Глава 33

Когда двуколка подкатила к фасаду дома дедушки Робийяра, Скарлетт, довольная, захлопала в ладоши. Дом был розовый, как и говорила мисс Элеонора. «Подумать только – ведь когда я раньше приезжала сюда, я этого не замечала. Впрочем, не важно: раз это было давно, какое это теперь имеет значение?»

Она торопливо взбежала на один марш по закругленной лестнице, огражденной с двух сторон чугунными перилами, и вошла в открытую дверь. Тетушки и Пэнси позаботятся о багаже, а она умирает от любопытства рассмотреть все в доме.

Да, он и внутри весь розовый – розовый, белый и золотой. Стены розовые, и обивка на стульях, и портьеры. А белое резное дерево и колонны – все украшено сверкающей позолотой. И все в прекрасном состоянии – ничто не облуплено, не обветшало, как мебель и стены большинства домов в Атланте и Чарльстоне. Как удачно находиться в таком прекрасном месте, когда Ретт приедет за ней! Он увидит, что ее род ничуть не менее знатен и добропорядочен, чем его собственный!

Да и не беднее его. Глаза ее быстро обежали все вокруг, оценивая гостиную с мебелью в идеальном порядке, которая видна была через открытую дверь. Что ж, на деньги, которых стоила вся эта позолота и лепнина на потолке, она могла бы перекрасить всю Тару, внутри и снаружи!

«Старый скряга! После войны дед ни разу мне и пенни в помощь не прислал, да и для тетушек пальцем о палец не ударил!»

Скарлетт подготовилась к сражению. Тетушки до смерти боятся своего отца, ну да она не такая трусиха. Страшное одиночество, которое испытала она в Атланте, в Чарльстоне, сделало ее пугливой, осторожной, угодливой. Но теперь она вновь хозяйка своей судьбы и чувствует, как в ней закипает энергия. И никому – ни богу, ни черту – не позволит она становиться у нее на пути. Ретт любит ее, она царица мира.

С хладнокровной решимостью она сняла шляпу и меховую пелерину, скинув их на стоявшую в прихожей тумбу с мраморным постаментом. И начала стягивать лайковые, цвета зеленого яблока перчатки. Она чувствовала, что тетушки глаз с нее не сводят. Хватит им глазеть на нее. Все равно она рада, что вместо унылых одеяний, которые она носила в Чарльстоне, на ней ее клетчатый зелено-коричневый дорожный костюм. Она распушила бант из темно-зеленой тафты, так хорошо оттенявший ее лучистые глаза. Когда перчатки последовали за шляпой и пелериной, она указала на них взглядом:

– Пэнси, возьми эти вещи и отнеси их наверх, в спальню, которая тебе покажется самой уютной. И хватит жаться в углу – никто тебя не съест.

– Скарлетт, но нельзя же…

– Надо же подождать…

Тетушки заламывали руки.

– Если дедушка так неприветлив, что не желает встретить нас, мы можем устроиться и сами. Да чтоб мне пропасть, тетя Евлалия! Вы выросли здесь, вы и тетя Полин, неужели же вы не чувствуете себя здесь как дома!

Речи, да и поступки Скарлетт могли показаться очень смелыми, но когда откуда-то из недр дома басистый голос прогремел: «Джером!» – Скарлетт почувствовала, что ладони у нее стали влажными. У дедушки, как она внезапно вспомнила, глаза словно пронзали тебя насквозь, и хотелось бежать куда глаза глядят, только бы не встречаться с ним взглядом.

Внушительного вида чернокожий слуга, впустивший их в дом, сейчас жестами приглашал их проследовать в дверь, открытую в глубине прихожей. Скарлетт пропустила вперед Евлалию и Полин. Спальней служила обширная, с высоким потолком, комната, когда-то бывшая гостиной. В ней теснились все диваны, кресла и столы из прежней гостиной, а вдобавок стояла массивная кровать с позолоченными орлами на столбах. В углу комнаты располагался французский флаг и стоял портновский манекен без головы, но в мундире с золотыми эполетами, принадлежавшем Пьеру Робийяру в бытность его в молодые годы офицером наполеоновской армии, и с медалью. Сейчас бывший офицер был стариком, который сидел в постели, опираясь на гору громадных подушек, и сердито глядел на посетителей.

Господи, как же он высох! Был таким крупным мужчиной, а сейчас его и не видно в такой громадной постели – одна кожа да кости.

– Привет, дедушка! – сказала Скарлетт. – Приехала повидать вас в ваш день рождения. Я Скарлетт, дочка Эллин.

– Я еще не потерял памяти, – отвечал старик. Его твердый звучный голос не вязался со старческой хрупкостью тела. – Но твоя память, видно, изменяет тебе. Молодые люди в этом доме говорят лишь тогда, когда к ним обращаются.

Скарлетт прикусила язык и замолчала. «Да что я, маленькая, что ли, чтоб со мной так разговаривать! Пусть скажет спасибо, что к нему вообще приехали! Неудивительно, что мама была так счастлива, когда папа увез ее отсюда!»

– Et vous, les filles? Qu’est-ce-que vous vouller, cette dois?[15] – проворчал Пьер Робийяр, обращаясь к дочерям.

Евлалия и Полин ринулись к кровати и наперебой заверещали.

«Вот несчастье-то! Они говорят по-французски! Куда я попала? – Скарлетт опустилась на обитый золотой парчой диван, мечтая очутиться где угодно, только бы не здесь. – Пусть Ретт поскорее заберет меня отсюда, не то я с ума сойду!»

На улице смеркалось, и в углах комнаты притаился мрак. Безголовый солдат в мундире, казалось, вот-вот сделает шаг к ней. У Скарлетт по спине побежали мурашки, но она приказала себе не глупить. И все же она обрадовалась, когда Джером вместе с крепкой чернокожей служанкой внесли лампу. Пока горничная задергивала шторы, Джером зажигал газовые лампы, висевшие на каждой стене. Он вежливо попросил Скарлетт немного подвинуться, чтоб он мог пройти за диван. Встав, она увидела взгляд деда, устремленный на нее, и отвернулась. Она стояла теперь перед большой картиной в затейливой позолоченной раме. Джером зажег одну лампу, затем другую, и картина ожила.

Это был портрет ее бабушки. Скарлетт сразу же узнала ее, вспомнив портрет в Таре. Но этот портрет был совсем другим. Темные волосы Соланж Робийяр здесь не были забраны в высокую прическу. Вместо этого они теплым облаком окутывали ее плечи и голые руки, ниспадали до самых локтей, сдерживаемые лишь ниткой сверкающих жемчужин. Гордый тонкий нос был все тем же, но на губах вместо презрительной усмешки пряталась улыбка, а темные глаза с чуть приподнятыми уголками глядели на Скарлетт с насмешливой доверительностью, дразня и притягивая, как притягивали они каждого, кто ее знал. На этом портрете она была моложе, но уже не девочка, а женщина. Соблазнительные круглые груди, полуобнаженные на портрете в Таре, здесь были прикрыты белым шелком. Но тонкая материя не могла скрыть сияния белоснежной плоти и розовых сосков. «Нет, бабушка Робийяр определенно не выглядит на этом портрете настоящей леди», – подумала Скарлетт с привычным, с детства внушенным ей неодобрением. И невольно вспомнила себя в объятиях Ретта, вспомнила неистовую жажду его прикосновений. «Бабушка, наверное, тоже испытала эту жажду, эту страсть, это видно по ее глазам и улыбке. Значит, то, что я чувствовала, не может быть дурным. Или все-таки это дурно?» Неужели тайное бесстыдство свое она унаследовала от этой женщины, улыбавшейся ей сейчас с портрета? И Скарлетт как завороженная все глядела и глядела на висевший высоко на стене портрет.

– Скарлетт, – шепнула ей на ухо Полин, – теперь Pére[16] хочет, чтобы мы ушли. Пожелай ему только спокойной ночи и следуй за мной.

Ужин был скудным. Как посчитала Скарлетт, им бы не насытилась и птичка в ярком оперенье – одна из тех, что украшали собой тарелки.

– Это потому, что кухарка готовится к папиному дню рождения, – шепотом пояснила Евлалия.

– За четыре дня готовится! – громко возмутилась Скарлетт. – Если только следит, как подрастает предназначенная к празднику курица!

«Господи боже, – недовольно подумала она, – если так дело пойдет, то к четвергу я высохну, как сам дедушка Робийяр!» И когда дом затих, она тихонько спустилась на кухню и досыта наелась кукурузным хлебом и сливками из кладовки. Пусть теперь прислуга немного поголодает, подумала она, довольная тем, что подозрения ее оказались верны: Пьер Робийяр мог рассчитывать на верность полуголодных дочерей, но преданность слуг необходимо основательно подпитывать.

На следующее утро она приказала Джерому подать ей яичницу с беконом и печенья.

– Там на кухне много всего, я видела, – прибавила она.

После чего получила заказанную еду. Это подняло ей настроение и заставило простить себе вчерашнюю чрезмерную покладистость. «Уступать не в моем характере, – думала она. – Тетя Евлалия и тетя Полин могут сколько угодно трепетать перед своим папашей, но это еще не причина, чтобы я дала себя запугать. Теперь с этим покончено!»

И все же она была рада, что объясняться приходилось со слугами, а не с самим дедом. Она видела, что Джером дуется, и это щекотало самолюбие. Ей давно уже не приходилось никого ставить на место, а ведь так приятно одерживать верх.

– Другие леди тоже будут есть яичницу, – сказала она Джерому. – И принеси еще масла к печеньям.

Джером удалился доложить о происшествии прочим слугам. Требовательность Скарлетт оскорбляла их всех. И не потому, что добавляла им работы, – в конце концов, Скарлетт просила лишь то, что постоянно ели на завтрак сами слуги. Но Джерома настораживали ее молодость и энергия. Резким диссонансом ворвалась она в приглушенную атмосферу этого святилища. Слугам оставалось лишь надеяться, что она скоро отбудет, не произведя в доме чересчур больших разрушений.

После завтрака Евлалия и Полин провели ее по всему дому, увлеченно рассказывая о том, какие балы и приемы бывали здесь в их молодые годы, постоянно поправляя друг друга и споря о мелочах, давно уже не имеющих ни малейшего значения. Скарлетт надолго застыла перед портретом трех девочек, стараясь отыскать зрелые черты своей матери в пухлой мордашке изображенного на портрете пятилетнего ребенка. В Чарльстоне, вращаясь в обществе, где все были так или иначе в родстве друг с другом и образовывали как бы мешанину родов, она нередко чувствовала себя чужой. Приятным разнообразием поэтому было очутиться в доме, где родилась и выросла ее мать, городе, где и она сама была неотъемлемой частью этой мешанины родов.

– У вас наверняка полно родни в Саванне, – сказала она тетушкам. – Расскажите мне о них все-все! А можно мне с ними познакомиться? Это ведь и моя родня тоже.

Полин и Евлалия несколько смутились. Раньше здесь жили Прюдомы, родственники по материнской линии. Но теперь из них в Саванне остался лишь один глубокий старик, муж маминой покойной сестры. Остальные давным-давно перебрались в Новый Орлеан.

– В Новом Орлеане все говорят по-французски. Что же касается Робийяров, тут они – единственные, – объяснила Полин. – У Pére было когда-то много двоюродных сестер и братьев тоже, целых двое, но во Франции, а в Америку из них из всех переехал лишь он один.

Тут вмешалась Евлалия:

– Но у нас, Скарлетт, очень, очень много друзей в Саванне. И разумеется, ты можешь с ними познакомиться. Если Pére не захочет, чтобы сегодняшний день мы провели с ним, сестра и я собираемся отправиться с визитами – оставим карточки.

– Но к трем часам я должна быть дома! – тут же предупредила Скарлетт.

Не хватало еще, чтобы, когда приедет Ретт, ее не оказалось или чтобы она была не в лучшем виде! Перед приходом поезда из Чарльстона у нее должно остаться время и помыться, и переодеться.

Но Ретт не приехал, и, когда она покинула свою не без умысла выбранную скамейку в аккуратно подстриженном и ухоженном садике за домом, ее била холодная дрожь. Сопровождать тетушек на музыкальный вечер, куда они были приглашены, она отказалась. Если это будет то же самое, что и унылые воспоминания каких-то старух, которых они навещали утром, она просто не выдержит. Однако десяти минут лицезрения сердитого лица деда перед ужином ей хватило, чтобы переменить решение.

Все будет лучше, чем оставаться наедине со стариком Робийяром.

Сестры Телфер, Мэри и Маргарет, были общепризнанными хранительницами культурных традиций Саванны, а их музыкальный вечер совершенно не похож на вечера, которые Скарлетт посещала раньше. Обычно на подобных вечерах дамы пели, демонстрируя свои «таланты», а другие дамы аккомпанировали им на фортепьяно. Обычно от дамы требовалось умение немного петь, немного играть, пописывать маслом или акварелью, а также вышивать. В доме Телферов на Сент-Джеймс-сквер уровень был значительно выше. Элегантная двойная гостиная вмещала в одной из своих половин ряды позолоченных кресел, а в другой возле стены в углу стояли шесть стульев с пюпитрами, что предвещало настоящий концерт. Скарлетт взяла на заметку все эти детали. В доме Батлеров в двойной гостиной тоже легко это устроить, и тогда вечера их будут совершенно оригинальными, а она мгновенно прославится как хозяйка самого элегантного салона. К тому же она будет помоложе, чем эти старухи Телфер, и не так ужасно одета, как они или эти безвкусные молодые дамы. Почему на Юге повсеместно принято бедно одеваться, носить латаное-перелатаное и тем доказывать свою респектабельность?

На струнном квартете она заскучала и не могла дождаться, когда замолкнет арфа. Пение же ей понравилось, хотя об опере она и слыхом не слыхивала, но хорошо уж было то, что с девушкой пел мужчина, а не, как обычно, другая девушка. После пения на иностранных языках они перешли к песням, которые были знакомы Скарлетт. Мужчина спел меланхолический «Прекрасный сон» и бодрую «Вернись в Эрин, милашка». Она вынуждена была признать, что звучали они лучше, чем когда их пел в подпитии Джералд О’Хара.

Интересно, как вел бы себя здесь папа? Скарлетт чуть было громко не захихикала. Наверное, подпевал бы певцам, вдобавок втихомолку потягивая из фляжки. А потом попросил бы, чтобы исполнили «В коляске с верхом откидным». Как она попросила Ретта…

И все исчезло – и гостиная, и приглашенные, и музыка; она слышала лишь голос Ретта, гулко отдававшийся от днища яхты, чувствовала его руки, обнимавшие ее, тепло его тела. «Нет, он не может обойтись без меня. На этот раз он приедет ко мне. Я свое возьму».

Скарлетт не чувствовала, что во время трогательного исполнения песни «Серебряные нити и золото волос» она улыбается.

На другой день она отправила телеграмму дяде Генри, в которой сообщила свой адрес в Саванне. Поколебавшись, она добавила в телеграмму вопрос: перевел ли Ретт какие-нибудь деньги для нее?

Что, если Ретт опять хитрит и перестал слать деньги на содержание дома на Персиковой улице? Нет, он, конечно, так себя не поведет. Напротив. Из записки следовало, что он пришлет полмиллиона.

Не может это быть правдой. Он нарочно писал и говорил обидные слова. «Как опиум» и все такое. Он без нее не может. Он вернется за ней. Для него поступиться своей гордостью труднее, чем для прочих, и все же он вернется. Будет вынужден вернуться. Не сможет без нее. Особенно после того, что было на берегу.

Скарлетт почувствовала, как накатывает волна истомы. С трудом опомнилась, встряхнулась. Заплатила за телеграмму и внимательно выслушала объяснения телеграфиста, как пройти к монастырю Сестер благодати. И припустила таким быстрым шагом, что Пэнси пришлось чуть ли не бегом поспевать за ней. Поджидая Ретта, ей предстояло разыскать мать настоятельницу Кэррин и, как и предложил Ретт, заставить ее поговорить с епископом.

Монастырь Сестер благодати в Саванне представлял собой большое здание с крестом на обычно закрытых дверях, окруженное высокой чугунной оградой с воротами, также закрытыми и также украшенными крестами. Тут Скарлетт умерила свой быстрый шаг, а затем и вовсе остановилась. Монастырь был совершенно не похож на чарльстонский – красивое кирпичное здание.

– Это вы вовнутрь войдете, мисс Скарлетт? – Голос у Пэнси слегка дрожал. – Я лучше тут побуду, я-то ведь баптистка!

– Не баптистка ты, а глупая гусыня! – Робость Пэнси ей самой прибавила бесстрашия. – Это не церковь, а просто дом, где живут добрые леди, такие как мисс Кэррин.

Едва она дотронулась до ворот, они открылись.

Да, отвечала пожилая монахиня, распахнувшая перед ней дверь, когда Скарлетт позвонила в колокольчик, мать настоятельница Чарльстонского монастыря находится здесь. Нет, просить ее тут же принять миссис Батлер она не может – идет совещание. Нет, как долго оно продлится, она не знает и не знает, сможет ли мать настоятельница поговорить с миссис Батлер, когда совещание окончится. Не хочет ли миссис Батлер осмотреть монастырскую школу. Монастырь ею очень гордится. Или же можно поглядеть строящийся собор, это легко устроить. А потом, если совещание к тому времени окончится, дать знать настоятельнице.

Скарлетт выдавила из себя улыбку. Уж меньше всего она расположена восхищаться монастырскими воспитанницами, сердито подумала она. Да и глядеть на церковь не лучше. Она совсем собралась ответить, что просто зайдет попозже, но слова монахини вдруг зародили в ней идею. Итак, они строят собор?

Строительство стоит немалых денег. Возможно, поэтому ее предложение о выкупе принадлежавшей Кэррин части Тары найдет здесь, как и предсказывал Ретт, больший отклик, чем это было в Чарльстоне. Ведь, в конце концов, Тара – это достояние всей Джорджии и епископ Джорджии в ней заинтересован. А что, если предложить пожертвовать новому собору витраж в качестве дара от Кэррин? Витраж стоит намного дороже, чем доля Кэррин в Таре, а она ясно даст понять, что речь идет не о дополнительном пожертвовании, а об обмене. Епископа она убедит, и тот даст распоряжение матери настоятельнице.

Улыбка Скарлетт стала шире, приветливее.

– Для меня большая честь осмотреть собор, святая сестра, если, конечно, это не чересчур хлопотно для вас!

Пэнси разинула рот, когда, поглядев вверх, увидела двойные башни прекрасной готической архитектуры. На лесах, окружавших почти достроенные башни, копошились рабочие, снизу выглядевшие маленькими и ловкими, как зверьки, – настоящие белки в сросшихся деревьях. Но Скарлетт не интересовало происходившее наверху. Сердце ее забилось от такой понятной мерной сумятицы вокруг – от звуков молотков, визга пил и в особенности от знакомого смолистого запаха свежего дерева. Ох как же она соскучилась по лесопилке, по штабелям бревен. Руки сами тянулись к свежим доскам, жаждали дела, дела практического, важного, жаждали управлять, а не принимать чайные чашечки из рук вылинявших и хрупких старых дам.

Скарлетт не слышала ни единого слова из красочных пояснений сопровождавшего ее молодого священника. Она даже не замечала, с каким восхищением поглядывают на нее исподтишка коренастые рабочие, сторонившиеся, чтобы дать им дорогу. Слушать или замечать чьи-то взгляды ей было некогда. Откуда такие прекрасные стройные стволы? Лучшей ядровой сосны она и не видала. Интересно, где эта лесопилка, какие пилы там используются, на чем они работают… Эх, если б она была мужчиной! Тогда бы можно было задавать вопросы и вместо собора попросить показать лесопилку. Скарлетт поворошила ногой свежую стружку, вдыхая острый бодрящий аромат.

– К обеду я должен вернуться в школу, – извиняющимся тоном сказал священник.

– Конечно, отец, я готова идти обратно.

Идти не хотелось, но что тут скажешь? И Скарлетт вслед за священником вышла из собора.

– Извините, святой отец… – Обратившийся с этими словами к священнику был огромного роста краснолицый детина в красной испачканной известкой рубахе. Рядом с ним священник выглядел очень бледным и маленьким. – Не могли бы вы освятить нашу работу, святой отец? Мы сейчас только над часовней свод возвели.

Говорит совсем как папа, с густым ирландским акцентом. Вместе с группой рабочих Скарлетт тоже испросила благословения священника. Глаза саднило от острого запаха свежей древесины, и мысль об отце легко вызывала слезы, которые она сморгнула.

«Я повидаю папиных братьев, – решила она. – Пусть им будет хоть сто лет – не важно. Папе было бы приятно знать, что я хотя бы поприветствовала их».

