовите?» – наверняка дерзнет она полюбопытствовать. И тогда мне придется ответить: «Макароны», – выставив себя тем самым на посмешище. Кстати, о макаронах… Как они там, эти чертовы спагетти? Я слышала клокотание кипящей воды, надо было срочно убавить газ. Терпеть не могу разваренные спагетти. В их приготовлении есть момент, после которого все неизбежно идет насмарку. Неуловимая грань, доля секунды, когда вкус в одну секунду становится восхитительным… и сразу же начинает портиться.

– Меня зовут Мариза Озёр, я старшая сестра Кристиана Озёра. Я очень любила Розу. И знаю, кто ее убил.

Когда я вернулась на кухню, лук-шалот уже обуглился, а вода в кастрюле со спагетти выкипела – на дне остался ком спекшегося теста, похожий на клубок дохлых змей. Я выкинула всё в мусорное ведро. В любом случае есть мне уже не хотелось.

Мы с Маризой договорились встретиться в кафе «Под платанами» следующим утром, и чуть позже выяснилось, что сестра Кристиана Озёра похитила у меня не только аппетит, но и сон.

Утром порог кафе переступила женщина, огляделась и без колебаний направилась прямиком ко мне [кроме меня в зале сидели только мужчины). На вид моей новой знакомой было около пятидесяти; я отметила про себя красивые, коротко стриженные черные волосы, моложавое, почти девичье лицо и шустрый взгляд.

– Вот дневник, о котором я вам говорила, – на чала она без предисловий, протянув мне небольшую тетрадь в красной обложке.

Мариза поведала мне, что за несколько дней до смерти Розы она получила этот личный дневник по почте в конверте, на котором было написано: «Вскрыть только в случае беды». К большому конверту прилагалось письмо, в котором Роза просила не задавать ей вопросов, не судить ее и пока что не искать с ней встречи. К сожалению, письмо Мариза выбросила.

– Вы исполнили просьбу невестки? – спросила я.

– Представьте себе, я готова была это сделать с точностью до наоборот. По крайней мере, в мыслях. Очень хотела нарушить ее просьбу, но в последний момент передумала. Я сказала себе, что раз уж Роза позаботилась принять такие меры предосторожности, отправляя мне свой дневник, значит, она не желает, чтобы кто-нибудь узнал, что она меня о чем-то предупреждает. Возможно, за ней следили. Мне трудно было сдержаться и не заглянуть в дневник, но я все же предпочла подождать. Решила, что на днях под тем или иным предлогом повидаюсь с Розой и тогда уж выведаю у нее, в чем дело. Но события стали развиваться слишком быстро, и она… она умерла до того, как я успела с ней встретиться… В письме она лишь упомянула, что попала в сложное положение, и если, мол, все пойдет не так и с ней случится беда, в большом конверте я найду ответы на все свои вопросы. Разумеется, мне не терпелось заглянуть в дневник, но я не поддалась искушению и позволила себе его открыть лишь на следующий день после ее смерти. Дневник я прочла не отрываясь от начала до конца. И я не сомневаюсь, что, последовав моему примеру, вы сделаете те же выводы, к которым пришла я.

– Почему вы не обратились в полицию?

– Потому что полицейские вцепились когтями и зубами в Мишеля Панданжила, и я не думаю, что они добросовестно возьмутся отрабатывать версию, которая не согласуется с их предубеждениями. Вы, в отличие от них, кажетесь мне более беспристрастной, вернее сказать, мы с вами хотим одного и того же – чтобы вашего негра оправдали, а настоящему убийце вынесли приговор. Вот что мне нужно: покарать мерзавца.

Слова «вашего негра» меня взволновали. «Мой негр… – подумала я. – Да услышит ее слова Господь. Если бы только Мишель и правда стал моим…» Я постаралась выбросить эти мысли из головы, чтобы не зардеться ненароком и не выдать тем самым свои чувства.

– Значит, вы считаете, что Розу убил не Мишель? – уточнила я.

– Конечно, это был не он!

– Кто же тогда?

Она указала на дневник, словно давая понять, что ответ на этот вопрос ждет меня там и мне нужно лишь прочитать записи Розы, составить свое мнение и сравнить его с мнением Маризы. Для этого она оставила мне свой номер телефона, распрощалась, настороженно огляделась в очередной раз, встала из-за столика и была такова.

Возможно, читатель думает, что я тогда помчалась домой, взлетела по лестнице, преодолевая по две ступеньки зараз, рухнула в кресло, едва успев запереть за собой дверь, и погрузилась в чтение. Но все было совсем не так. Все было ровно наоборот.

Я вернулась домой неспешным твердым шагом, пребывая в состоянии полнейшего душевного покоя – это чувство не посещало меня уже давно, по сути, с того самого дня, когда для нас началась работа над делом об убийстве. У Маризы был такой уверенный вид, что ее убежденность по поводу истинного убийцы передалась и мне; она заставила меня поверить, что теперь у нас в руках есть оружие, которое повергнет в трепет и следственного судью Ажа, и прокурора, и полицию. Через несколько часов вся Франция узнает правду об этом запутанном деле, и мой клиент будет… я хотела написать «оправдан», но точнее – «избавлен от любых подозрений».

Поднявшись в свою квартиру, я наполнила ванну горячей водой, разделась и несколько секунд рассматривала свое отражение в зеркале, любуясь собственной красотой, мягкими изгибами фигуры совершенной грушевидной формы, молочно-белой кожей, маленькой девичьей грудью с темно-коричневыми сосками, россыпью родинок на животе. Опустила одну ногу в ванну, потрогала пальцами воду и, довольная ее температурой, переступила через бортик. Дневник Розы я оставила на маленьком металлическом столике, где лежало марсельское мыло[9], которое я люблю использовать и для волос, и для тела. Мой взгляд скользнул к паху. Я слегка раздвинула ноги, развела пальцами заросли волос, высвобождая крошечный розовый бутон, приоткрыла увлажнившиеся губы. Глядя на себя в зеркало, вызвала в памяти образы Мишеля, сохраненные в памяти за время наших встреч, возбуждая желание. Снова увидела нас в ресторане. Его неспокойный, все время ускользающий взгляд то и дело замирал на мне и обретал уверенность, заставляя меня робеть. Думаю, не ошибусь, если скажу, что он был охвачен теми же чувствами, что и я, зыбкими и противоречивыми, потому что, даже если мы оба испытывали взаимное влечение, статус адвоката и подзащитного не давал нам ему поддаться. У меня с клиентами никогда не было отношений, выходивших за рамки деловых, но я знала, что с той самой минуты, когда Мишель перестанет быть моим подзащитным, я уже не смогу, мы не сможем скрывать от самих себя и друг от друга наши чувства.

Я вздохнула, представив его обнаженным, склонившимся надо мной. Увидела, как он переступает через бортик ванной, как на черной коже вспыхивают звездами мириады капель, накрывая меня ночным небосводом. Ничто в человеке не таит таких глубин, как его кожа, сказал один французский поэт[10], имя я позабыла, но могу подписаться под его словами. Большие руки цвета ночной тьмы легли на мои фарфорово-бледные бедра. Я сдалась на его волю. Полные, влажные, перламутровые губы Мишеля скользнули по моей груди. Его член, сделавшийся огромным и твердым, устремился в джунгли моих волос, скрывавших розовые губы.

«У меня впереди целый вечер на то, чтобы прочесть дневник», – подумала я, лаская себя между ног подушечкой указательного пальца. Откинула голову на бортик ванны и закрыла глаза.