Вместе со священником она вернулась в монастырь, где выслушала новый хладнокровный отказ допустить ее к матери настоятельнице.

Скарлетт сдержалась и не выказала негодования, но глаза ее подозрительно сверкали.

– Скажите ей, что после обеда я опять приду, – сказала она.

Когда высокие чугунные ворота захлопнулись за ней, Скарлетт услыхала перезвон колоколов церкви, расположенной неподалеку.

– Вот несчастье! – воскликнула Скарлетт.

Она опаздывала к обеду.

Глава 34

Едва открыв дверь розового дома, Скарлетт почувствовала аромат жареной курицы.

– Возьми-ка это все, – приказала она Пэнси, с рекордной скоростью скидывая пелерину, шляпу и перчатки.

Она очень проголодалась.

Но когда она вошла в столовую, на нее тут же обратились огромные печальные глаза Евлалии.

– Pére хочет видеть тебя, Скарлетт!

– А подождать, пока я пообедаю, это не может?

– Он сказал – немедленно, как только вернешься.

Скарлетт выхватила из хлебной корзинки дымящийся рогалик, в сердцах вонзила в него зубы, потом резко повернулась на каблуках. Ничего, она доест его на ходу!

Старик хмуро поднял взгляд от подноса, принесенного ему прямо в его широкую постель. На тарелке, как углядела Скарлетт, было лишь картофельное пюре и горка сырой моркови.

Господи! Неудивительно, что он такой свирепый. Картофельное пюре даже не сдобрено маслом. И беззубому старику можно готовить повкуснее.

– Я не терплю, когда в моем доме нарушают распорядок, – произнес старик.

– Простите, дедушка!

– Дисциплина – вот чем была сильна великая армия императора; без дисциплины наступает хаос!

Сказано это было голосом низким, звучным и грозным. Но Скарлетт видела, как под ночной рубашкой сурового полотна выступают старческие худые ключицы, и не испытывала страха.

– Я же извинилась! Могу я идти? Я очень проголодалась.

– Не дерзи, девочка!

– Разве говорить о том, что проголодалась, значит дерзить? Если у вас нет аппетита, из этого не следует, что и у остальных его не должно быть.

Пьер Робийяр сердито оттолкнул от себя поднос.

– Свиное месиво! – буркнул он.

Скарлетт направилась к двери.

– Я еще не отпускал тебя!

Она чувствовала, как бурчит у нее в животе. Рогалики, наверное, совсем уже остыли, а курица, если вспомнить аппетит тетушки Евлалии, вообще могла исчезнуть.

– Да чтоб мне пропасть, дедушка, я ведь не под ружьем в вашем батальоне. И меня вам не запугать, как запугали вы тетушек! Что вы сделаете со мной? Расстреляете за дезертирство? Хотите голодать – голодайте, это ваше дело, а я хочу есть и собираюсь пойти ухватить то, что осталось от обеда!

Она уже выходила из комнаты, когда ее заставил обернуться странный, похожий на кашель звук. «Господи боже, уж не удар ли с ним! Не дай мне стать причиной его смерти!»

Пьер Робийяр смеялся.

Скарлетт подбоченилась и бросила на него злобный взгляд – так напугать ее!

Костлявой рукой с длинными пальцами он махнул ей.

– Иди! – проговорил он. – Ешь!

И все продолжал смеяться.

– Что произошло? – спросила Полин.

– Но криков не было, правда, Скарлетт? – сказала Евлалия.

Они сидели за столом в ожидании десерта. Обед был съеден.

– Ничего не произошло, – сквозь зубы бросила Скарлетт.

Схватив со стола серебряный колокольчик, она яростно тряхнула им. Едва в столовой появилась дородная чернокожая служанка с двумя тарелочками пудинга в руках, как Скарлетт тут же направилась к ней. Положив руки ей на плечи, она развернула ее лицом к двери.

– А теперь иди-ка, – сказала она. – А когда я говорю «иди», то это и значит «иди», а «не плетись нога за ногу». Иди вниз на кухню и принеси мне мой обед. Побольше, погорячее и как можно скорее. Мне наплевать, кто из вас собирался его съесть, но придется вам ограничиться спинкой и крылышками. А мне принеси ножку, грудку, картошку с подливкой и этих чудесных горячих рогаликов, а к ним растопленного масла. Ступай!

Она плюхнулась на свое место, готовая сцепиться с тетушками, если те скажут хоть слово. Но в комнате, пока не принесли обед, царило молчание.

Полин потерпела, пока Скарлетт не утолила несколько свой голод, а потом осторожно осведомилась:

– Что сказал тебе Pére?

Скарлетт вытерла рот салфеткой.

– Он собирался задираться, как привык это делать с вами и тетушкой Лали, но я ему объяснила, что к чему. И это его очень рассмешило.

Пораженные сестры обменялись взглядами. Скарлетт ухмыльнулась и зачерпнула еще одну ложку подливки к оставшейся картошке. Ну и глупые же гусыни ее тетушки! Как будто не знают, что таким задирам, как их отец, надо уметь давать отпор, чтобы те на голову не сели!

Скарлетт не приходило в голову, что ее умение давать отпор задирам объяснялось тем, что она и сама была порядочной задирой и что смех деда был признанием этого факта, признанием сходства их натур.

Когда принесли десерт, розетки с тапиокой словно бы увеличились в размере. Евлалия благодарно улыбнулась племяннице.

– Мы с сестрой как раз говорили, что очень рады очутиться с тобой в нашем старом доме, Скарлетт. Саванна – чудесный городок, не правда ли? Ты видела фонтан на Чиппева-сквер? А театр видела? Театр почти такой же старый, как и в Чарльстоне. Из окон классной комнаты мы всегда глядели на артистов. Помнишь, сестрица?

Полин помнила. Помнила она и то, что Скарлетт не сказала, куда уходила и где провела утро. Когда Скарлетт поделилась тем, что побывала в соборе, Полин приложила палец к губам. К несчастью, Pére, объяснила она, совершенно не приемлет католицизма. Это каким-то образом связано с французской историей, она только не помнит, каким именно, но на католиков он имеет большой зуб. Вот почему они с Евлалией всегда выезжают в Саванну после службы в Чарльстоне, а в субботу едут в Чарльстон, чтобы поспеть в церковь. В этом году все еще осложняется ранней Пасхой, и Страстную среду они проведут в Саванне. Разумеется, им надо будет посетить службу; и из дому придется выйти пораньше, проскользнуть незамеченными. Но как скрыть от отца по возвращении следы пепла на лбу?

– Умыться, – нетерпеливо прервала ее Скарлетт, обнаруживая как свое безразличие, так и слишком недавнее возвращение в лоно Церкви. – Мне надо идти, – торопливо сказала она. – Я… я хочу встретиться с дядьями и тетками О’Хара.

Ставить кого-нибудь в известность о своих притязаниях на монастырскую долю Тары она не собиралась. В особенности это касалось тетушек – ведь они такие болтушки. С них станется даже написать об этом Сьюлин. Она ласково улыбнулась:

– А когда мы завтра отправляемся в церковь?

Не забыть ввернуть это в разговоре с матерью настоятельницей. А про то, что о Страстной неделе она и не помышляла, можно и не говорить.

Какая досада, что четки она забыла в Чарльстоне. О, да она может купить новые в лавке О’Хара. Помнится, там у них есть все – от шляп до плугов.

– Мисс Скарлетт, ну когда же мы поедем домой в Атланту? Мне так плохо у вашего дедушки на кухне с этими его слугами! Они все жутко старые. И ботинки мои вот-вот прохудятся, столько мы здесь ходим взад-вперед… Когда же мы вернемся домой, у нас там такие экипажи ладные!

– Прекрати это вечное нытье, Пэнси! Поедем тогда, когда я скажу, и туда, куда я скажу!

Однако настоящего раздражения в ответе Скарлетт не было, потому что она все старалась вспомнить, где находится лавка ее дядьев О’Хара, и все не могла это вспомнить. «Должно быть, я заразилась старческой забывчивостью, – думала она. – Пэнси отчасти права, все, кого я знаю в Саванне, люди пожилые: дедушка, тетя Евлалия, тетя Полин и все их друзья. А папины братья еще того старше. Я только поприветствую их, вытерплю эти ужасные прикосновения старческих сухих губ к моей щеке, куплю четки и откланяюсь. Видеть их жен у меня нет настоящей охоты. Если б они хотели повидаться со мной, они бы уже объявились за все эти годы. А я, судя по всему, могла десять раз умереть и быть похоронена, а они бы даже не прислали записочки со словами соболезнования моим мужу и детям! Такое отношение к кровным родственникам могло, полагаю, передаться и мне. Может быть, я и вообще забуду к ним заглянуть. После того как они так меня третировали, они не заслуживают никаких моих визитов!» Так думала Скарлетт, совершенно упуская из виду письма из Саванны, на которые она не удосуживалась отвечать, пока в конце концов они не перестали приходить.

Она была готова опять отправить в небытие братьев своего отца вместе с их женами. Занимали ее лишь две задачи – получить Тару и взять верх над Реттом. Не важно, что задачи эти противоречили одна другой, – она найдет способ уничтожить противоречие. Но это потребует серьезного обдумывания и всего оставшегося времени. И не станет она разыскивать эту невесть куда запропастившуюся затхлую лавку. «Ведь мне еще предстоит поймать мать настоятельницу и епископа. Ах, какая жалость, что забыла в Чарльстоне эти четки!» Она быстро скользнула взглядом по противоположной стороне Бротон-стрит, основной торговой улице Саванны. Наверняка где-то здесь поблизости должна быть лавка ювелира!

В глаза ей бросилась яркая позолота надписи «О’Хара» над пятью сверкающими витринами на фасаде почти напротив нее. «Бог мой, они здорово преуспели с того времени, как я была здесь в последний раз! – подумала Скарлетт. – Никаких следов затхлости!»

– Пойдем! – приказала она Пэнси и нырнула в круговерть сновавших туда-сюда фургонов, двуколок, тележек, которыми полнилась эта деловая улица.

Лавка О’Хара пахла свежей краской, а вовсе не застарелой пылью, а кусок зеленой ткани за прилавком золотыми буквами объяснял причину: «ПРАЗДНИЧНОЕ ОТКРЫТИЕ». Скарлетт с завистью огляделась вокруг. Помещение более чем в два раза превосходило ее лавку в Атланте, и можно было заметить, что ассортимент также новее и разнообразнее. Полки до самого потолка были заполнены ящиками и рулонами ярких тканей с аккуратными этикетками; на полу, вокруг пузатой печки, рядами выстроились бочонки с мукой, на высоком прилавке входившего манили огромные стеклянные банки конфет. Дядья ее, несомненно, поднялись вверх по общественной лестнице. Лавка, которую она помнила по 1861 году, находилась не в центральной людной части Бротон-стрит и была даже темнее и захламленнее ее собственной лавки в Атланте. Интересно, во сколько обошлась им такая впечатляющая реконструкция. Она могла бы учесть их опыт.

Быстрым шагом она приблизилась к прилавку.

– Я хотела бы видеть мистера О’Хара, если разрешите, – обратилась она к высокому мужчине в фартуке, отмерявшему ламповое масло в стеклянную бутыль посетителя.

– Минуточку, если вам будет угодно подождать, мэм, – не поднимая глаз, ответил мужчина.

В речи его чувствовался еле заметный ирландский акцент.

«Это разумно, – решила Скарлетт, – нанимать ирландцев в лавку, владелец которой – ирландец». Пока мужчина заворачивал бутыль с маслом в оберточную бумагу и давал сдачу, она разглядывала этикетки на коробках. Хм, надо бы и ей рассортировать перчатки не по цвету, а по размеру. Цвет и так можно мгновенно определить, а рыться в коробке с черными перчатками, выискивая нужный номер, очень неудобно! Почему она раньше об этом не подумала?

Человеку за прилавком пришлось дважды обратиться к ней, прежде чем она услыхала:

– Я и есть мистер О’Хара. Чем могу служить?

О нет, видимо, это все же чужой магазин! Дядья ее как были, так и есть на прежнем месте. Скарлетт торопливо принялась объяснять свою ошибку. Она разыскивала старого мистера О’Хара, мистера Эндрю или мистера Джеймса.

– Не скажете, где их магазин?

– Но это и есть их магазин. Я их племянник.

– О… О боже! Значит, вы мой кузен. Я Кэти-Скарлетт, дочь Джералда. Из Атланты.

Скарлетт протянула ему руки. Кузен! Большой, сильный и вовсе не старый! Собственный ее кузен! Ей казалось, что она получила неожиданный подарок.

– А я Джейми, – со смехом отозвался кузен и взял обе ее руки в свои. – Джейми О’Хара к вашим услугам, Скарлетт О’Хара! Ну и сюрприз для замороченного торговца! Прекрасная, как утренняя заря, и нежданно-негаданно, как звезда с небес! Расскажите, как же вы подгадали к самому торжественному открытию? Пойдемте, я принесу вам стул.

Скарлетт позабыла о четках, которые собиралась купить. Позабыла она и о матери настоятельнице. И о Пэнси, которая прикорнула в уголке на низкой табуретке и тут же заснула, положив голову на аккуратно сложенные лошадиные попоны.

Вернувшись из задней комнаты со стулом для Скарлетт, Джейми О’Хара сквозь зубы пробормотал что-то невнятное: в лавке уже ждали его четыре посетителя. В последовавшие затем полчаса количество посетителей все увеличивалось, так что перемолвиться со Скарлетт хоть словом у него не было никакой возможности. Время от времени он кидал на нее извиняющийся взгляд, но она улыбалась и успокаивающе качала головой. Извиняться не стоило. Ей было только приятно находиться здесь, в теплом магазине, где дело поставлено с толком и чувствуется достаток, наблюдать, как ловко и умело управляется с посетителями ее недавно обретенный кузен.

Наконец из всех посетителей в лавке остались только какая-то матрона с тремя дочерьми, рывшимися в четырех коробках с кружевами.

– Я стану сыпать словами быстро, как только можно, пока есть время, – сказал Джейми. – Дядя Джеймс будет счастлив видеть вас, Кэти-Скарлетт. Он стар, но еще бодр. Он бывает здесь каждый день до обеда. Вы, наверное, не знаете, что жена его умерла, царствие ей небесное, и жена дяди Эндрю также. Горе подкосило дядю Эндрю, и через месяц и он последовал за ней. Дай Бог им райского блаженства в сонме ангелов небесных! Дядя Джеймс живет со мной, моей женой и детьми. Это недалеко отсюда. Хотите выпить с нами сегодня чашечку чая и повидаться со всеми? Скоро сюда вернется сын мой Дэниел, я отправил его с поручениями, тогда я смогу отвести вас к себе. Сегодня мы празднуем еще и день рождения моей дочери Патриции. Все будут в сборе.

Скарлетт ответила, что с радостью выпьет с ними чаю. Затем она скинула шляпу и пелерину и направилась к дамам, выбиравшим кружева. Не только один О’Хара умеет быть любезным хозяином. Кроме того, она была слишком взбудоражена и не могла усидеть на месте. День рождения дочери ее кузена. «Прикинем: видимо, он старший из всех моих кузенов». Хотя Скарлетт выросла в стороне от обычного многоярусного переплетения южного родства, она все же была южанкой и могла в точности припомнить всех своих родичей вплоть до десятого колена. Наблюдать за работой Джейми в лавке ей еще и потому доставляло такое удовольствие, что Джейми служил точь-в-точь живым подтверждением рассказов отца. У него были темные вьющиеся волосы и синие глаза всех О’Хара. На круглом румяном лице выделялись полные губы и короткий нос. И самое главное, он был крупным мужчиной – высоким и широкогрудым, с сильными и крепкими, как стволы деревьев, ногами, способными устоять на любом ветру. Словом, вид внушительный. «Ваш папа из всего выводка единственный ростом не вышел, – говорил обычно Джералд, ничуть не стыдясь собственного недостатка и переполненный гордостью за братьев. – Восемь детей было у матери, и все сыновья, а я последыш и единственный не как гора». Скарлетт хотела понять, кто же из этих братьев отца стал отцом Джейми. Не важно, за чаем она это разузнает. Да нет. Какой чай! Будет вечеринка по случаю дня рождения! День рождения в доме старшего из ее кузенов!

Глава 35

Скарлетт исподтишка, с осторожным любопытством поглядывала на своего кузена Джейми. На ярком дневном уличном свете видны стали его морщины и мешки под глазами, дотоле скрытые полумраком лавки. Теперь это был мужчина средних лет, склонный к полноте и рыхлый. Она почему-то думала, что, будучи ее кузеном, он должен быть и ее ровесником. Когда вернулся его сын, она поразилась, увидев перед собой не мальчика на посылках, а взрослого мужчину. И мужчину к тому же огненно-рыжего. Привыкнуть к этому было непросто.

Как к виду Джейми на улице. Он… нет, джентльменом он не был. Скарлетт не могла бы определить, что именно давало ей уверенность в том, но это было ясно как божий день. Был какой-то порок в его одежде – в сюртуке, темно-синем и все же недостаточно темном, чересчур узком в плечах и груди и мешковатом в других местах. Одежда Ретта была всегда сшита превосходно и, Скарлетт знала это, всегда являлась результатом его взыскательной требовательности и стремления к совершенству. Она не ожидала, что Джейми будет одет, как Ретт, никто из тех, кого она знала, не одевался так хорошо, как Ретт. Но все же Джейми мог бы что-нибудь придумать из того, что обычно придумывают мужчины, чтобы не выглядеть таким… таким вульгарным. Джералд О’Хара в костюме, даже поношенном или помятом, всегда выглядел джентльменом. Скарлетт не приходило в голову, что в преображении ее отца в джентльмена-плантатора основополагающую роль сыграли авторитет и неукоснительное влияние матери. Она понимала лишь, что радость от встречи с кузеном теперь значительно поблекла. «Что ж, я ведь собираюсь только выпить чаю, съесть кусок пирога, а потом можно и откланяться». И она лучезарно улыбнулась Джейми:

– Я так разволновалась, предвкушая встречу с вашей семьей, что у меня совсем ум за разум зашел, Джейми! Я должна была купить подарок ко дню рождения вашей дочери.

– Но разве я не дарю ей прекрасный подарок, ведя вас под руку к нам домой, Кэти-Скарлетт?

«В глазах у него озорной огонек, совсем как у папы, – подумала Скарлетт, – и такой же смешной акцент. Если б только не этот котелок! Ведь котелки уже давно не носят!»

– Мы пройдем мимо дома вашего дедушки, – сказал Джейми, заронив этими словами ужас в сердце Скарлетт.

Что, если их увидят тетушки? Ведь тогда, наверное, придется их познакомить. Они и так всегда считали, что мама допустила мезальянс, а появление Джейми будет тому лишним доказательством. Что это он там говорит? Надо прислушаться.

– …и оставьте там вашу служанку. Она у нас будет плохо чувствовать себя. Ведь мы не держим прислуги.

«Не держат прислуги! Господи боже! Прислугу все держат, все без исключения! Где они живут? Снимают квартиру? – Скарлетт решительно выдвинула челюсть. – Это родной сын папиного брата, а дядя Джейми – это папин брат. Я не стану оскорблять память папы, боясь выпить чашку чая в их обществе, будь они даже крысами из подполья!»

– Пэнси, – обратилась она к служанке, – мы будем проходить дом, и ты дальше не пойдешь. И скажешь, что я вернусь прямо оттуда, никуда не заходя. Вы проводите меня, Джейми, хорошо?

Ей хватило смелости не убояться крыс из подполья, но рискнуть своей репутацией, появившись одной на улице, она все же не пожелала. Одинокие прогулки – это не для леди.

К великому облегчению Скарлетт, они прошли мимо дома деда сзади, а не со стороны сквера, где под тенью деревьев так любили «для моциона» прогуливаться тетушки. Пэнси охотно шмыгнула через калитку в сад, зевая в предвкушении так долго чаемого ею сна. Скарлетт пыталась подавить в себе беспокойство. Она уже слышала жалобы Джерома ее тетушкам на то, каким нехорошим становится теперь их соседство. Всего в нескольких кварталах от дома, к востоку, старинные красивые дома уступают место притонам моряков, то и дело наезжающих в Саванну с ее оживленным портом, и пристанищем иммигрантов, которых привозят сюда корабли. В большинстве своем иммигранты эти, если верить этому вылощенному черному снобу, были «немытыми ирландцами».

Но Джейми провел ее вперед, и она тихонько с облегчением вздохнула. А вскоре они свернули на красивую ухоженную улицу, носившую название Саут-Брод, и Джейми объявил: «Вот мы и пришли», остановившись перед высоким кирпичным, внушительного вида домом.

– Как мило! – воскликнула Скарлетт, и это были последние слова, которые ей удалось произнести, прежде чем надолго замолчать.

Не поднимаясь на высокое крыльцо к парадной двери, Джейми открыл дверцу поменьше, находившуюся на уровне тротуара, и провел ее в кухню, где гомонило невероятное количество рыжеволосых людей, которые бурно ее приветствовали, а Джейми, перекрывая шум приветствий, возгласил:

– Это Скарлетт, красотка, дочь моего дяди Джералда О’Хара, она приехала из самой Атланты, только чтоб повидать дядю Джеймса!

«Как же их много!» – подумала Скарлетт, когда всей толпой они ринулись к ней. Младшая из девочек и маленький мальчик обхватили Джейми за ноги, и смех его мешал разобрать, что он говорит.

Дородная женщина с волосами самого огненного из всех оттенка протянула Скарлетт загорелую руку.

– Добро пожаловать к нам в дом, – сказала она невозмутимо, – я – Морин, жена Джейми. Не обращайте внимания на этих дикарей. Садитесь сюда, к камельку, и выпейте чаю! – Крепко ухватив Скарлетт за руку, она решительно повела ее к камину. – Тише вы, нечестивцы, дайте отцу хоть дух перевести! Умойтесь хорошенько и подходите к Скарлетт поздороваться по одному. – Быстрым движением она сняла с плеч Скарлетт ее меховую пелерину. – Спрячь это в надежное место, Мэри-Кейт, не то мех такой мягкий, что малыш примет его за котенка и захочет потянуть за хвост.

Старшая из девочек присела в реверансе в направлении Скарлетт и жадно потянулась к пелерине. В синих глазах ее выразился восторг. Скарлетт улыбнулась ей. Улыбнулась она и Морин, несмотря на то что та теснила ее к резному креслу так, словно и Скарлетт была одной из ее дочерей, нуждавшихся в ее руководстве и опеке.

Не успела Скарлетт опомниться, как она уже сидела, держа в одной руке громаднейшую чашку, а другой трясла лапку изумительно красивой девочки, пролепетавшей матери: «Она настоящая принцесса!» – и Скарлетт: «Меня зовут Элен».

– Потрогай мех, Элен, – с важностью сказала Мэри-Кейт.

– Разве Элен у нас в гостях, что ты занимаешь ее разговором? – возмутилась Морин. – Такая невоспитанная дочка – это позор для матери.

Но голос ее при этом был ласковым, и в нем чувствовался сдерживаемый смех.

Щеки Мэри-Кейт залила краска смущения. Она сделала новый реверанс и протянула ладошку:

– Простите меня, кузина Скарлетт. Вы такая красавица, что я растерялась. Меня зовут Мэри-Кейт, и я горжусь, что родственница моя такая шикарная леди!

Скарлетт хотела было сказать, что извинений не требуется, но не сумела этого сделать. Джейми, успевший снять котелок и сюртук и расстегнувший пуговицы жилета, держал под мышкой сорванца – толстощекого, рыжего – воплощение радости и буйного непокорства.

– А этот дьяволенок носит имя Шон, или, на добрый американский лад, так как родился он здесь, в Саванне, Джон. А мы зовем его Джеки. Поздоровайся с тетей, Джеки, что ты, язык проглотил?

– Здравствуй! – воскликнул малыш и восторженно взвизгнул, потому что отец перевернул его вверх тормашками.

– В чем дело?

От этих слов, произнесенных слабым и недовольным голосом, шум мгновенно стих, и в тишине раздавалось лишь хихиканье малыша. На пороге кухни Скарлетт увидела высокую фигуру старика – должно быть, это и есть ее дядя Джеймс. Рядом с ним стояла хорошенькая девчушка с темными вьющимися волосами. Выглядела она испуганной и оробевшей.

– Джеки разбудил дядю Джеймса, – сказала она. – Что-нибудь произошло, что он так орет? Да и Джейми вернулся раньше обычного.

– Ничегошеньки не произошло, – ответила Морин и добавила громким голосом: – К вам гостья, дядя Джеймс! Пришла специально повидаться с вами. Джейми оставил в лавке Дэниела, чтобы самому привести ее к нам. Присаживайтесь у огня, чай готов. И посмотрите на Скарлетт.

Скарлетт поднялась со своего места и улыбнулась:

– Привет, дядя Джеймс! Вы меня помните?

Старик вперил в нее взгляд:

– В прошлый раз, когда я тебя видел, ты была в трауре по мужу. Нашла себе другого?

Мысли Скарлетт обратились к прошлому. Силы небесные, а ведь дядюшка Джеймс прав! Она приезжала в Саванну, когда родился Уэйд, и на ней был траур по Чарльзу Гамильтону.

– Да, нашла, – ответила она.

Что бы подумал этот любопытный старик, скажи она ему, что сменила с тех пор двух мужей?

– Хорошо, – проговорил дядюшка. – Слишком уж много в этом доме незамужних.

Стоявшая возле него девушка тихонько ахнула, затем повернулась и выбежала вон.

– Дядя Джеймс, зачем же так ее мучить! – строго заметил Джейми.

Старик подошел к камину и потер руки, согревая их над огнем.

– А затем, что не надо быть плаксой, – сказал он. – В семействе О’Хара над горестями плакать не полагается. – Он уселся в кресло рядом со Скарлетт. – Расскажи мне о похоронах. Ты устроила отцу красивые похороны? Когда умер брат Эндрю, похороны были такие, что город их надолго запомнит.

Скарлетт припомнила жалкую кучку провожавших в последний путь ее отца, как они стояли вокруг его могилы. Раз-два и обчелся. Многие из тех, кто должен был там присутствовать, умерли еще раньше, до срока.

Зеленые глаза Скарлетт в упор смотрели в блекло-голубые глаза старика.

– У него был катафалк с зеркальными стеклами, его везла четверка вороных лошадей с траурными плюмажами, гроб утопал в цветах, и сверху на катафалке тоже были цветы. А за катафалком следовала процессия из двухсот человек, и все в экипажах. А похоронили его не в могиле, а в склепе, а на верхушке там статуя ангела высотой в семь футов!

Сказала как отрезала, холодно и жестко. «Вот тебе, старик, – думала она, – и оставь папу в покое!»

Джеймс потер одну о другую свои высохшие руки.

– Упокой, Господь, душу его с миром, – сказал он довольным голосом. – Я всегда говорил, что Джералд умеет пустить пыль в глаза больше, чем все мы, вместе взятые. Ведь я говорил это, помнишь, Джейми? Ростом он не вышел, самый маленький из всех нас, а с норовом, обид не спускал, горячий был, дай бог! Славный парень он был, наш малыш! Ты знаешь, как он плантацией-то своей обзавелся? В покер ее выиграл на мои деньги, вот как! А мне ни пенни никогда не предложит!

Джеймс раскатисто расхохотался – смех у него был звучный, как у молодого, в нем чувствовались жизнелюбие и юмор.

– Расскажите, как он сюда из Ирландии попал, дядюшка Джеймс, – попросила Морин, подливая старику чаю. – Может быть, Скарлетт не слыхала этой истории.

Чтоб им сгореть! Устроили поминки! Скарлетт сердито заерзала на стуле.

– Я это слышала сотни раз, – сказала она.

Джералд О’Хара любил хвастаться историей своего побега из Ирландии, когда за голову его была положена награда, потому что одним ударом кулака он убил сборщика податей. Да каждый в графстве Клейтон не один раз слышал эту историю, хоть и не верил в ней ни единому слову. Да, Джералд, когда сердился, не знал удержу, но доброта его была отлично известна.

Морин улыбнулась:

– Хоть и маленький был, а настоящий мужчина. Таким отцом каждая может гордиться.

Скарлетт почувствовала, как ее душат слезы.

– Верно, – сказал Джеймс. – Ну а праздничного пирога-то скоро мы отведаем, а, Морин? И где Патриция?

Скарлетт оглядела все рыжеволосое семейство. Нет, помнится, имени Патриция здесь еще не называли. Может быть, ею была та темноволосая девушка, что выбежала из кухни?

– Она готовит собственный праздничный стол, – сказала Морин. – Вы ведь знаете, что с ней такое. Мы подойдем к ее двери, когда Стивен скажет нам, что все готово.

Стивен? Патриция? Подойдем к ее двери?

Морин прочитала на лице Скарлетт недоумение:

– Разве Джейми не сказал вам этого, Скарлетт? Не сказал, что в Саванне теперь целых три семейства О’Хара? Вы еще не всех родственников видели, Скарлетт.

«Нет, я их всех никогда не запомню, – в отчаянии думала Скарлетт. – Если б они еще оставались на месте!»

Но об этом не приходилось и мечтать. Патриция справляла свой день рождения в сдвоенной гостиной с раздвижными дверями, ради такого случая полностью открытыми. Дети, а их было великое множество, играли в подвижные игры и то и дело выскакивали из-за стульев и занавесок. Взрослые время от времени устремлялись за чересчур расшалившимся ребенком, чтобы его успокоить, или ныряли вниз, чтобы поднять и утешить упавшего малыша. Кто были родители ребенка – значения не имело. Все дети сейчас были общими.

Кое-каким ориентиром – Скарлетт была благодарна хотя бы за это – служили рыжие волосы Морин. Ее детей – тех, кого Скарлетт впервые увидела, войдя в кухню, плюс Патриция, плюс Дэниел, с которым она познакомилась еще в лавке, плюс один подросток, имени которого она не запомнила, – можно было хотя бы отличить. Все прочие были для нее безнадежно неразличимы.

То же самое происходило и с их родителями. Скарлетт знала, что одного из мужчин звали Джералд, но которого именно? Все мужчины здесь были рослые, синеглазые, с вьющимися темными волосами и обаятельными улыбками.

– Запутались, да? – совсем рядом произнес чей-то голос. Это была Морин. – Не беспокойтесь, Скарлетт, со временем во всем разберетесь.

Скарлетт улыбнулась и вежливо кивнула. Но и «разбираться во всем» у нее не было ни малейшего желания. Она хотела при первой же возможности попросить Джейми проводить ее домой. Слишком шумно здесь от этих топочущих сорванцов. Безмолвный розовый дом на площади виделся ей отсюда настоящим убежищем. Там можно было по крайней мере поговорить с тетушками. А здесь ей не с кем и словом перемолвиться. Все слишком заняты и либо за детьми охотятся, либо тискают и осыпают поцелуями Патрицию. И спрашивают, как там ее ребеночек. Как будто не слыхали никогда, что приличия требуют не замечать беременности у женщины. Она чувствовала свою чужеродность, непричастность. Что им до нее! Как и до Атланты. Или Чарльстона. И это ее кровные родственники. Что еще в сотни раз обиднее.

– Сейчас мы разрежем пирог! – провозгласила Морин. И взяла под руку Скарлетт. – А потом будет немного музыки.

Скарлетт стиснула зубы. Вот несчастье-то! Ей придется высидеть в Саванне еще один музыкальный вечер. Неужели здешние жители не могут придумать ничего другого? Вместе с Морин она прошла к красному плюшевому канапе и чопорно уселась на самый краешек.

Раздался стук ножа о стакан, которым привлекали всеобщее внимание. В комнате установилось подобие тишины.

– Спасибо и на этом, – сказал Джейми и погрозил ножом кому-то, разразившемуся звонким хохотом. – Мы собрались здесь, чтоб отпраздновать день рождения Патриции, хотя день этот наступит лишь на следующей неделе. Но Масленица более подходящее время для праздников, чем разгар Великого поста. – Он опять погрозил весельчакам. – К тому же сегодня у нас есть и еще один повод праздновать. Долго не появлявшаяся на нашем горизонте красавица из семейства О’Хара вновь среди нас. Я подымаю этот бокал за всех О’Хара в лице кузины Скарлетт, которую мы радостно принимаем в наши дома и наши сердца.

Запрокинув голову, Джейми залпом выпил содержимое бокала.

– Теперь начинаем веселье, – взмахнул рукой Джейми. – А где же скрипка?

От дверей донеслись смешки, хихиканье и шиканье с требованием соблюдать тишину. Появилась Патриция, подошла и села рядом со Скарлетт. Затем из угла послышались звуки скрипки. Очаровательная Элен, дочка Джейми, внесла блюдо дымящихся пирожков с мясом. Наклонившись к Патриции и Скарлетт, она продемонстрировала им блюдо, после чего осторожно отнесла его к массивному круглому столу в центре комнаты и водрузила его там на бархатную скатерть. Примеру Элен последовала Мэри-Кейт, затем хорошенькая девушка, которая была с дядюшкой Джеймсом, затем самая молодая из невесток. Все они, прежде чем поставить блюда на стол, присоединив к остальным, демонстрировали их Скарлетт и Патриции. Так на столе возникли жареная говядина, ветчина, шпигованная гвоздикой, громадная индейка. Потом Элен появилась вновь, таща котелок с горячей картошкой, а за ней, все быстрее и быстрее, на стол были водружены морковь в соусе, жареный лук, пюре из бататов. Вновь и вновь к столу подходили люди с блюдами, пока стол не оказался уставлен обилием всевозможных яств и деликатесов. Скрипка – Скарлетт заметила, что скрипачом был Дэниел из лавки, – заиграла бравурную мелодию, и Морин внесла величественный, как замок, многоярусный пирог, щедро украшенный большими живописно-розовыми цветами из сахарной глазури.

– Торт от кондитера! – завопил Тимоти.

За спиной жены показался Джейми. Руки его были подняты над головой, и в каждой красовалось по три бутылки виски. Скрипка начала наигрывать какой-то бесшабашно-веселый и быстрый мотив, и все захохотали и зааплодировали. Драматургия этого шествия с блюдами была выдержана безукоризненно.

– А теперь, Брайан, – сказал Джейми, – и ты, Билли, передвиньте королев на их троне поближе к огню!

И прежде чем Скарлетт успела опомниться, канапе было поднято, а она, уцепившись за Патрицию, пропутешествовала, покачиваясь в воздухе, к камину с жарко тлеющими угольями.

– А теперь дядю Джеймса, – распорядился Джейми, и старик, посмеиваясь, тоже переехал к огню, и кресло его встало по другую сторону каминной полки.

Хорошенькая девушка, которую Скарлетт видела с Джеймсом, гнала теперь малышню, как цыплят, на другую половину гостиной, где для них расстелили скатерть прямо на полу возле второго камина.

На удивление быстро все угомонились, и хаос был укрощен. А пока они ели и вели беседу, Скарлетт пыталась «разобраться» в присутствующих взрослых.

Двое сыновей Джейми были так похожи, что не верилось, будто Дэниел на три года старше Брайана. Когда она улыбнулась Брайану и обратилась к нему с какими-то словами, он покраснел так, как умеют краснеть одни только рыжие. Другой из парней принялся было безжалостно дразнить его за это, но тут же прекратил, когда розовощекая девушка, сидевшая рядом, прикрыла его руку своей со словами: «Перестань, Джералд!»

Так вот кто из них Джералд! Как обрадовался бы папа, знай он, что этот высокий красивый парень назван в его честь! Девушку парень называл Полли, и лица обоих так светились любовью, что каждому было ясно – перед ними молодожены. А Патриция откровенно командовала юношей, которого Джейми называл Билли, а значит, они составляли вторую женатую пару.

Но узнать по именам остальных у Скарлетт не оказалось времени. Все словно мечтали об одном – поговорить с ней. И каждое ее слово вызывало восклицания, восхищение, передавалось другим. Она поймала себя на том, что рассказывает Дэниелу и Джейми о своей лавке, Полли и Патриции – о портнихе, дядюшке Джеймсу – о том, как янки сожгли Тару. Она говорила о своей лесопилке, о том, как она, начав с одной маленькой лесопилки, построила вторую, вместе со складами, и как теперь на окраине Атланты там расположился уже целый новехонький поселок. Все шумно выражали одобрение. Наконец-то Скарлетт нашла собеседников, для которых тема денег не была табу. Они были такими же, как она, мечтали о том, чтобы работать как следует и получать за это тоже как следует. Ей кое-что в этом смысле уже удалось, и они восхищались ею. Теперь она понять не могла, почему еще совсем недавно единственным ее желанием было бежать с этой чудесной вечеринки в мертвую тишину дедовского дома.

– Ну когда ты почти прикончил сестрин пирог, может, ты поиграешь нам, Дэниел? – спросила Морин, а Джейми откупорил бутылку виски, и в следующую же секунду все, кроме дяди Джеймса, были уже на ногах и привычно засуетились.

Дэниел запиликал на скрипке какую-то быструю мелодию, другие в голос принялись критиковать его, женщины убирали со стола, мужчины сдвигали мебель к стенкам, освобождая середину комнаты и оставляя Скарлетт и ее дядюшку как бы на островке. Джейми дал Джеймсу стаканчик виски и, наклонившись к нему, ждал, пока старик вынесет свое суждение.

– Пойдет! – таково было это суждение.

Джейми засмеялся:

– Надеюсь, старина, другого у нас все равно нет!

Скарлетт попыталась поймать взгляд Джейми, но он не глядел на нее, тогда она позвала его. Ей пора идти. Все тащили стулья, усаживаясь в кружок возле огня, а детишки располагались на полу у ног взрослых. Судя по всему, сейчас начнется музыка, а тогда уж подыматься и расхаживать будет крайне невежливо.

Переступив через какого-то малыша, Джейми пробрался к Скарлетт.

– Сейчас, сейчас, вот, пожалуйста! – сказал он и, к ужасу ее, сунул ей в руку стаканчик, на несколько пальцев наполненный виски!

В жизни не пила она ничего крепче чая или же по праздникам шампанского и пунша, ну, может быть, шерри иногда… А о том, что бренди тоже не был ей так уж чужд, он знать не мог. Значит, он хочет оскорбить ее? Нет, это невозможно, должно быть, он шутит! И она выдавила из себя смешок:

– Мне пора идти, Джейми. Я чудесно провела у вас время, но, право, поздно…

– Но вы же не уйдете теперь, когда праздник только начинается! – Джейми повернулся к сыну. – Дэниел, ты испугал нашу вновь обретенную кузину этими ужасными звуками! Сыграй нам хорошую песню, а не кошачий концерт!

Скарлетт хотела что-то возразить, но слова ее утонули в криках: «Играй как следует, Дэниел!», «Сыграй нам балладу» и «Рил, мальчик, давай-ка нам рил!».

Джейми растянул губы в улыбке.

– Я все равно не слышу ничего! – закричал он. – Мое ухо глухо к просьбам тех, кто хочет уйти!

Скарлетт чувствовала, как в ней закипает раздражение. А когда Джейми вновь предложил ей виски, она совсем рассердилась и поднялась с места. Но прежде чем она успела вышибить стакан из рук Джейми, она расслышала песню, которую заиграл Дэниел. Это была «В коляске с верхом откидным».

Папина любимая! Она глядела в румяное и такое ирландское лицо Джейми и различала за его чертами черты отца. Ох, если бы только отец мог очутиться здесь, как бы он порадовался. И Скарлетт опустилась на свое место. Она покачала головой – нет, виски она не хочет – и слабо улыбнулась Джейми. Она готова была расплакаться.

Но музыка не настраивала на грустный лад. Слишком заразителен и весел был ее ритм, и все уже подпевали и хлопали ладошами ей в такт. Нога Скарлетт под юбками невольно начала отбивать такт.

– Давай, Билли, – не прерывая мелодии, воскликнул Дэниел, – сыграем вместе!

Билли открыл ящик под сиденьем и вытащил концертино. Сморщенные кожаные мехи с хриплым вздохом растянулись. Из-за спины Скарлетт, перегнувшись через нее, он снял с каминной полки какой-то блестящий, похожий на тонкую дудку предмет. Уж играть так играть! Он передал дудку молчаливому темноволосому юноше, и дудка блеснула в воздухе.

– И ты, Брайан, присоединяйся! – Опять над головой блеснул какой-то предмет. – А для вас, дорогая теща…

И он бросил что-то на колени Морин.

– Коклюшки! Коклюшки! Тетя Морин будет играть на коклюшках! – зааплодировал какой-то малыш.

Скарлетт глядела во все глаза. Дэниел перестал играть, музыка прервалась, и ей вновь взгрустнулось. Но уходить теперь она не желала. Разве это можно сравнить с музыкальным вечером у Телферов! Здесь царит такая простота, так тепло и весело. В еще недавно тщательно убранной гостиной царил настоящий бедлам: вся мебель сдвинута, стулья из обеих комнат в беспорядке составлены возле камина. Морин подняла руку и щелкнула, и Скарлетт поняла, что «коклюшками» назывались всего лишь гладкие деревяшки.

Джейми непрестанно разливал виски. Боже, здесь пьют и женщины! В открытую, не стесняясь. Веселятся не меньше мужчин. Ну так и она тоже выпьет. Выпьет за всех О’Хара. Она чуть было не подозвала Джейми, но потом опомнилась. Ей ведь возвращаться к дедушке. Нельзя ей пить. Кто-нибудь учует, что от нее пахнет виски. Ладно, ничего! Ей и без того так тепло внутри, будто она хватила глоточек.

Дэниел провел смычком по струнам.

– «Прекрасная трактирщица»! – возгласил он.

Все рассмеялись. Рассмеялась и Скарлетт, сама не зная почему. И зал тут же заполнили веселые звуки ирландского рила. Надрывалось концертино Билли, пищала дудка Брайана, и ей красиво вторила, вплетаясь в мелодию, свистулька Стивена. Джейми отбивал такт ногой, дети хлопали в ладоши, хлопала и Скарлетт, все хлопали. Все, кроме Морин. Коклюшки в ее поднятой руке выщелкивали оглушительную дробь, и четкий ритм их задавал ритм всему оркестру. Быстрее, быстрее выбивали дробь коклюшки, и музыканты слушались. Дудки забирали выше, скрипка пиликала громче, концертино пыхтело, еле поспевая за всеми. Пять-шесть детей повскакивали с мест и стали прыгать под музыку на расчищенной от стульев площадке. Скарлетт столько хлопала, что руки у нее горели, а ноги двигались сами собой, готовые пуститься в пляс вместе с детьми. Когда рил кончился, она откинулась на свое канапе в совершенном изнеможении.

– Давай, Мэтт, покажи детям, как надо плясать! – воскликнула Морин и выбила призывную дробь на своих коклюшках.

Мужчина постарше, сидевший возле Скарлетт, встал со своего места.

– Господь с вами, пощадите, – взмолился Билли. – Дайте передохнуть! Спой-ка лучше, Кейти!

И он выдавил несколько нот из своего концертино.

Скарлетт было запротестовала. Она не может петь, не сейчас! Она не знает ирландских песен, кроме «В коляске с верхом откидным» и еще одной, папиной любимой, «Зеленый наряд».

Но тут же она сообразила, что Билли обращается не к ней. Некрасивая темноволосая женщина с лошадиными зубами протянула Джейми свой стакан и встала.

– «В колониях мальчишка», – затянула она высоким чистым голосом.

И тут же мелодию подхватили Билли и Брайан на своих инструментах.

– «И звали его Джек, – пропела Кейти. – Родился он в Ирландии».

Свистулька Стивена взяла октавой выше и разлилась задумчивой серебристой трелью.

– «В местечке Кастлмейн», – запели все присутствовавшие, но Скарлетт молчала.

Это ничего, что она не знает слов. Все равно она как бы часть этой песни. Песня охватывает, овевает ее вместе со всеми, и, когда чудесная грустная мелодия отзвучала, Скарлетт увидела, что глаза у многих, как и у нее, предательски поблескивают.

Зато следующая песня, которую затянул Джейми, оказалась очень веселой. Скарлетт засмеялась, а когда поняла двусмысленность текста, покраснела.

– А теперь мой черед, – сказал Джералд. – Я спою для моей милой Полли «Мотив из Лондондерри».

– Ой, Джералд!

Полли спрятала в ладони вспыхнувшее лицо.

Брайан проиграл первые ноты. После них вступил Джералд, и Скарлетт затаила дыхание. Она не раз слышала, что ирландцы – замечательные певцы, но действительность превзошла все ее ожидания. И этот ангельский голос принадлежал тезке ее отца! Пылкая юная любовь – вот что отражалось на лице Джералда и в чистых звуках сильного голоса, льющегося из самого сердца. Горло Скарлетт сдавили мучительный восторг от этой красоты и страстное стремление познать такую же любовь – свежую и искреннюю. «Ретт!» – взывало ее сердце, хоть разум ее и отвергал подобную откровенность, несовместимую с темными безднами сложной натуры ее возлюбленного.

Песня кончилась, и Полли, обхватив Джералда за шею, уткнулась лицом в его плечо. Морин подняла свои коклюшки.

– А вот теперь будет рил, – объявила она непререкаемым тоном. – У меня ноги так и просятся в пляс!

Дэниел засмеялся и заиграл.

Скарлетт доводилось плясать виргинский рил сотни раз, если не больше, но она никогда не видела, чтоб танец этот танцевали так, как танцевали его на дне рождения Патриции. Начал его Мэтт О’Хара. Расправив плечи и прижав руки к бокам, он вышел на середину, за ряд стульев, суровый, как солдат на часах. А потом ноги его забили дробь, замелькали быстро-быстро, слившись для Скарлетт как бы в единое пятно. Пол загудел под его пятками, как барабан, как гладкая ледяная поверхность, облегчая все его немыслимые антраша. «Второго такого танцора нет в мире!» – мысленно воскликнула Скарлетт. А затем навстречу ему вышла Кейти; чтобы лучше повторять его движения, она придерживала пальчиками юбки. Следующей была Мэри-Кейт, затем к дочери присоединился Джейми. И хорошенькая Элен со своим кузеном – мальчиком лет восьми, не старше, тоже вышла в круг. «Невероятно! – думала Скарлетт. – Какие же все они прелесть, все без исключения! И музыка тоже прелестна. Я должна научиться танцевать, как они! Мне это просто необходимо! Это как… как полет к солнцу!»

Задремавший под канапе малыш проснулся от топота ног и запищал. Как зараза, плач распространился среди прочей малышни. Танцы и музыка прекратились.

– Сделайте им подстилки из одеял и разложите на другом конце гостиной, – спокойно сказала Морин. – И приготовьте сухие пеленки. А потом мы поплотнее прикроем двери, и они будут крепко спать. Джейми, у исполнительницы на коклюшках пересохло в глотке! Мэри-Кейт, передай-ка папе мой стакан!

Патриция попросила Билли отнести на руках их трехлетнего сына.

– А я достану Бетти, – сказала она, шаря под диванчиком. – Тихо, тихо! – Она прижала к себе орущего ребенка. – Элен, задерни задние шторы, дорогая. Сегодня ночь будет лунная.

Скарлетт все еще не могла стряхнуть с себя магию музыки. Но, поглядев рассеянно в окно, она тут же, единым махом, была возвращена к реальности. Уже темнело. Чашечка чая растянулась на долгие часы.

– Ох, Морин, я же опоздаю к ужину! – испуганно воскликнула она. – Мне надо домой. Дедушка будет вне себя!

– Ну и пусть его будет, старый хрыч он, и больше никто! Оставайтесь праздновать! Вечер только начинается.

– Я была бы счастлива остаться, – горячо уверяла ее Скарлетт. – Это самая веселая вечеринка, какую я только видела. Но я обещала вернуться.

– Ну что ж… Если обещала, значит обещала. Вы еще придете к нам?

– Да я мечтаю прийти! А вы меня пригласите?

Морин рассмеялась, очень довольная.

– Нет, вы только послушайте, что говорит эта девушка! – воскликнула она, обращаясь ко всем присутствующим. – Здесь приглашений не требуется. Мы одна семья. И вы тоже часть этой семьи. Приходите в любое время, как только пожелаете. Дверь моей кухни не запирается, а в очаге всегда горит огонь. Джейми и сам хорошо играет на скрипке… Джейми, Скарлетт пора идти. Натяни-ка свой сюртук, старина, и дай ей свою руку.

Не успели они свернуть за угол, как музыка грянула опять. Звуки ее за толстыми кирпичными стенами и окнами, закрытыми от зимнего ветра, доносились слабо. Но она различала песню, которую пели все О’Хара. Это был «Зеленый наряд».

«Я знаю теперь все слова в этой песне. Ох как хорошо было бы не уходить!»

Ноги ее быстро двигались, как в танце, и Джейми, рассмеявшись, тоже стал делать танцевальные па.

– В следующий раз я обучу вас рилу! – пообещал он.

Глава 36

Скарлетт перенесла неодобрение тетушек и их поджатые губы с совершенным равнодушием. Даже вызов на ковер к деду не слишком взволновал ее. Она вспомнила, как небрежно отозвалась о нем Морин О’Хара. «Старый хрыч», – подумала она, хихикнув про себя. И так она осмелела, что, когда дед отпустил ее, она скользнула к его постели и чмокнула его в щеку.

– Спокойной ночи, дедушка! – весело сказала она.

«Старый хрыч!» – прошептала она уже в безопасности прихожей.

И когда она присоединилась к сидевшим за столом тетушкам, она все еще посмеивалась. Ужин ей принесли без задержек. И блюдо было прикрыто серебряной крышкой. Скарлетт могла дать голову на отсечение, что крышку только что начистили.

«Хозяйство в этом доме может быть вполне отлаженным, – думала она, – если найдется кто-нибудь, кто сможет держать слуг в ежовых рукавицах. Дедушка совсем распустил их. Старый хрыч!»

– Что тебя так веселит, Скарлетт?

Тон, каким Полин это произнесла, был поистине ледяным.

– Да ничего, тетя Полин.

Скарлетт опустила взгляд на гору еды, обнаруженную ею под серебряной крышкой. Джером церемонно снял эту крышку. После чего она рассмеялась вслух. В кои-то веки она не была голодна! Уж что-что, а после пиршества у О’Хара остаться голодной было невозможно. А еды сейчас перед ней было столько, что хватило бы полку солдат. Хорошо она запугала их там на кухне!

Утром в Страстную среду Скарлетт заняла свое место рядом с Евлалией на облюбованной тетушками церковной скамье. Она была скромной и неприметной, в боковом приделе и сзади. Коленки у нее уже начали ныть от стояния на холодном полу, когда она заметила входивших в церковь ее родных. Они прошли по главному проходу («Еще бы!» – подумала Скарлетт) к самым передним местам и заняли там целых две скамьи. Какие они большие и как полны жизни! И красок! У сыновей Джейми цвет волос был как теплые огоньки, мерцающие на красных стеклах церковных витражей, а огненных волос Морин и девочек не могли скрыть даже их шляпы. Скарлетт настолько погрузилась в приятные воспоминания о дне рождения, что едва не пропустила прибытие монахинь из монастыря. И это после того, как она торопила тетушек прийти в церковь пораньше. Она хотела увериться, что мать настоятельница еще находится в Саванне и ее можно увидеть.

Да, она была здесь. Скарлетт не обращала никакого внимания на яростный шепот Евлалии, требовавшей, чтобы она повернулась лицом к алтарю. Сегодня Скарлетт повидается с настоятельницей. Она так решила. Всю службу она мечтала о том, какой праздник закатит в Таре, когда все переделки и реставрации будут окончены и усадьба вновь засияет во всем прежнем блеске. Будут музыка, танцы, как в тот вечер у кузена, и продлится это не один день.

– Скарлетт! – прошипела Евлалия. – Да перестань же напевать себе под нос!

Скарлетт спрятала улыбку в молитвенник. Она и понятия не имела, что напевает. Следует признать, что «В коляске с верхом откидным» для церкви не самая подходящая мелодия.

– Не могу поверить! – воскликнула Скарлетт.

В светлых глазах ее под лбом со следами пепла были замешательство и обида, она, как когтями, вцепилась в четки, которые одолжила ей Евлалия.

Бесстрастно и терпеливо пожилая монахиня повторила слова, которые ей поручили передать:

– Мать настоятельница проведет этот день в полном уединении, в молитвах и посте. – И, пожалев Скарлетт, добавила, как бы в объяснение: – Сегодня же Страстная среда!

– Мне отлично известно, что сегодня Страстная среда! – чуть не криком вырвалось у Скарлетт. И она тут же придержала язык. – Передайте, пожалуйста, что я крайне огорчена и зайду завтра, – мягко сказала она.

Первое, что она сделала, войдя в дом Робийяров, – это хорошенько вымыла лицо.

Евлалию и Полин ее приход вниз, в гостиную, где они сидели, заметно шокировал, но ни та ни другая не сказали ни слова. Единственным оружием, которое они считали достаточно безопасным в периоды дурного настроения у Скарлетт, было молчание. Но все же, когда Скарлетт объявила, что хочет потребовать завтрак, Полин подала голос:

– Ты пожалеешь об этом еще прежде, чем кончится день, Скарлетт!

– Ума не приложу отчего? – отвечала Скарлетт, выдвинув подбородок.

Но подбородок ее занял обычное положение, когда Полин объяснила ей ситуацию. Возвращение Скарлетт в лоно Церкви произошло так недавно, что она думала, будто поститься – значит всего лишь по пятницам заменять мясо рыбой. Рыбу она любила и к правилу этому относилась вполне благожелательно. Но отнестись благожелательно к тому, что сейчас рассказала ей Полин, было совершенно невозможно!

Есть один раз в день в течение сорока дней поста, и при этом без мяса. Единственным исключением было воскресенье. Мясо исключалось и тогда, но допускались три трапезы.

– Не могу поверить! – опять, второй раз в течение часа, воскликнула Скарлетт. – Дома у нас так не делали!

– Вы были детьми тогда, – сказала Полин, – а мама твоя, я уверена, постилась как положено. Правда, я не понимаю, почему она не научила тебя, как надо вести себя в Великий пост, потом, когда ты вышла из детского возраста, но надо учесть, что жизнь она вела замкнутую и была лишена руководства священника, к тому же влияние мистера O’Хара…

Она осеклась.

Глаза Скарлетт загорелись воинственным блеском.

– Интересно знать, что вы имеете в виду под «влиянием мистера O’Хара», очень интересно!

Полин потупилась.

– Общеизвестно, что ирландцы несколько вольно относятся к церковным догматам. И их нельзя за это винить – народ они не очень-то грамотный, бедняги!

Она набожно перекрестилась.

Скарлетт топнула ногой:

– Я не намерена, чтобы в моем присутствии плели эту высокомерную французскую чушь! Человека лучше, чем папа, на свете не было и нет, и «влиянием» его могли быть только доброта и щедрость – качества, о которых вы и понятия не имеете. Больше того, хочу поставить вас в известность, что я была в гостях у моей родни и что они тоже прекрасные люди, все без исключения. И я хотела бы, чтобы влияние на меня оказывали они, а не ваше постное ханжество!

Евлалия расплакалась. Скарлетт злобно покосилась на нее. Ну все, теперь пошла шмыгать носом весь вечер! Невыносимо!

Полин плакала в голос. Скарлетт повернулась к ней, изумленная. Полин никогда не плачет.

Не зная, как быть, глядела она на склоненные седые головы тетушек, на их сгорбленные спины. Полин такая худенькая, хрупкая!

Вот несчастье! Скарлетт подошла к Полин, погладила круглую спину:

– Простите меня, тетушка! Я сболтнула то, чего не думаю на самом деле!

Когда мир был восстановлен, Евлалия предложила Скарлетт вместе с ними прогуляться по площади.

– Сестрица и я всегда считаем, что нет ничего более полезного для здоровья, чем моцион, – весело сказала она. Губы ее жалостливо задрожали. – К тому же это отвлекает от мысли о еде.

Скарлетт сразу же согласилась. Ей необходимо выйти из дому. Она была уверена, что распознала запах жареной ветчины, шедший из кухни. Вместе с тетушками она покружила по зеленому скверу перед фасадом дома, затем прошла к следующему ближайшему скверу, походила там, потом к следующему, еще и еще. Когда они вернулись с прогулки, Скарлетт едва волочила ноги, не лучше, чем тетушка Евлалия, – она могла поклясться, что исходила вдоль и поперек все двадцать с лишним скверов на площадях Саванны, придававших ей особое очарование. И так же она могла поклясться, что умирает с голоду и от тоски. Но по крайней мере, наступало время обеда. Никогда еще рыба не казалась ей такой восхитительно вкусной.

«Какое облегчение!» – подумала Скарлетт, когда Евлалия и Полин удалились наверх вздремнуть после обеда. Воспоминания их о житье-бытье в Саванне в малых дозах способны утомить, но в больших дозах могут стать причиной смертоубийства. Не находя себе места, она бродила по дому, брала со столиков фарфоровые и серебряные безделушки и рассеянно ставила обратно.

Почему так упрямится мать настоятельница? Почему она не желает даже поговорить с ней? Зачем такой, как она, проводить этот день в уединении? Наверняка мать настоятельница – воплощение всех добродетелей, зачем же ей целый день молиться и поститься?

Поститься! Скарлетт поспешила в гостиную взглянуть на большие часы. Не может быть, чтобы было только четыре часа!

Даже и четырех-то нет. Без семи четыре. А поесть теперь можно будет лишь за завтрашним обедом. Нет, это немыслимо. И попросту глупо.

Скарлетт подошла к колокольчику и четырежды дернула за веревочку.

– Надевай пальто, – сказала она, едва завидев торопливо вбежавшую Пэнси. – Мы идем на улицу.

– Мисс Скарлетт, да зачем нам булочник понадобился? Кухарка говорит, что тамошние булки в рот взять нельзя. И она всегда сама печет.

– Мне наплевать на то, что говорит кухарка! А если ты проговоришься хоть единой душе, я с тебя шкуру спущу!

Не отходя от прилавка, Скарлетт съела рогалик и два пирожных. И купила два пакета всевозможных булочек с собой, которые и пронесла к себе в комнату, пряча под пелериной.

В самом центре бюро в ее комнате была аккуратно положена телеграмма. Скарлетт бросила свои пакеты прямо на пол и кинулась к телеграмме.

«Генри Гамильтон» – гласила подпись. Черт! А она думала, что это Ретт умоляет ее вернуться или сообщает, что выезжает за ней. Она сердито скомкала в кулаке тонкий листок.

Но потом разгладила телеграмму. Лучше все же посмотреть, что пишет дядя Генри. Скарлетт читала телеграмму, и улыбка ее становилась все шире.

ТЕЛЕГРАММА ПОЛУЧЕНА ТЧК ЧЕК НА БОЛЬШУЮ СУММУ ОПЛАЧЕННЫЙ ТВОИМ МУЖЕМ ТЧК ОЧЕРЕДНЫЕ ГЛУПОСТИ ЗНАК ВОПРОСА РЕТТ ПРОСИТ МЕНЯ СООБЩИТЬ ТВОЕ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ ТЧК ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ ТЧК ГЕНРИ ГАМИЛЬТОН.

Значит, Ретт ее ищет! Как она и ожидала! Ха! До чего же права она была, поехав в Саванну. Остается надеяться, что у дяди Генри хватило ума сообщить Ретту ее адрес телеграммой, а не письмом. Что же, как раз в эту минуту Ретт, может быть, тоже читает телеграмму.

Скарлетт стала напевать вальс и кружиться по комнате, прижимая к сердцу телеграмму. А может быть, он уже в пути. Поезд из Чарльстона приходит примерно в это время. Она бросилась к зеркалу – пригладить волосы и пощипать щеки, чтобы оживить румянец. Стоит ли переодеться? Нет, Ретт обратит на это внимание и решит, что здесь она только тем и занималась, что ждала его. Она побрызгала одеколоном виски и подбородок. Вот так, она готова. Глаза ее, как она заметила, светились зеленым светом, как у кошки, что крадется за добычей. Не забыть притушить этот свет, почаще опуская ресницы! Пододвинув к окну табурет, она села так, чтобы быть скрытой за занавеской, но иметь хороший обзор.

Так прошел час, но Ретт не появился. Мелкие белые зубки Скарлетт вонзились в булочку из принесенного пакета. Как надоел этот пост! Вообразите только – быть вынужденной прятаться у себя в комнате и есть там булки всухомятку и даже без масла! Вниз она спустилась в очень скверном настроении.

И надо же было тут как раз подвернуться Джерому с подносом, на котором он нес ужин для деда. Право, из-за одного этого можно превратиться в гугенотку, или пресвитерианку, или кто он там, этот старик?

Скарлетт остановила его.

– Что за гадкая еда! – сказала она. – Забери это назад и положи побольше масла в пюре. И добавь на тарелку ломтик ветчины, я знаю, что на кухне она есть, я сама видела окорок в кладовке. И кувшинчик сливок для пудинга поставь. А еще клубничного джема.

– Но мистер Робийяр не может жевать ветчину! И доктор говорит, что ему нельзя сладкого, и сливок, и масла тоже нельзя!

– Но доктор же не хочет уморить его голодом! Иди и сделай, что я сказала.

Скарлетт проводила сердитым взглядом чопорно выпрямленную спину удалявшегося по лестнице Джерома.

– Никто не должен голодать! – сказала она. – Никто и никогда! – И, неожиданно повеселев, она хихикнула. – Даже старый хрыч и тот не должен!

Глава 37

В четверг, подкрепившись булочками, Скарлетт спустилась в столовую, весело напевая. Она обнаружила там тетушек, в большом волнении готовящихся к праздничному обеду. В то время как Евлалия укрощала непокорные темно-зеленые ветви магнолии и расставляла их на буфете и каминной полке, Полин разбирала кипы тяжелых льняных скатертей и салфеток, стараясь припомнить, что именно из столового белья отец предпочитал.

– Какая разница! – нетерпеливо воскликнула Скарлетт. – Подымать бурю в стакане воды. Дед из своей комнаты даже и не увидит праздничного стола. Выберите те, на которых штопки меньше, да и дело с концом!

Евлалия уронила охапку жестких шуршащих листьев:

– Я не слышала, как ты вошла, Скарлетт! Доброе утро!

Полин холодно кивнула. Как подобает доброй христианке, она простила Скарлетт оскорбления, но забыть их она, по-видимому, не забыла.

– Среди матушкиных скатертей нет штопаных, Скарлетт, – сказала она. – Они все в прекрасном состоянии.

Скарлетт посмотрела на горы белья на длинном столе, вспомнила ветхие штопаные скатерти, которыми пользовались тетушки в Чарльстоне. Ее бы воля, она запаковала бы это все, а в субботу, когда они уедут, захватила с собой в Чарльстон. Дедушка не хватится, а теткам бы это белье послужило. Но стоит ей откровенно сказать об этом, как тетя Евлалия начнет сопеть и шмыгать носом, а тетя Полин читать ей часовую лекцию о долге по отношению к старшим.

– Мне надо купить подарок деду, – громко объявила она. – Хотите, я куплю еще что-нибудь для вас?

«Посмейте только, – мысленно добавила она, – предложить мне свою компанию! Я же собираюсь заглянуть в монастырь к матери настоятельнице. Не может же она до сих пор пребывать в уединении! Если надо, я встану у ворот и заграбастаю ее, едва она выйдет. Безумно надоело, что меня все время отшивают!»

Нет, тетушки, как они сказали, слишком заняты, чтобы еще идти за покупками, но они удивлены, неужели Скарлетт еще не выбрала и не упаковала подарка для дедушки! Скарлетт вышла, прежде чем тетушки успели объяснить, до какой степени они удивлены и как сильно заняты.

– Старые хрычихи! – тихонько сказала она.

Она не была уверена, существует ли вообще такое слово, но само звучание его вызывало у нее улыбку.

Деревья в сквере стали как бы гуще, а трава зеленее, чем за день до этого. И солнце припекало сильнее. Скарлетт почувствовала, как растет в ней оптимизм, всегда пробуждающийся вместе с первыми признаками весны. Сегодня будет отличный день, она была в этом совершенно уверена, отличный, несмотря на приближающееся празднество.

– Прибавь шагу, Пэнси, – машинально сказала она, – а то плетешься как черепаха!

И она быстро пошла по ракушечнику тротуара.

Звук молотков и перекликающиеся мужские голоса со строительной площадки в соборе далеко разносились в солнечной тишине утра. На минуту Скарлетт захотелось, чтобы священник второй раз провел ее по строящемуся собору. Но не за этим она сюда приехала. Она свернула в ворота монастыря.

На звонок вышла все та же пожилая монахиня. Скарлетт приготовилась к поединку.

Но монахиня сказала:

– Мать настоятельница ожидает вас. Если вы пойдете за мной…

Выходя из монастыря десять минут спустя, Скарлетт была вне себя от счастья. Все оказалось так просто! Мать настоятельница сразу же согласилась переговорить с епископом. Она сообщит ответ, сказала она, и очень скоро. Нет, уточнить, когда именно, сейчас она не может, но, разумеется, дело займет очень немного времени. Она возвращается в Чарльстон на следующей неделе.

Скарлетт летела как на крыльях. Ее улыбка была так восхитительна, а глаза так сияли, что в маленькой лавчонке на Аберкорн-стрит бакалейщик позабыл взять с нее плату за выбранную ею в подарок деду коробку шоколадных конфет, перевязанную бантом. Лучезарное настроение помогло Скарлетт перенести предпраздничную суету, в которую она окунулась, едва вернувшись домой. Но настроение это слегка потускнело от известия, что дедушка и впрямь собирается выйти к столу и самолично присутствовать на обеде из шести перемен, включающих его любимые блюда. А когда тетушки сообщили ей, что многое из деликатесов на столе она есть не должна, она совсем пала духом.

– Мясо в пост запрещено, – строго сказала Полин. – И постарайся, чтобы риса или овощей на твоей тарелке не коснулась мясная подлива.

– Но будь начеку, Скарлетт. Pére не должен ничего замечать, – шепотом добавила Евлалия. – Он не одобряет поста.

Глаза у нее были печальные и на мокром месте.

«Горюет, что не придется вволю поесть, – без большого сочувствия подумала Скарлетт. – Однако я ее не виню. От запахов на кухне у нее, наверное, слюнки текут».

– Но для нас будет суп. И рыба, – неожиданно повеселев, сообщила Евлалия. – И пирог! Такой, что лучше не придумаешь! Уж попируем, Скарлетт!

– Не забудь, сестрица, что обжорство – это грех, – предупредила Полин.

Скарлетт поспешила выйти: она чувствовала, что терпение ее на пределе. «Успокойся, – твердила она себе, – ведь это всего лишь обед! Даже присутствие за столом деда не может его окончательно испортить. В конце концов, что может сделать один старик?»

Оказывается, многое. Она это поняла сразу, когда всякая речь, кроме французской, за столом получила решительный отпор. Ее «поздравляю с днем рождения, дедушка» было воспринято, как если б она вообще ничего не произнесла. Поздравления тетушек были встречены холодным кивком, после чего дед уселся в громадное, похожее на трон кресло во главе стола.

Пьер-Огюст Робийяр больше не был тщедушным старичком в ночной рубашке. Облаченное в безукоризненного покроя фрак и крахмальную манишку худенькое тельце стало как бы больше, а военная выправка его чувствовалась, даже когда он сидел. Седые волосы казались львиной гривой, глаза под кустистыми седыми бровями – по-ястребиному зоркими, а крупный костистый нос превратился в хищный клюв. Уверенность, что ей предстоит отличный день, начала у Скарлетт испаряться. Она развернула на коленях громадную накрахмаленную салфетку и приготовилась грудью встретить неведомую опасность.

Вошел Джером с огромной серебряной супницей на серебряном подносе величиной со столешницу. Скарлетт вытаращила глаза. В жизни не видала она такого столового серебра! Серебро было резное, украшенное орнаментом. Основание супницы оплетал целый лес украшенных листьями ветвей, тянувшихся наверх, к крышке. В этих зарослях гнездились птицы и прятались лесные звери – медведи, олени, кабаны, зайцы, фазаны, даже совы и белки и те выглядывали из-за ветвей. Крышка супницы была выполнена в форме пенька, густо поросшего виноградной лозой. Лозу отягощали миниатюрные виноградные кисти с изумительными спелыми виноградинками. Джером поставил супницу перед хозяином и рукой в белой перчатке поднял крышку. Из супницы хлынул пар, замутивший серебро и распространивший по всей комнате чудесный аромат супа из креветок.

Полин и Евлалия подались вперед и плотоядно заулыбались.

Джером взял с буфета тарелку и поставил ее рядом с супницей. Пьер Робийяр поднял серебряную разливательную ложку и, не произнося ни слова, наполнил тарелку. Полуприкрыв глаза, он наблюдал, как Джером достает другую тарелку и ставит ее перед Полин.

Церемония повторилась для Евлалии, затем для Скарлетт. Пальцы ее так и тянулись схватить ложку. Но она удерживала руки на коленях, ожидая, пока дедушка закончит все приготовления и отведает суп. Он с явным неудовольствием передернул плечами и бросил ложку в тарелку.

Евлалия издала приглушенный всхлип.

«Ах ты, мерзкое старое чудовище!» – мысленно воскликнула Скарлетт. И начала есть свой суп. Вкус его был сложен и восхитителен. Она пыталась перехватить взгляд Евлалии и показать тетке, что суп прекрасен, но глаза Евлалии были опущены. Ложка Полин, как и ложка деда, лежала в тарелке. Скарлетт больше не испытывала сочувствия к тетушкам. Если их так легко запугать, пусть остаются голодными. А она не собирается позволить старику испортить ей обед!

Полин о чем-то спросила отца, но, так как тетка говорила по-французски, Скарлетт не имела понятия о чем. Судя по краткости ответа и по тому, что щеки Полин побелели, тот ее обидел. В Скарлетт закипал гнев. Так он все испортит, и притом намеренно! «Ох, если б я знала французский, я бы не сидела так и не принимала как должное все его мерзости!»

Пока Джером убирал суповые тарелки и серебряные подставки и ставил на стол тарелки для рыбы, клал рыбные ножи и вилки, Скарлетт молчала. Казалось, прошла вечность.

Но запеченная рыба, когда она наконец появилась, была достойна столь длительного ожидания. Скарлетт покосилась на деда. Нет, он не посмеет притвориться, что рыба ему не нравится! Дед проглотил два крошечных кусочка. Звук брошенного ножа и вилки показался оглушительным. Полин первая, а затем и Евлалия прекратили есть, оставив почти все на тарелках. Скарлетт отправляла в рот кусок за куском, вызывающе поглядывая на деда. Но даже и она начинала терять аппетит. Неудовольствие старика омрачало все вокруг.

Но со следующей переменой аппетит к ней возвратился. Тушеные голуби выглядели нежными, как клецки, и картофельное пюре и турнепс, декорированный как воздушные гнездышки для птичек, утопали в густой коричневой подливе. Пьер Робийяр окунул в подливу кончик вилки и поднес вилку к языку. Это было все.

Скарлетт думала, что лопнет от негодования. Лишь глаза тетушек, полные отчаянной мольбы, заставляли ее молчать. Что за бессмысленная злобность? Ведь не нравиться ему эта еда попросту не могла. И разжевать ее не составляло труда, даже самыми слабыми зубами. Или вовсе без зубов, как у него. Она знала, что и он любит вкусно поесть. После того как по ее настоянию в его обычное пюре добавляли масло и подливки, тарелка его отправлялась на кухню чистенькая, словно ее лизала собака. Нет, видно, не ест он по другой причине. И причину эту она читала в его глазах. Когда он замечал горестное разочарование тетушек, глаза его блестели. Удовольствие от их страданий он предпочел удовольствию от обеда. Даже от праздничного.

Какая разница между этим днем рождения и днем рождения Патриции!

Скарлетт разглядывала тощее, как скелет, тело дедушки, его самодовольно-бесстрастное лицо и презирала его за то, что он так мучает тетушек. Но еще больше она презирала тетушек за то, что они позволяли себя подвергать страданиям. Ни капли храбрости! Как могут они вот так сидеть и покорно все принимать? Безмолвно сидя за столом деда в изящной розовой столовой элегантного розового дома, она исходила ненавистью ко всем и ко всему! И даже к себе самой: «Я не лучше их». Да почему, ради всего святого, ей не поднять голос, не сказать ему, что он ведет себя безобразно? И по-французски ей для этого не надо говорить – он понимает по-английски не хуже ее. Разве она не взрослая женщина, разве она ребенок, что должна молчать, пока к ней не обратятся? Что же с ней такое? Это же глупо, наконец!

Но она продолжала тихо сидеть за столом, не касаясь спинки стула, опустив на колени левую руку. Как ребенок, изо всех сил старающийся хорошо вести себя в гостях. Матери ее не было здесь, невозможно было даже вообразить себе ее присутствие, и все же Эллин Робийяр незримо присутствовала здесь, в доме, где она выросла, за столом, за которым так часто сиживала, точно так же положив левую руку на расстеленную на коленях крахмальную салфетку. И ради любви к ней, ради того, чтоб заслужить ее одобрение, Скарлетт воздерживалась от того, чтобы бросить вызов тиранству Пьера Робийяра.

Она сидела так, казалось, целую вечность, глядя, как неспешно выполняет свои обязанности величественный Джером. Тарелки сменялись новыми тарелками, чистые ножи и вилки следовали друг за другом, и Скарлетт думала, что конца этому не предвидится. Пьер Робийяр по очереди пробовал и отвергал каждое из тщательно выбранных и приготовленных для него блюд. Ко времени появления на столе праздничного торта напряжение и расстройство тетушек достигли апогея, и Скарлетт едва могла усидеть на месте, так хотелось ей бежать отсюда. Торт был украшен сверкающей глазированной меренгой и обильно усыпан серебристым драже. На самой верхушке красовалась серебряная резная бонбоньерка с листьями папоротника и миниатюрными французскими флажками – армии императора Наполеона и полка, в котором служил Пьер Робийяр. Когда торт поставили перед стариком, он хрюкнул как бы с удовлетворением. Обратив к Скарлетт свои полуприкрытые веками глаза, он вдруг проговорил по-английски:

– Разрежь его.

«Он рассчитывает, что я собью флажки, – подумала Скарлетт, – но я не доставлю ему такого удовольствия». Взяв у Джерома нож правой рукой, левой она ловко сняла бонбоньерку с пирога и поставила ее на стол. И, взглянув прямо в глаза деду, улыбнулась очаровательнейшей из своих улыбок.

Губы старика еле заметно дрогнули.

– И думаете, он стал есть торт? – возмущенно вопросила Скарлетт. – Ничего подобного! Чудовище съело лишь крошечку, подцепив ее кончиком вилки, но перед этим соскребло с торта всю меренгу, так, словно это была плесень или какая-нибудь гадость, и отправило всю ее в рот – сделал одолжение, нечего сказать! А потом он заявил, что слишком устал и не будет смотреть подарки, а пойдет к себе в комнату. Я готова была свернуть ему его гусиную шею!

Морин радостно хохотала, колыхаясь от смеха.

– Не вижу, что тут смешного, – заметила Скарлетт. – Он вел себя низко и грубо.

Жена Джейми разочаровала ее. Скарлетт ожидала от нее сочувствия, а не веселья.

– Но вы же видите, Скарлетт, это чистое озорство. Ваши бедные старые тетушки вложили всю душу, придумывая, как бы порадовать его, а он сидел себе в ночной рубашке, крохотный, как беззубый младенец, и придумывал, чем бы им досадить. Старый греховодник! Я питаю слабость к такого рода проделкам. Так и вижу, как он, нюхая запахи из кухни, плетет свои козни! А потом, разве вы не понимаете, что этот его лакей тайком притащит все эти вкусности к нему в комнату и он будет лакомиться ими за запертыми дверьми. Вот негодяй! Такое коварство кажется мне ужасно забавным!

Хохот Морин был так заразителен, что и Скарлетт рассмеялась. Нет, она правильно поступила, придя в никогда не запиравшуюся кухоньку Морин после этого злополучного дня рождения деда.

– Давайте тогда съедим по куску нашего торта, – благодушно сказала Морин. – Вы теперь напрактиковались, Скарлетт, разрежьте и этот торт. Он стоит на буфете, прикрытый полотенцем. И нарежьте еще несколько кусков – скоро дети придут из школы. А я вскипячу чай.

Едва Скарлетт уселась у камина с чашкой и тарелочкой, как дверь с шумом распахнулась и в тишину кухни ворвались пятеро юных О’Хара. Скарлетт узнала рыжеволосых дочерей Морин, Мэри-Кейт и Элен. Маленький мальчик, как она скоро вспомнила, звался Майклом О’Хара, а две девочки поменьше были его сестры – Клер и Пег. Все они были темноголовы и синеглазы, с кудрявыми спутанными волосами и запачканными руками, которые Морин приказала немедленно вымыть.

– Но зачем нам мыть руки, – возразил Майкл, – если мы сейчас пойдем в хлев поиграть с поросятами?

– Поросята живут в свинарнике, – с важностью изрекла крохотная Пег. – Правда, Морин?

Скарлетт была поражена. В ее окружении дети никогда не обращались ко взрослым по имени, но Морин отнеслась к этому как к вещи самой обычной.

– Они живут в свинарнике, если их не выпускают оттуда, – сказала она и подмигнула. – Но вы ведь не сейчас собираетесь выпускать поросят, как я думаю? Я не ошиблась?

Майкл и сестры принялись смеяться так звонко, словно Морин отпустила бог знает какую смешную шутку. И бросились через кухню к задней двери, которая вела на просторный двор, служивший всем окрестным домам.

Глаза Скарлетт жадно вбирали в себя и свет угольков в камине, и блеск начищенного медного чайника на крюке, и сияние кастрюль, висевших над кухонной полкой. «Забавно, – думала она, – ведь я считала, что ноги моей больше не будет ни в какой кухне, едва окончатся для Тары ее дурные дни». Но сейчас все было иначе. Эта кухня была предназначена для того, чтобы в ней жили, и жили счастливо, а не просто готовили и мыли посуду. Она с удовольствием бы осталась здесь. Неподвижная красота дедовской гостиной, когда она вспоминала ее, вызывала в ней внутреннюю дрожь.

Но ее мир – это гостиные, а не кухня. Она – леди, привыкшая к слугам и роскоши. Она торопливо допила свою чашку и поставила ее на блюдце.

– Вы спасли мне жизнь, Морин! Если б мне пришлось провести этот вечер в обществе тетушек, я бы с ума сошла. Но сейчас я, право, должна возвращаться.

– Какая жалость! Вы даже пирог не съели. По общему мнению, мои пироги заслуживают того, чтобы их съесть.

Элен и Мэри-Кейт пробрались к материнскому стулу, держа в руках пустые тарелки.

– Ладно, возьмите по кусочку, но не все. Скоро придут малыши.

Скарлетт принялась натягивать перчатки.

– Я должна уйти, – повторила она.

– Должна – значит должна. Надеюсь, вы подольше пробудете здесь в субботу, когда мы устраиваем танцы? Джейми говорил, что хочет научить вас плясать рил. Возможно, и Колум к тому времени прибудет.

– Ох, Морин, неужели в субботу вы опять затеваете вечеринку?

– Вечеринку не вечеринку… Но в конце недели, когда все дела переделаны, а мужчины приносят получку, у нас каждый раз бывают музыка и танцы. Вы придете?

Скарлетт покачала головой:

– Не могу. Я очень бы хотела прийти, но меня не будет в Саванне.

Тетушки ожидают, что в субботу утром они вместе с ней вернутся в Чарльстон. Но она так не думает, не допускает этой мысли. Без сомнения, значительно раньше Ретт заберет ее отсюда. Возможно, он сейчас уже находится у деда. Не надо было ей уходить.

Она вскочила:

– Я побегу. Спасибо, Морин. Я еще загляну перед отъездом.

Может быть, она и Ретта привезет сюда и познакомит с семейством О’Хара. Он им подходит – такой же темноволосый, как и они. Но с него станется вдруг принять этот так ее всегда раздражающий небрежно-элегантный вид и начать их всех высмеивать. Он всегда смеялся над ее полуирландским происхождением, издевался над историями, которые сотни раз рассказывал ей отец. Над тем, что О’Хара когда-то многие сотни лет были могущественными лендлордами. До битвы на реке Бойн.

«Непонятно, что тут такого забавного. Если почти все наши знакомые потеряли свои владения, уступив их янки, почему папины предки не могли таким же манером потерять свои земли, уступив их, не знаю только кому, – англичанам, наверное. Надо будет расспросить Джейми или Морин об этом, если еще будет случай. Если Ретт не заберет меня до всего этого».

Глава 38

Едва спустились сумерки, в дом Робийяра прибыло обещанное Генри Гамильтоном письмо. Скарлетт схватила его, как хватает брошенную ему веревку утопающий. До этого она больше часа слушала ссору тетушек, споривших насчет того, кто виноват в том, что отец так повел себя в свой день рождения.

– Это касается моей атлантской собственности, – сказала Скарлетт. – Прошу меня извинить. Я поднимусь с письмом к себе.

И она ушла, не дождавшись разрешения тетушек.

Наверху в своей комнате она заперла дверь. Она хотела без помех посмаковать каждое слово.

«Что за неразбериху ты устроила на этот раз?» – так, без обращения, начиналось письмо. Почерк старого юриста был неровным от волнения, и руку его было трудно разобрать, Скарлетт поморщилась и поднесла письмо к лампе.

Что за неразбериху ты устроила на этот раз? В понедельник ко мне явился напыщенный старый осел, которого я обычно стараюсь избегать. Он вручил мне чек на громадную сумму, выданную его банком тебе. Чек был на полмиллиона долларов, и он оплачен Реттом.

Во вторник мне досаждал другой старый осел, на этот раз судейский, домогавшийся у меня сведений о твоем местонахождении. Его клиент, то есть твой муж, желает это знать. Я не сообщил ему, что ты в Саванне…

Скарлетт застонала. Кого это дядя Генри называет «старым ослом», сам делая такие ужасные глупости? Неудивительно, что Ретт не приехал за ней! Она пристально вглядывалась в каракули письма:

…потому что твоя телеграмма пришла уже после его ухода, а во время разговора с ним я не знал, где ты находишься. Не сообщил я ему этого и потому, как не знаю, что ты замышляешь, и принял превосходное решение не иметь к этому никакого касательства.

Этот судейский приходил ко мне с двумя вопросами от Ретта. Первый – о твоем местонахождении. Второй – желаешь ли ты развода?

Итак, Скарлетт, не знаю, чем ты там занимаешься через голову Ретта, чтобы получать такие деньги, не знаю и знать не хочу. Какие поводы к разводу мог дать тебе Ретт, меня тоже совершенно не касается. Но я никогда не марал рук разводными делами и впредь не собираюсь. К тому же это будет лишь тратой твоих денег и времени. В Южной Каролине развода не признают, а официально Ретт проживает именно там.

Если ты все еще настаиваешь на этой глупости, я дам тебе одного адвоката в Атланте, адвоката более или менее респектабельного, несмотря на то что, как я слышал, он уже вел два бракоразводных дела. Но предупреждаю: ты должна будешь в этом случае передать ему или другому юристу вместо него и прочие полномочия, так как я от них откажусь и выступать твоим поверенным не буду. Если ты замыслила развестись с Реттом, чтобы развязать себе руки и выйти замуж за Эшли Уилкса, разреши посоветовать тебе еще раз все обдумать. Эшли устроен сейчас гораздо лучше, чем можно было ожидать. Мисс Индия и моя глупенькая сестра создали ему и его сыну уютный дом. Если ты вторгнешься в эту жизнь, ты ее разрушишь. Оставь в покое беднягу, Скарлетт.

«Оставить в покое Эшли, хорошенькое дело! Хотела бы я знать, какой уютной и процветающей будет его жизнь, оставь я его в покое. Уж кто-кто, а дядя-то Генри мог бы не причитать надо мной, как слезливая старая дева, и не придумывать бог знает какие ужасные вещи. Ведь ему же отлично известно о строительстве домов на окраине». Скарлетт была оскорблена в своих лучших чувствах. Дядя Генри Гамильтон заменял ей отца и был ей самым близким другом в Атланте – и его обвинения больно ранили ее. Она пробежала глазами последние строчки и, нацарапав ответ, велела Пэнси отнести его на почту.

АДРЕС САВАННЕ НЕ СЕКРЕТ ТЧК РАЗВОД НЕ НУЖЕН ТЧК ДЕНЬГИ ЗОЛОТОМ ЗНАК ВОПРОСА».

Если бы дядя Генри не был такой квохчущей наседкой, она доверила бы ему приобрести для нее золото и положить на ее имя в банк. Но если ему не хватило ума дать Ретту ее адрес, то может не хватить ума и для прочих дел. Скарлетт принялась сосать костяшку большого пальца на левой руке. Возможно, ей следует ехать в Атланту, чтобы поговорить с Генри, ее банкирами и Джо Коллетоном. Возможно, ей следует прикупить еще земли на окраине и выстроить побольше домов. Сейчас, когда еще сказываются последствия паники и в делах наблюдается спад, все очень дешево.

Нет! Надо выделить главное. Ретт ее разыскивал. Она улыбнулась себе таинственной улыбкой, разгладила покрасневшую кожу большого пальца. «Разговорами о разводе он меня не обманет. Как и переводом денег, словно сделка наша уже состоялась. Что важно – а важно единственное – это то, что он хочет знать, где я нахожусь. Теперь дядя Генри скажет ему, и он, не теряя времени, приедет».

– Не смеши нас, Скарлетт, – холодно говорила Полин, – ты, конечно же, отправишься домой завтра. Мы всегда возвращаемся в Чарльстон в субботу.

– Но это не означает, что должна ехать я. Я уже объяснила, что приняла решение задержаться в Саванне.

Не позволит она Полин вывести ее из себя теперь, когда она узнала, что Ретт ее ищет, ничто не способно ее вывести из себя. Она примет его здесь, в этой элегантной розовой с золотом гостиной, заставит умолять ее о возвращении. В должной мере помучив и унизив его, она согласится, и тогда он заключит ее в объятия и поцелует…

– Скарлетт! Может, ты будешь так любезна и ответишь мне, когда я обращаюсь к тебе с вопросом?

– Каким вопросом, тетя Полин?

– Как ты хочешь собой распорядиться? Где собираешься жить?

– Разумеется, оставаться здесь.

Скарлетт и в голову не приходило, что в доме деда она не вольна оставаться столько, сколько пожелает. Традиции гостеприимства на Юге неукоснительно соблюдались, и не было еще такого случая, чтобы гость вынужден был уехать раньше времени, чем он или она это планировали.

– Pére сюрпризов не любит, – невесело сказала Евлалия.

– Полагаю, я смогу объяснить Скарлетт правила здешнего обихода без твоей помощи, сестрица!

– Разумеется, сможешь, сестрица, я и не предполагала иное!

– Сейчас же пойду и спрошу дедушку, – сказала Скарлетт, вставая. – Хотите, пойдем вместе?

Трястись как осиновый лист – вот как это называется, подумала она. Ужасно боятся, что неожиданный визит к деду без его вызова может взбесить старика. Чтоб им сгореть! Сопровождаемая взволнованными, перешептывающимися тетушками, она пересекла прихожую и постучала в дверь спальни.

– Entrez[17], Джером.

– Это не Джером, дедушка. Это я, Скарлетт. Можно мне войти?

Последовала легкая пауза. Потом сильный, звучный голос Пьера Робийяра ответил: «Войди».

Скарлетт тряхнула головой, победно улыбнулась теткам и лишь потом вошла. Когда она увидела суровое ястребиное лицо старика, смелости у нее поубавилось. Но не останавливаться же сейчас, уже войдя к нему.

С решительным видом она прошла до середины толстого ковра.

– Я только хотела сказать вам, дедушка, что собираюсь немного задержаться здесь после отъезда тети Евлалии и тети Полин.

– Почему?

Скарлетт была озадачена. Объяснять причины в ее планы не входило. Она не видела в этом необходимости.

– Потому что я так хочу, – сказала она.

– Почему? – вновь повторил свой вопрос старик.

– На то есть причины, – сказала она. – Вы возражаете?

– Ну а если так?

Это невыносимо. Не может, не должна она возвращаться в Чарльстон. Ей надо остаться в Саванне.

– Если вы не хотите, чтоб я оставалась здесь, я перееду к своим родственникам. О’Хара меня приглашали.

Рот Пьера Робийяра дернулся в подобии улыбки.

– Ну если не иметь ничего против того, чтобы жить в одной комнате со свиньями, тогда конечно.

Щеки Скарлетт вспыхнули. Она всегда знала, что дед не одобрял маминого замужества. Он никогда не принимал у себя Джералда О’Хара. Она хотела защитить отца и его родных, развеять предубеждение против ирландцев. Но помешало ужасное подозрение, мысль о детях, впускающих в дом поросят, чтобы играть с ними.

– Не важно, – сказал дед. – Оставайся, если хочешь. Мне это совершенно безразлично.

И он закрыл глаза, выпуская ее из поля зрения, равно как и из поля своего внимания.

Скарлетт с трудом удержалась, чтобы не хлопнуть дверью. Мерзкий старик! Но все-таки она добилась, чего хотела. Она улыбнулась теткам.

– Все в порядке, – сказала она.

Весь остаток утра и после обеда Скарлетт, веселая, разносила с тетками визитные карточки по домам их приятельниц и знакомых. «Р. Р. С.» было написано на них в левом нижнем углу. «Pour prendre conge» – «Отбывает». Обычай этот в Атланте не соблюдался, но в других городах с традициями, расположенных на побережье Джорджии и Южной Каролины, это считалось необходимым ритуалом. По мнению Скарлетт, уведомлять знакомых о своем отбытии было пустой тратой времени. Особенно если вспомнить, как несколько дней назад тетки до изнеможения разносили карточки по тем же самым домам, уведомляя о том, что приехали. Знакомые их, она была уверена, не трудились оставлять свои карточки в доме Робийяра. Во всяком случае, визитеров она не заметила.

В субботу она настояла на том, чтобы проводить тетушек на станцию, и проследила, чтобы Пэнси разместила вещи так, как хотелось тетушкам, то есть на самом виду, чтобы их не стащили воры. Поцеловав сморщенные пергаментные щеки старушек, она вернулась на кишащую народом платформу и махала им, пока поезд отползал от станции.

– По пути домой остановимся на Бротон-стрит у булочной, – сказала она вознице нанятого ею экипажа.

До обеда было еще далеко.

Она отправила Пэнси на кухню попросить для нее кофейник с кофе и лишь потом сняла шляпу и перчатки. Как уютно и тихо в доме теперь, с отъездом тетушек! Но на столе в прихожей явный слой пыли. Придется сделать внушение Джерому. И другим слугам, если понадобится. Не желает она, чтоб Ретт приехал за нею в запущенный дом.

Как будто прочитав ее мысли, за спиной у нее возник Джером. Скарлетт так и подпрыгнула. Почему этот человек не может сопровождать свой приход положенным количеством звуков?

– Вам велено это передать, мисс Скарлетт.

И он приблизил к ней серебряный поднос, а на нем телеграмму.

Ретт! Скарлетт схватила тонкий листок неуклюжими от нетерпения пальцами.

– Благодарю тебя, Джером! Пойди узнай, как там мой кофе, пожалуйста.

Уж слишком любопытен этот дворецкий, так она считает. Ни к чему, чтобы он читал через ее плечо.

Как только он ушел, она вскрыла телеграмму. «Черт!» – выругалась она. Телеграмма была от дяди Генри.

Обычно прижимистый, на этот раз юрист был, видимо, в большом волнении, ибо телеграмма была расточительно многословной.

НЕ ЖЕЛАЛ И ВПРЕДЬ НЕ ЖЕЛАЮ ИМЕТЬ МАЛЕЙШЕЕ КАСАТЕЛЬСТВО ВЛОЖЕНИЮ ДЕНЕГ И ВООБЩЕ ДЕНЬГАМ ПЕРЕВЕДЕННЫМ ТВОИМ МУЖЕМ ТЧК ОНИ НА ТВОЕМ СЧЕТУ БАНКЕ ТЧК УЖЕ ВЫРАЗИЛ СВОЕ ОТВРАЩЕНИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ ЗПТ ОКРУЖАЮЩИМ ЭТУ ОПЕРАЦИЮ ТЧК НЕ ОЖИДАЙ ОТ МЕНЯ ПОМОЩИ.

Прочтя это, Скарлетт опустилась в кресло. Колени ее были как ватные, а сердце колотилось. Старый осел! Полмиллиона долларов – да таких денег в банке, наверное, и до войны не видели! Что может помешать банковским служащим прикарманить эти полмиллиона и прикрыть банк? Банки теперь закрываются по всей стране, об этом то и дело пишут в газетах. Придется немедленно ехать в Атланту, менять эти деньги на золото и класть его в сейф. Но это займет не один день. Если даже и есть сегодня поезд, в банк она попадет не раньше понедельника. За это время деньгам ничего не стоит исчезнуть.

Полмиллиона долларов! Продай она все свое имущество, и половины таких денег не будет. Это больше, чем доход от магазина и салуна и новых ее домов за тридцать лет. Надо их уберечь, но как? Она готова была убить дядю Генри.

Когда Пэнси появилась наверху, гордо неся тяжелый серебряный поднос со сверкавшим на нем кофейным прибором, Скарлетт встретила ее бледная, с безумными глазами.

– Поставь все это и одевайся, – сказала Скарлетт. – Нам надо выйти.

Она взяла себя в руки, и даже румянец появился у нее на щеках после того, как они добежали до лавки О’Хара. Кузен он или нет, но она не хотела чересчур подробно посвящать Джейми в свои дела. Поэтому с очаровательной девичьей непосредственностью она попросила его рекомендовать ей банкира.

– Я была так легкомысленна, что не позаботилась взять с собой достаточно наличных, и теперь, когда я решила побыть здесь подольше, мне понадобилось перевести из банка некоторое количество долларов, но в Саванне я не знаю ни одной души. Я подумала, что вы, такой преуспевающий бизнесмен и все такое прочее, сможете замолвить за меня словечко.

Джейми осклабился:

– Для меня будет честью сопроводить вас к председателю правления банка и поручиться за него, потому что дядя Джеймс вел дела с ним лет пятьдесят или даже больше. Но чем ссылаться лишь на родство с О’Хара, лучше сказать ему, Скарлетт, что вы внучка старого Робийяра. Поговаривают, будто старый джентльмен был порядочным ловкачом. У него даже хватило ума отослать свои денежки во Францию, когда Джорджия решила последовать примеру Южной Каролины и выйти из Союза!

Но это же значит, что дедушка стал предателем Юга и его правого дела! Чего ж удивляться, что ему были оставлены в нетронутом виде и дом, и массивное серебро. И почему только его не линчевали! И как может Джейми по этому поводу смеяться? Скарлетт вспомнила, что и Морин смеялась над дедом, когда правильной реакцией было бы возмущение. Как все это сложно! Она не знает, что и подумать. Но, во всяком случае, сейчас думать ей просто некогда, а надо отправляться в банк и условиться насчет денег.

– Присмотришь в лавке, Дэниел, пока я выйду с тетей Скарлетт, хорошо?

И вот уже Джейми рядом с ней и предлагает ей руку. Скарлетт взяла Джейми под руку и помахала Дэниелу. Хорошо бы, банк оказался недалеко отсюда. А то уже почти полдень.

– Морин будет в восторге, что вы побудете с нами еще немного, – говорил Джейми, когда они шли по Бротон-стрит, а Пэнси волочилась за ними. – А сегодня вечером вы к нам заглянете, Скарлетт? По пути домой я могу зайти за вами и отвести вас к нам.

– С огромным удовольствием, Джейми, – сказала Скарлетт.

Она сошла бы с ума, оставшись дома, где не с кем поговорить, кроме старика, да и с ним-то разговор длится не больше десяти минут. А если приедет Ретт, она вполне может послать с Пэнси в лавку записочку, что передумала.

Но когда Джейми пришел за ней, оказалось, что она уже нетерпеливо ожидает его в передней. Узнав от нее, что вечером она собирается в гости, дед повел себя совершенно несносно.

– Это тебе не отель, где можно приходить и уходить когда вздумается, – сказал он. – Изволь согласовывать свое расписание с распорядком дня в моем доме, а это значит, что в девять часов ты должна быть в постели.

– Конечно, дедушка, – покорно согласилась она.

Скарлетт была уверена, что вернется гораздо раньше этого часа. А кроме того, визит к председателю правления банка заставил ее относиться к деду с большим уважением. Дед, видимо, был во много, много раз богаче, чем она могла вообразить. Когда Джейми представил ее как внучку Пьера Робийяра, банкир стал так лебезить и кланяться, что чуть не разорвал себе панталоны. Смешно вспомнить. А потом, после ухода Джейми, когда она сообщила ему, что хочет положить к нему в сейф переведенные ей полмиллиона, она подумала, что он тут же падет бездыханный к ее ногам. Что бы там ни говорили, а нет ничего лучше, как иметь кучу денег.

– Но задержаться допоздна я не могу, – предупредила она Джейми, когда они пришли. – Надеюсь, вы не станете возражать. И вы проводите меня в половине девятого?

– Почту за честь проводить, куда и когда вы только пожелаете, – торжественно объявил Джейми.

Скарлетт даже и представить себе не могла, что вернется лишь под утро.

Глава 39

Вечер начался довольно тихо. Настолько тихо, что Скарлетт была даже разочарована. Она ожидала музыки, танцев, веселого праздника, а вместо всего этого Джейми провел ее в уже знакомую кухню. Морин приветствовала ее, расцеловав в обе щеки и дав ей чашку чая, после чего вновь занялась приготовлением ужина. Скарлетт уселась рядом с дремлющим дядей Джеймсом. Джейми снял сюртук, расстегнул жилетку, зажег свою трубку и расположился в качалке, чтобы всласть покурить. В смежной с кухней столовой Мэри-Кейт и Элен накрывали на стол, и болтовня их перекрывала стук ножей и вилок. Мирная семейная картина, но ничего особенно увлекательного. Но хотя бы ужин будет, подумала Скарлетт. Наверняка тетя Евлалия и тетя Полин что-то напутали с этим постом. Никто не станет по доброй воле морить себя голодом, неделю за неделей принимая пищу лишь один раз в сутки.

Немного спустя из прихожей в кухню заглянула застенчивая девушка с красивой копной темных волос, за руку она вела маленького Джеки.

– О, вот и ты, Кэтлин! – воскликнул Джейми.

Скарлетт мысленно отметила это имя. Оно подходило девушке – такой нежной и юной.

– Дай-ка этого человечка старику-отцу.

Джеки вырвал руку и со всех ног бросился к папе – минутное затишье было нарушено. Скарлетт содрогнулась от испускаемых малышом воплей восторга. Дядя Джеймс издал легкий храп и открыл глаза. Дверь на улицу отворилась, в ней возник Дэниел вместе с младшим братом Брайаном.

– Смотри, мама, кто вынюхивал под дверью, чем у нас пахнет, – сказал Дэниел.

– Так, значит, ты решил-таки осчастливить нас своим присутствием, Брайан, – сказала Морин. – Надо сообщить в газеты, чтобы они поместили это на первую полосу.

Брайан по-медвежьи обхватил мать за талию:

– Но ты не прогонишь голодающего, правда, мама?

Морин притворилась, что сердится, но не могла сдержать улыбки. Брайан осыпал поцелуями рыжие завитки на ее макушке и разомкнул объятия.

– Смотри, во что ты превратил мою прическу, индеец неотесанный, – пожаловалась Морин, – и к тому же опозорил мать, не поздоровавшись с тетей Скарлетт. Как и ты, Дэниел.

Верзила Брайан с высоты своего роста отвесил поклон Скарлетт и широко улыбнулся ей.

– Простите меня, тетя Скарлетт, – сказал он. – Вы такая миниатюрная и так тихо-мирно сидели в своем уголке, что я вас и не заметил. – На его буйных рыжих волосах мерцал отсвет пламени, а в синих глазах плясали заразительно-веселые искры. – Вы заступитесь за меня перед моей сердитой мамой и попросите ее уделить мне крохи с ее стола?

– Иди-иди, дикарь, вымой свои грязные лапы, – приказала Морин.

Брайан отправился к раковине, а на его место заступил Дэниел.

– Мы так рады, что вы у нас в гостях, тетя Скарлетт.

Скарлетт улыбнулась. Несмотря на дикий шум, исходивший от прыгавшего на коленях у Джейми малыша, она тоже была рада очутиться у них в гостях. В этих крупных рыжеволосых людях было столько жизни! По сравнению с этим элегантная законченность дедовской гостиной казалась холодной, как склеп.

Сидя за большим столом за едой, Скарлетт поняла, почему Морин притворилась, что сердится на сына. Около месяца назад Брайан переселился из комнаты, которую он делил с Дэниелом, и Морин еще не успела окончательно примириться с подобным самоуправством. Хоть и теперь он жил всего в нескольких шагах от нее, у своей сестры Патриции, но все же как бы отделившись от матери. Морин доставляло огромное удовольствие, что сын до сих пор предпочитал ее стряпню изысканным блюдам, которые готовила Патриция.

– Чего уж ожидать, – сказала она не без самодовольства, – если Патриция только и заботится, как бы ее кружевные занавесочки не пропахли рыбой. – И она кинула сыну на тарелку четыре лоснящиеся жиром жареные рыбины. – Быть такой привередой, да еще в пост, – не приведи господь.

– Прикуси язычок, женщина, – сказал Джейми, – ведь осуждаешь-то ты собственную дочь.

– Кому ж и осуждать дочь, как не ее родной матери?

Тут подал голос и старый Джеймс:

– Морин права. Хорошо помню злоязычие моей собственной матери.

И он погрузился в далекое прошлое, со вкусом припомнив из него ряд эпизодов. Скарлетт настороженно ждала упоминаний об отце.

– Ну а Джералд, – сказал старый Джеймс, и она вытянулась на стуле, – в нем она души не чаяла, еще бы, младший и все такое прочее, ему все сходило с рук, и отделывался он лишь выговорами.

Скарлетт улыбнулась. Это так похоже на отца – быть материнским любимчиком. Кто мог устоять против добросердечия, которое он так старательно прятал за всеми своими буйными выходками.

– А после ужина мы все пойдем к Мэттью, – спросил старый Джеймс, – или остальные придут сюда?

– Мы идем к Мэтту, – отвечал Джейми.

– Мэтт – это тот парень, который открывал танцы на дне рождения Патриции, – вспомнила Скарлетт, и ноги ее сами собой начали притопывать.

Морин улыбнулась ей.

– По-моему, приспело время для рила, – сказала она.

Она взяла свою ложку, перегнувшись через стол, дотянулась до ложки Дэниела, забрала ее и, соединив их вместе, слегка раздвинула черенки и начала выстукивать ритм ложками по ладони, запястью, руке, по лбу Дэниела. Это было похоже на игру на коклюшках, только мягче, и эта музыка, которую издавали две разнокалиберные ложки, заставила Скарлетт рассмеяться от неожиданности и удовольствия. Невольно она начала постукивать ладонями по столу в такт ложкам.

– Пора, – засмеявшись, сказал Джейми. – Пойду достану скрипку.

– А мы принесем стулья, – сказала Мэри-Кейт.

– У Мэтта и Кейти только два стула, – объяснил Скарлетт Дэниел. – Они последние из О’Хара, кто прибыл в Саванну.

Не важно, что в двойной гостиной Мэтта и Кейти О’Хара почти не было мебели, – там были камины для тепла, газовые светильники под потолком для света и полированного дерева пол для танцев. Часы, которые Скарлетт провела в субботу в этих пустых комнатах, были счастливейшими в ее жизни. В семье О’Хара любовью и счастьем делились так же свободно и неосознанно, как делятся воздухом. Скарлетт чувствовала, как в душе у нее растет что-то утерянное так давно, что она даже и не помнила, когда именно. Она становилась такой же, как они, – безыскусной, открытой, способной к безудержной радости. Она могла отбросить хитрость и расчетливость, которые научилась использовать в жизненной битве за власть, необходимой части существования первой красавицы Юга, украшения светских гостиных.

Здесь ей не надо было очаровывать и завоевывать – здесь рады были ей такой, какая она есть, одна из многих в единой семье О’Хара. Впервые в жизни она желала уйти в тень, не быть центром внимания. Все присутствующие восхищали ее главным образом потому, что были членами ее вновь обретенной семьи, но также и потому, что были не похожи на прочих ее знакомых.

Или, вернее, почти не похожи. Скарлетт глядела на Морин, на Брайана и Дэниела с их инструментами, на Элен и Мэри-Кейт, хлопавших в ладоши в такт ритму, который задавала Морин, и на минуту ей почудилось, что это опять воскресли рыжеволосые юные Тарлтоны – высокие красавцы-близнецы, девушки, горящие молодой жаждой броситься навстречу приключениям, которые уготовила им жизнь. Скарлетт всегда завидовала простоте и легкости, какая царила в отношениях девушек Тарлтон с их матерью. Теперь ту же простоту она наблюдала и в отношениях Морин с ее детьми. И Скарлетт знала, что и она вольна смеяться вместе с Морин, поддразнивать ее и становиться мишенью ее поддразниваний и получать долю любви, которую жена Джейми щедро изливала на всех своих близких.

В эту минуту почти благоговение, каким в воспоминаниях Скарлетт была окружена ее мать – спокойная, замкнутая, – дрогнуло и дало маленькую трещину, и она стала освобождаться от чувства вины, которое всегда испытывала, думая, что живет не так, как учила ее мать. Может быть, и хорошо, что она не всегда вела себя как леди. Но все это слишком сложно, запутанно. Она подумает об этом позже. А сейчас она ни о чем не хочет думать. Никаких вчера или завтра. Все, что важно сейчас, – это настоящий момент, счастье, которое он несет, музыка, пение, хлопанье в ладоши и танцы.

После церемонных чарльстонских балов радость этого непринужденного домашнего праздника опьяняла. Скарлетт вбирала в себя царившие вокруг веселье и смех, и голова ее кружилась от счастья.

Дочь Мэтта Пегги показала ей простейшие фигуры рила, и в этом тоже, как ни странно, была какая-то естественность – учиться у семилетнего ребенка. И естественными были как безоглядное одобрение, так и подтрунивание окружающих – и взрослых, и детей, потому что между нею и Пегги установилось равенство. Она танцевала, пока не подкосились ноги, и тогда она со смехом опустилась на пол, упала, обессиленная, у ног старого Джеймса, и он трепал ее по голове, как щенка, и это веселило ее еще больше, и она хохотала, пока не задохнулась и не воскликнула:

– Я так веселюсь!

В жизни Скарлетт было мало веселья, и она желала бы, чтоб это длилось вечно – эта чистая неприхотливая радость. Она глядела на своих кузенов – крупных веселых мужчин – и чувствовала гордость оттого, что они такие крепкие, сильные, наделенные музыкальным талантом и талантом пить. «Вот какие мы молодцы, мы, О’Хара. И попробуй кто-нибудь тронь нас», – звучал в ушах у Скарлетт отцовский голос – отец хвастался, произнося слова, которые она так часто слышала от него, но впервые она поняла, что при этом он имел в виду.

– Ах, Джейми, какой же это был чудесный вечер… – сказала Скарлетт, когда Джейми провожал ее домой. Она так устала, что буквально еле волочила ноги, но трещала как сорока, слишком возбужденная, чтобы разделять тишину спящего города. – Вот какие мы молодцы, мы, О’Хара.

Джейми засмеялся. Его сильные руки обхватили ее за талию, подкинули вверх, стремительно закружили.

– И попробуй кто-нибудь тронь нас, – сказал он, опустив ее на землю.

– Мисс Скарлетт, мисс Скарлетт! – Пэнси, посланная дедом, разбудила ее в семь часов. – Он требует вас к себе сию же минуту.

Старый вояка был тщательно одет и свежевыбрит.

Величественно восседая в своем массивном кресле во главе стола, он бросил оттуда неодобрительный взгляд на наспех расчесанные волосы Скарлетт, на ее халат.

– Мой завтрак никуда не годится, – объявил дед.

У Скарлетт отвисла челюсть от изумления. Какое отношение к ней имеет его завтрак? Он что, вообразил, что она этот завтрак готовила? Может быть, он лишился рассудка? Как папа? Нет, не как папа. Папа не выдержал бремени несчастий, вот в чем все дело, и укрылся в том времени и в том мире, когда несчастий этих еще не было. Он был как растерянный ребенок. Но в деде ничего детского и ни малейшей растерянности она не заметила. Дед точно отдает себе отчет в том, где он, кто он и что делает. «Что он хочет от меня, разбудив после двухчасового сна жалобой на свой завтрак?»

Но голос ее, когда она заговорила, был подчеркнуто спокоен:

– Что вас не устроило в вашем завтраке, дедушка?

– Он невкусный и холодный.

– Почему же тогда вы не отправите его обратно на кухню? Прикажите принести то, чего вам хочется, и погорячее.

– Ты сделаешь это. Кухня – женское дело.

Скарлетт уперла руки в боки и посмотрела на деда взглядом таким же холодно-непроницаемым, как и его взгляд.

– Вы хотите сказать, что вытащили меня из постели для того, чтобы отправить с поручениями к поварихе? Да за кого вы меня принимаете, за прислугу? Закажите себе завтрак сами или голодайте – мне-то что за дело. Я иду обратно в постель.

И Скарлетт резко повернулась.

– Постель эта принадлежит мне, а занимаешь ты ее с моего милостивого разрешения и согласия. И пока ты под этим кровом, я желаю, чтобы ты повиновалась моим приказаниям.

Теперь она чувствовала настоящую ярость, надежды на сон улетучились. «Немедленно начну паковаться, – думала она. – Терпеть такое невозможно!»

Но прежде чем она заговорила, ее остановил соблазнительный аромат кофе. Сначала она выпьет кофе, а затем уж распрощается со стариком… И лучше минуту подумать. Не время ей пока уезжать из Саванны. Теперь-то Ретт узнал, что она здесь. И в любую минуту может прийти весточка от матери настоятельницы.

Скарлетт направилась к висевшему у двери колокольчику. Затем она уселась по правую руку деда. Вошел Джером, она бросила на него сердитый взгляд:

– Дай мне чашку для кофе. И убери эту тарелку. Что это такое, дедушка, кукурузная каша? Что бы это ни было, Джером, скажи кухарке, пусть ест это сама. После того как приготовит яичницу с ветчиной и беконом, и овсянку, и сухарики. И масла побольше. А для меня молочник густых сливок к кофе – и немедленно.

Джером взглянул на прямую как палка фигуру старика, молчаливо призывая его поставить Скарлетт на место. Но Пьер Робийяр глядел прямо перед собой и избегал встречаться взглядом с дворецким.

– И не стой как изваяние, – отрезала Скарлетт. – Выполняй, что тебе велено.

Она очень проголодалась.

Так же проголодался и ее дед. Хоть трапеза эта, подобно его дню рождения, проходила в молчании, на этот раз он съел все, что ему принесли. Скарлетт искоса подозрительно поглядывала на него. Что он задумал, этот старый лис? Она подозревала за всей этой историей какие-то очередные козни. Ее опыт подсказывал ей, что добиться от слуг всего, чего душе угодно, проще простого, надо только прикрикнуть на них хорошенько. А уж что-что, но нагонять страх дедушка умеет. Достаточно взглянуть на тетю Полин и тетю Евлалию.

Достаточно, в конце концов, и на нее саму взглянуть. Как только он позвал, она в одно мгновение выпрыгнула из постели. Но больше этого не повторится.

Старик кинул салфетку около пустой тарелки.

– Надеюсь, что впредь к столу ты будешь являться в пристойном виде, – сказал он Скарлетт. – Ровно через час и семь минут мы выходим из дому и отправляемся в церковь. У тебя будет достаточно времени привести себя в порядок.

Теперь, когда рядом с ней не было тетушек, а от матери настоятельницы она добилась всего, чего хотела, у нее не было ни малейшего намерения идти в церковь. Но желание распоряжаться ею со стороны деда должно быть немедленно пресечено. По словам тетушек, дед ненавидит католиков.

– А я и не знала, что вы посещаете мессу, дедушка, – сказала Скарлетт голосом самым елейным, какой только можно вообразить.

Густые седые брови Пьера Робийяра сдвинулись.

– Ты, я надеюсь, не разделяешь этих бредовых папистских верований, как твои тетки?

– Я добрая католичка, если это вы имеете в виду. И собираюсь на мессу с моими родственниками О’Хара. Они, кстати сказать, приглашали меня пожить у них, сколько я захочу.

Скарлетт встала и с победоносным видом прошествовала к двери. Уже спускаясь по лестнице, она вспомнила, что перед мессой нельзя есть. Не важно. Если она не хочет, может не причащаться. А деда она проучила. У себя в комнате она протанцевала несколько па рила, который разучивала накануне.

Ни на минуту она не сомневалась в том, что старик примет ее ложь насчет переезда в дом О’Хара за чистую монету. Нет, как бы ни было там приятно танцевать и слушать музыку, переезд невозможен уже из-за одного обилия детей. А потом, они же не держат прислуги. А она не может одеться без помощи Пэнси, которая шнурует ей корсет и делает прическу.

«Интересно, что же все-таки задумал дед?» – опять промелькнуло у нее в голове. Она пожала плечами. Наверное, вскоре она выяснит это. К тому же это и не важно. Прежде чем старик успеет что-нибудь предпринять, Ретт, как она надеется, заберет ее отсюда.

Глава 40

Через час и четыре минуты после того, как Скарлетт поднялась к себе в комнату, Пьер-Огюст Робийяр, ветеран наполеоновской армии, покинул свой элегантный дом и направился в церковь. На нем было тяжелое пальто с шерстяным шарфом, а редкие седые волосы прикрывала высокая соболья шапка, принадлежавшая некогда одному русскому офицеру, павшему под Бородино. Несмотря на яркое солнце и предвестия весны, хлипкому телу старика было холодно. Но он шагал, чопорно выпрямив спину и лишь изредка опираясь на свою трость.

Приветствовавшим его прохожим он кланялся вежливо, но сухо. В Саванне он был личностью известной.

В независимой пресвитерианской церкви на Чиппева-сквер он занял свое место на пятой скамье, считая от алтаря, место это числилось за ним вот уже шестьдесят лет, с самого освящения церкви. На освящении присутствовал тогдашний президент Соединенных Штатов Джеймс Монро, пожелавший быть представленным человеку, прошедшему с Наполеоном путь от Аустерлица до Ватерлоо. Пьер Робийяр был любезен с пожилым президентом, хотя тот и не представлял ни малейшего интереса для него, сражавшегося бок о бок с самим императором.

Когда служба окончилась, он перекинулся несколькими словами с теми, кто по мановению его руки поспешил присоединиться к нему на выходе из церкви. Он задал им ряд вопросов и выслушал великое множество ответов. Затем, расцветив свое суровое лицо подобием улыбки, он отправился домой соснуть перед тем, как на подносе ему принесут обед. Еженедельное посещение церкви с каждым разом становилось для него все утомительнее.

Он спал чутким стариковским сном и проснулся раньше того, как Джером внес к нему поднос. В ожидании обеда он думал о Скарлетт.

Ее судьба и характер не вызывали в нем любопытства. В течение многих лет он вообще не вспоминал о ней, а когда она явилась к нему в комнату вместе с дочерьми, это и не обрадовало его, и не огорчило. Внимание он обратил на нее лишь тогда, когда на нее стал жаловаться Джером. Своей требовательностью она переполошила всю кухню, говорил Джером. И она сведет в гроб мсье Робийяра, если будет так вот продолжать настаивать на том, чтобы в еду ему добавляли масла и подливки и давали сладкое.

Ее послал ему Господь, вняв молитвам старика. Чего мог ожидать он от жизни, кроме новых месяцев и новых лет неизменного чередования сна и обедов, сна и хождений в церковь? То, что жизнь его так бедна событиями, его не удручало; перед глазами его был милый образ возлюбленной жены, а в сердце – твердая вера, что в назначенный срок, после его смерти, они вновь соединятся. Дни и ночи он грезил о ней – она являлась ему во сне, когда он спал, и заполняла его мысли, когда он бодрствовал, вновь и вновь возвращаясь к воспоминаниям о ней. И он был доволен. Почти. Скучал он лишь по вкусной еде, потому что в последние годы еда его стала удивительно пресной, бывала холодной, если не подгорала, и очень однообразной. Он хотел, чтобы Скарлетт изменила это.

Ее подозрения насчет каких-то козней старика были безосновательны. Пьер Робийяр сразу же разглядел в ней напористость. Теперь, когда у него уже не было сил добиваться исполнения своих желаний, он хотел использовать это ее качество в своих интересах. Слуги знали, что он слишком стар и слишком устал, чтобы повелевать. А Скарлетт – молодая и сильная. Ее дружба, как и ее любовь, ему не нужны. Но он хочет, чтобы она распоряжалась в доме так же, как это некогда делал он, то есть по его правилам и под его руководством. Ему нужно было каким-то образом это сделать, и он подумал о ней.

– Вели моей внучке прийти ко мне, – сказал он, когда появился Джером.

– Не возвращались они, – сказал старый дворецкий и улыбнулся.

Он с удовольствием предвкушал, как рассердится старик. Джером ненавидел Скарлетт.

Скарлетт вместе со своими родичами ходила по главному рынку. После стычки с дедом она оделась, отпустила Пэнси и, улизнув через сад, торопливо пробежала два небольших квартала до дома Джейми. «Ищу попутчиков на мессу», – объяснила она Морин, но настоящей причиной было желание побыть в каком-нибудь месте, где люди добры друг к другу.

После мессы мужчины направились в одну сторону, женщины – в другую.

– Они пойдут в парикмахерскую гостиницы «Пуласки-Хаус» постричься и посплетничать, – сказала Морин, обращаясь к Скарлетт, – и, очень может быть, выпить пинту-другую пивка в салуне. Если хочешь узнать, что нового, так это лучше, чем газета. А наши новости мы узнаем на рынке, где я куплю устриц для очень вкусного пирога.

Главный рынок Саванны служил тому же предназначению и был таким же интереснейшим местом, что и чарльстонский рынок. Лишь очутившись в знакомой суете, среди торгующихся, покупающих и просто встречающихся здесь с друзьями, Скарлетт поняла, как не хватало ей этого в сезон, когда все время приходилось отдавать светским обязанностям.

Теперь она сожалела, что не взяла с собой Пэнси; она могла бы заполнить корзинку экзотическими фруктами, попадавшими в Саванну через ее оживленный морской порт, если б рядом была служанка, которая несла бы эту корзинку. В семействе О’Хара обязанность эту выполняли Мэри-Кейт и Элен. Скарлетт позволила им нести купленные ею апельсины и настояла на том, что оплатит кофе и сладкие булочки, которыми они все вместе угостились у одного из прилавков.

Но когда Морин пригласила ее отобедать с ними, Скарлетт отказалась. Она не предупредила дедушкину кухарку, что не придет к обеду. К тому же она хотела взять реванш за то, что рано встала и не выспалась. Не годится, если она будет выглядеть «краше в гроб кладут», когда дневным поездом приедет Ретт.

На пороге дома Робийяра она на прощание расцеловала Морин и помахала остальным. Те отстали от них на целый квартал, вынужденные приспосабливаться к нетвердым шажкам малышей и неспешной походке беременной Патриции. Элен бежала к ней с переполненным пакетом:

– Не забудьте ваши апельсины, тетя Скарлетт!

– Я возьму их, мисс Скарлетт.

Это был Джером.

– Ох, нехорошо так незаметно подкрадываться, Джером. Я испугалась. Не слышно было даже, как открывается дверь.

– Я поджидал вас. Мистер Робийяр желает вас видеть.

Джером поглядывал на шумную компанию О’Хара с нескрываемым презрением.

Скарлетт выдвинула вперед подбородок. С наглостью этого дворецкого надо что-то делать. И она величественно вплыла к деду, готовая обрушить на него сердитые жалобы.

Но Пьер Робийяр не дал ей сказать ни слова.

– Ты растрепана, – холодно заметил он, – и нарушаешь принятый в доме режим. Пока ты общалась с этими ирландскими крестьянами, уже прошел час обеда.

Скарлетт тут же, не подумав, поймалась на приманку:

– Буду вам признательна, если вы, говоря о моих родных, не станете забывать о вежливости!

Веки старика чуть прикрылись, спрятав блеск глаз.

– Что вы думаете об этом… торговце? – вкрадчиво спросил он.

– Если вы имеете в виду Джейми О’Хара, то я думаю, что он преуспевающий и работящий бизнесмен, и я уважаю его за успехи, которых он достиг!

Дед всадил новый крючок:

– И без сомнения, ты в восторге от этой его безвкусной жены!

– Вот именно, в восторге! Она добрая и великодушная женщина.

– В ее ремесле это большой плюс! Тебе известно или, может быть, нет, что она работала в баре ирландского салуна?

Скарлетт задохнулась, как подсеченная рыба. Немыслимо! Перед глазами вставали непрошеные картины: Морин тянет свой стакан за новой порцией виски… играет на коклюшках… со вкусом выговаривает все слова непристойных песенок… смахивает с разгоревшегося лица спутанные огненные пряди, даже не пытаясь как-нибудь укротить их… до колен задирая юбку, пляшет рил…

Вульгарна… Морин вульгарна.

Да все они вульгарны, каждый по-своему.

Скарлетт чуть не плакала. Ей было так хорошо с О’Хара, не хочет она их терять. Но… здесь, в доме, где выросла ее мать, пропасть, разделяющая О’Хара и Робийяров, слишком велика, чтобы можно было через нее перемахнуть. Неудивительно, что дед так стыдится ее! «А если б мама увидела меня на улице с ватагой О’Хара, как сейчас, когда я с ними подошла к дому, сердце ее было бы разбито. Беременная женщина, не прикрывающая живот шалью! Куча детей, шныряющих повсюду и буйных, как дикари-индейцы! Нет даже служанки, чтобы отнести покупки! И я, наверное, выглядела ничуть не лучше! А мама так старалась воспитывать меня как леди. Да если б она могла видеть, что я подружилась с женщиной из салуна, она умерла бы вторично!»

Скарлетт жадно вглядывалась в деда. Может быть, он каким-то образом разузнал о принадлежащем ей доме в Атланте, который она сдала под салун?

Глаза Пьера Робийяра были закрыты. Должно быть, его внезапно одолела старческая сонливость. Скарлетт на цыпочках вышла из комнаты. Когда дверь за ней закрылась, ветеран многих битв улыбнулся, а затем заснул.

Джером принес ей почту на серебряном подносе. Он был в белых перчатках. Скарлетт взяла конверт с подноса, поблагодарив Джерома лишь коротким кивком. Если хочешь, чтобы он знал свое место, ни к чему слишком уж усердствовать, изображая признательность. Накануне вечером, проведя целую вечность в гостиной в ожидании Ретта, который так и не появился, Скарлетт устроила слугам головомойку, которую они надолго запомнят. В особенности Джером. Огромная удача, что дворецкого можно было обвинить в дерзости, – иначе на ком бы она выместила свой гнев и разочарование.

Дядя Генри Гамильтон рвал и метал, что она перевела деньги в банк в Саванне. Плохо дело. Скарлетт скомкала его краткое послание и бросила на пол. Толстый конверт от тети Полин. Ее невнятные жалобы могут подождать, а в том, что это жалобы, Скарлетт была уверена. Следующим она вскрыла жесткий квадратный конверт. Подписан он был почерком, ей неизвестным.

Это оказалось приглашение. Фамилия ничего ей не говорила, и пришлось крепко подумать, прежде чем она вспомнила. Ну конечно же Ходжсон – это фамилия по мужу одной из этих старых дам, сестер Телфер. Приглашалась она на церемонию открытия Ходжсон-Холла и на последующий прием.

«Историческое общество Джорджии получает новую резиденцию». От этого веяло тоской даже большей, чем от воспоминания о музыкальном вечере. Скарлетт сделала недовольную гримасу и отложила приглашение. Если тетушки любят всласть поскучать, то она нет.

Лучше уж не тянуть и прочесть. Она надорвала конверт Полин.

Твое возмутительное поведение заставило нас краснеть. Если бы мы знали, что ты отправляешься с нами в Саванну, даже не потрудившись объясниться с Элеонорой Батлер, мы настояли бы, чтобы ты сошла с поезда и вернулась.

«Что за бред несет тетя Полин? Как это возможно, что мисс Элеонора не сказала им о моей записке? Неужели она не получила ее? Нет, это решительно невозможно! Просто тетя Полин понапрасну поднимает шум».

Скарлетт быстро пробежала глазами укоры Полин за нелепую прихоть Скарлетт путешествовать после того, как она столько вынесла, когда перевернулась яхта, упреки в «противоестественной скрытности», даже не сказать теткам о таком несчастном случае!

Почему Полин не может написать ей о том, что ей интересно? Ни слова о Ретте! Она просматривала страницу за страницей, исписанные колючим почерком Полин, ища в них упоминаний о Ретте. Чтоб ей пропасть! Такому многословию позавидует и проповедник. Вот. Наконец-то!

Милая Элеонора вполне резонно обеспокоена тем, что Ретт счел необходимым уехать по торговым делам в такую даль – в Бостон. Не следовало ему уезжать в северный климат после того ужасного испытания, когда яхта перевернулась и он так долго оставался в холодной воде…

Скарлетт выронила страницы, и они упали ей на колени. Конечно! Ох, слава тебе господи! Вот почему Ретт до сих пор не приехал! Как же дядя Генри не сообщил ей, что телеграмма Ретта была послана из Бостона! Тогда бы она не сходила с ума, ожидая его появления с минуты на минуту. Пишет ли тетя Полин о том, когда он возвращается?

Скарлетт все рылась и рылась в ворохе листочков. Где она остановилась? Наконец она нашла это и с жадностью прочитала письмо до конца. Но интересовавшая ее подробность в письме не упоминалась. «Что же мне теперь делать? Ретт может отсутствовать еще несколько недель. А может быть, в эту самую минуту он уже на пути домой».

Скарлетт опять взяла приглашение миссис Ходжсон. По крайней мере, пойти хоть куда-то. Находиться день за днем в этом доме – этак взвоешь!

Если б она могла время от времени забегать к Джейми, на немножко – на чашку чая! Но нет, это немыслимо!

И все же выбросить своих родственников О’Хара из головы она не могла. На следующее утро она отправилась вместе с хмурой кухаркой на главный рынок, чтобы проследить, как та делает покупки и сколько тратит. Не имея других занятий, Скарлетт решила наладить хозяйство деда. Когда она пила кофе, ее негромко и застенчиво окликнул чей-то голос. Это оказалась скромная и тихая Кэтлин.

– Я не разбираюсь во всех этих американских рыбах, – сказала она. – Вы поможете мне выбрать самых лучших усатиков?

Скарлетт не знала, что и подумать, пока девушка не указала рукой на креветок.

– Господь послал мне вас, Скарлетт, – сказала Кэтлин, когда покупка была сделана. – Я бы без вас пропала. Морин нужно все самое лучшее. Мы ведь, знаете, ждем Колума!

Колум – как будто он ей известен! А ведь Морин или еще кто-то однажды говорил о нем.

– А почему так важен этот Колум?

Синие глаза Кэтлин расширились от удивления, что такой вопрос мог быть задан.

– Почему? Ну-у… потому что Колум – это Колум, вот и все! Он… – Девушка с трудом подбирала слова. – Он просто Колум, вот и все! Он привез меня сюда, разве вы не знаете? Он мой брат, как и Стивен.

Стивен. Тот тихий, темноволосый. Скарлетт понятия не имела, что он брат Кэтлин. Может быть, поэтому он такой тихий. Может, все они в этом семействе такие незаметные, как мыши.

– Кто же из братьев дяди Джеймса ваш отец? – спросила она Кэтлин.

– Ах, мой отец умер, да упокоит Господь его душу!

Что она, глупенькая, эта девушка?

– Как его звали, Кэтлин?

– Ах, вы про имя! Патрик, вот как его звали! Патрик О’Хара. Патриция названа в честь его, потому что у Джейми она старшая, а Патрик – это имя его отца.

Скарлетт наморщила лоб, мучительно соображая. Значит, Джейми – тоже брат Кэтлин. Нет, оказывается, не все они тихие в этом семействе!

– У вас есть и другие братья? – спросила она.

– О да! – сказала Кэтлин со счастливой улыбкой. – И братья, и сестры тоже! А всех нас четырнадцать ровным счетом! Живых то есть.

И она перекрестилась.

Скарлетт отпрянула от девушки. «Господи, наверняка кухарка слушает, о чем они говорят, и это дойдет до деда. Так и представляю себе его голос. И так он говорит, что католики плодятся, точно кролики».

Но, как оказалось, Пьер Робийяр ни словом не обмолвился про родичей Скарлетт. Перед ужином он вызвал Скарлетт к себе, объявил ей, что еда стала повкуснее, и отпустил.

Она остановила Джерома проверить поднос с ужином. Осмотрела серебро – достаточно ли начищено, не захватано ли пальцами. Когда она положила чайную ложечку, та легонько стукнулась о суповую. «Интересно, научит ли меня Морин играть на ложках?» Мысль эта пришла нежданно-негаданно.

Ночью ей снился отец. Она проснулась утром, все еще улыбаясь, но на щеках были разводы от слез.

На рынке она услышала звучные раскаты смеха – это была Морин, но она как раз успела шмыгнуть за какую-то каменную тумбу, и та не заметила ее. Она же видела Морин и видела Патрицию, громадную, как дом, и выводок ребятишек за ними.

– Твой отец единственный не горит нетерпением, чтобы поскорее приехал Колум, – услышала она голос Морин. – Ему нравятся лакомства, которые я запасаю каждый раз к ужину, ожидая Колума.

«Я и сама бы не прочь отведать этих лакомств! – сердито думала Скарлетт. – Надоели эти стариковские пюре!»

Она повернулась к кухарке.

– Купи еще и курицу, – распорядилась она, – и поджарь мне к обеду кусочек-другой!

Но еще задолго до обеда тучи в ее душе рассеялись. Возвратившись домой, она увидала там записку от матери настоятельницы. Епископ был готов учесть просьбу Скарлетт и разрешить ей приобрести долю Кэррин в Таре.

«Тара! У меня будет Тара!» Она так занялась проектами возрождения Тары, что не замечала ни как летит время до обеда, ни что у нее на тарелке во время обеда.

Она так ясно видела все это. Дом сверкающе-белый на вершине холма, подстриженная трава на зеленой лужайке, такая зеленая-зеленая трава, с густым вкраплением клевера; на выгоне трава шелковистая, клонится под ветром, расстилается как ковер по холму и дальше, к темно-зеленым и таинственным тенистым соснам на берегу, укрывающим воду от нескромных глаз. Весна – и, как облако, кипенье цветущего кизила, и одуряющий аромат глицинии, а потом лето – в открытых окнах бьются шуршащие накрахмаленные занавески, в комнаты льется медвяный запах жимолости, а комнаты вычищены, выскоблены, дышат сонным спокойствием и совершенством. Да, лето – это всего лучше. Долгие ленивые летние дни в Джорджии, когда сумерки длятся и длятся часами и в медленно сгущающейся тьме загораются и перемигиваются светляки. А потом появляются звезды, такие крупные, близкие на бархатном небе, или луна, круглая, белая, не уступающая белизной своей дому, что возвышается на покатом холме.

Лето… Глаза Скарлетт расширились. Правильно! Почему она не поняла этого раньше? Конечно. Летом – когда она любит Тару больше всего – Ретт не может ехать в Данморскую Пристань из-за лихорадки. Превосходно! Они могли бы жить в Чарльстоне с октября по июнь, когда сезон разобьет монотонность этих надутых и скучных чаепитий, а впереди, как обещание, будет маячить летняя Тара, разбивающая монотонность сезона. Она выдержит, она знает, что выдержит. Пока впереди ей светит долгое лето в Таре.

Ох, только бы не тянул епископ!

Глава 41

Пьер Робийяр сопровождал Скарлетт на церемонию открытия Ходжсон-Холла. В своем старомодном наряде – шелковых панталонах до колен и бархатном фраке с крохотной розеткой ордена Почетного легиона в петлице и широкой красной орденской лентой через плечо – дед выглядел весьма внушительно. Скарлетт еще ни у кого не встречала такой достойной и благородной внешности.

Но и он может гордиться ею, думала она. Ее жемчугами и бриллиантами чистейшей воды, ее роскошным платьем, похожим на монолитную колонну из золотой парчи и шелка, платьем, украшенным золотым кружевом и шлейфом длиной в четыре фута. У нее еще не было случая это платье надеть, потому что в Чарльстоне ей приходилось одеваться скромно. Какое счастье, что она успела сшить все эти наряды до приезда в Чарльстон! Что ж, у нее еще найдется платьев пять-шесть, и притом почти ненадеванных. Даже несмотря на отсутствие отделки, которую Ретт своими насмешками заставил ее спороть, платья эти гораздо красивее тех, что носят здешние дамы. С гордым видом, охорашиваясь, Скарлетт с помощью Джерома села напротив деда в нанятый экипаж.

Вся поездка на южную окраину города проходила в молчании. Пьер Робийяр сонно покачивался в такт движению экипажа и кивал увенчанной седой копной волос головой. Голова дернулась, когда Скарлетт воскликнула: «О, поглядите!»

На улице перед домом классической архитектуры, окруженным чугунной оградой, толпились люди, желающие посмотреть съезд местного высшего общества. Совсем как на празднике святой Цецилии. Скарлетт, гордо выпрямившись, позволила ливрейному лакею помочь ей выйти из экипажа на тротуар. Она слышала доносившиеся из толпы восторженные восклицания. Когда дед вылез из экипажа и присоединился к ней, она тряхнула головой, чтобы в свете фонарей засверкали подвески, и уронила перекинутый через руку шлейф, так чтобы он упал сзади и лег на высокие, крытые красным ковром ступеньки у входа.

«О!» – послышалось из толпы и: «Ах», «Красавица» и «Кто это такая?». Протягивая руку в белой перчатке к бархатному рукаву деда, чтобы взять его под руку, она услыхала знакомый голос, явственно произнесший: «Кэти-Скарлетт, милая, вы ослепительны, как сама царица Савская!» Она испуганно поглядела влево и тут же, движением еще более быстрым, отвернулась от Джейми с его выводком, словно вовсе и не была с ними знакома, и, приноравливаясь к неспешному важному шагу Пьера Робийяра, начала подниматься по ступеням. Но картина врезалась в память: Джейми, левой рукой обнимающий за плечи смеющуюся, неряшливо одетую женщину с ярко-рыжими волосами, котелок его бесшабашно сдвинут на затылок и из-под него выбиваются волнистые пряди. А по правую руку от него, хорошо видный под уличным фонарем, стоит еще один мужчина, он в пальто, невысок, коренаст, эдакий темный пенек. Румяное круглое лицо его радостно оживленно, синие глаза сияют, а непокрытая голова его как в нимбе серебряных кудрей. И он так похож на Джералда О’Хара, отца Скарлетт.

Внутри Ходжсон-Холл в соответствии с его высокоученым предназначением был элегантен и строг, стены были богато украшены панелями из полированного дерева, такое же дерево обрамляло коллекцию карт и рисунков, собранных Историческим обществом. Громадные бронзовые канделябры безукоризненно гармонировали с газовыми лампами под абажурами из матового стекла, свисавшими с высокого потолка. Свет был немилосердно ярок, резал глаза и подчеркивал бледность и морщины аристократических гостей вечера. Скарлетт инстинктивно поискала глазами какой-нибудь менее освещенный угол. Старые. Все они такие старые.

Она ощутила тревогу, словно старость была заразной болезнью, подхватив которую можно и самой начать быстро увядать. Тридцатый день рождения Скарлетт застал ее в Чарльстоне и прошел для нее не замеченным, но сейчас она остро переживала его. Каждому известно, что тридцать лет для женщины – это все равно что могила. Тридцать – ведь это глубокая старость; она даже и не думала когда-нибудь, что это может коснуться и ее. Да это и неправда.

– Скарлетт! – произнес дед.

Он сжал ее руку выше локтя и провел ее к цепочке встречающих. Пальцы его были ледяными, как смерть; сквозь лайку перчатки, доходившей почти до плеча, она чувствовала этот ледяной холод.

Перед ней почтенные и пожилые члены Исторического общества по очереди приветствовали не менее пожилых и почтенных гостей. «Мне этого не выдержать! – лихорадочно пронеслось в голове. – Я не смогу пожимать все эти холодные мертвенные руки и, улыбаясь, говорить, как я счастлива очутиться здесь! Я должна уйти!»

Обессилев, она прислонилась к жесткому плечу деда.

– Мне плохо, – сказала она. – Дедушка, я внезапно себя плохо почувствовала!

– Здесь не разрешается плохо себя чувствовать, – сказал он. – Стой прямо и веди себя как положено. Когда кончится церемония открытия, ты сможешь уйти, но не раньше!

Скарлетт выпрямила спину и сделала шаг вперед. Ее дед – настоящее чудовище! Неудивительно, что мама почти ничего не рассказывала о нем, – что тут можно хорошего рассказать!

– Добрый вечер, миссис Ходжсон, – поздоровалась она. – Я так счастлива здесь быть!

Пьер Робийяр шел вдоль цепочки встречающих гораздо медленнее Скарлетт. Он еще чопорно склонялся к руке дамы где-то в середине цепочки, в то время как Скарлетт уже прошла ее всю. Растолкав какую-то группу, она бросилась к двери.

Снаружи она с отчаянной жадностью стала глотать бодрящий воздух. Потом бросилась бегом. Ее шлейф на ступеньках при свете уличных фонарей сверкал и переливался, он полз по ковровой дорожке, плыл за ней как по воздуху.

– Экипаж Робийяра сюда, побыстрее! – умоляюще сказала она лакею.

Повинуясь этому нетерпеливому порыву, он побежал за угол. Скарлетт устремилась за ним, не обращая внимания на то, что шлейф теперь волочился по плитам тротуара. Ей надо ускользнуть, прежде чем успеют ее остановить.

Уже в безопасности экипажа она все еще тяжело дышала.

– Отвези меня на Саут-Брод, – приказала она кучеру, когда смогла это выговорить. – Я покажу дом.

«Мама оставила этих людей, – думала она, – когда вышла за папу. Она не может осуждать меня, когда я тоже сбегаю от них!»

За дверью кухни Морин слышались музыка и смех. Она забарабанила в дверь обоими кулаками, пока Джейми не открыл ей.

– Это Скарлетт! – воскликнул он, радостно удивленный. – Заходите, Скарлетт, дорогая, и познакомьтесь с Колумом. Наконец-то он прибыл, лучший из всех О’Хара, не считая вас.

Теперь, вблизи, Скарлетт разглядела, что Колум моложе Джейми и не так уж похож на ее отца, если не считать округлости щек и невысокого по сравнению с рослыми кузенами и племянниками роста. Синева глаз Колума была гуще, выражение серьезнее, а в круглом подбородке его чувствовалась твердость, появлявшаяся на лице Джералда, лишь когда он, на спине у жеребца, заставлял его прыгнуть выше, чем того требовало благоразумие.

Когда Джейми представил их друг другу, Колум улыбнулся, и глаза его почти спрятались за сетью морщин. Но светившаяся в них доброта заставляла ее подозревать, что знакомство его с нею, Скарлетт, – это счастливейшее событие всей его жизни.

– Ну разве мы не самое счастливое семейство в мире, если находимся в родстве с таким неземным созданием! – воскликнул он. – Чтобы довершить все это золотое великолепие, не хватает только папской тиары. Скарлетт милая, сама королева фей и та порвала бы в клочья свои сверкающие крылья, увидь она вас, и умерла бы от зависти. Пусть младшие девочки посмотрят на Скарлетт, Морин, это им покажет, к чему стремиться, даст стимул вырасти такими же ошеломляюще красивыми, как их тетка.

На щеках у Скарлетт от удовольствия заиграли ямочки.

– Мне кажется, я слышу знаменитую ирландскую лесть, – заметила она.

– Ничуть! Хотел бы я обладать поэтическим даром, тогда я смог бы высказать, что я думаю.

Джейми хлопнул брата по плечу:

– Ты и так неплохо справился, плут ты этакий! Отойди и дай Скарлетт присесть. Я добуду стакан для нее. Колум во время своих странствий разжился бочонком ирландского эля. Вы обязательно должны отведать эля, Скарлетт милая!

Джейми произнес это ласковое обращение в одно слово, как это делал Колум: «Скарлетт милая».

– О нет, спасибо! – машинально отказалась она.

И тут же подумала: «А почему бы и нет?.. Я же никогда не пробовала эля». Ведь шампанского она бы выпила не задумываясь. Темный пенистый напиток оказался горьким, и она поморщилась.

Колум взял у нее кружку.

– С каждой минутой она все ближе становится к совершенству, – сказал он. – Даже не допив эля и оставив его тем, чья жажда сильнее!

Глаза его над ободком стакана улыбались Скарлетт.

Скарлетт улыбнулась ему в ответ. Не улыбнуться было невозможно. Чем дольше тянулся вечер, тем больше она замечала обращенные к Колуму улыбки, как бы отражавшие собственную его радость. А он, по-видимому, был рад и доволен сверх всякой меры. Он откинулся на твердую спинку кресла, придвинулся к стене возле камина и размахивал рукой, дирижируя для игравшего на скрипке Джейми и вторившей ему дробью коклюшек Морин. Ботинки он снял, и ноги в чулках лихо отбивали такт на перекладине кресла. Он был живой иллюстрацией человека на отдыхе и полного расслабления. Даже воротничок он снял, и смех его так и рвался из ничем не стесненного горла.

– Расскажи, как путешествовал, Колум! – время от времени взывал к нему кто-нибудь из присутствовавших.

Но Колум всякий раз отмахивался. Ему хочется музыки, говорил он, дайте музыки и еще стаканчик, чтобы встряхнуться и промочить пересохшую от дорожной пыли глотку. Завтра будет достаточно времени, вот тогда и поговорим.

Скарлетт музыка тоже встряхнула. Но оставаться долго она не могла. Прежде чем вернется дедушка, ей надо быть дома и в постели. Казалось, что кучер сдержит слово и не проговорится ему, что отвозил ее сюда. Деду ведь абсолютно наплевать на то, как невыносимо ей было в этом холодном мавзолее и как хотелось немного развеяться.

Она рассчитала все точно. Джейми как раз отошел от дому, когда подъехал экипаж. Она взбежала по лестнице с бальными туфельками в одной руке и со шлейфом в другой. Она крепко сжимала губы, чтобы не захихикать. Такие проделки, когда они удаются, – большое удовольствие.

Однако нельзя было сказать, что проделка ее удалась. Дед, правда, так ничего и не узнал, но достаточно, что знала она, Скарлетт, и знание это всколыхнуло чувства, издавна боровшиеся у нее в душе. Самое главное в своем характере она вместе с именем унаследовала от отца – порывистость, волю и ту определенную и недвусмысленную жизненную силу, которая погнала его в дорогу, через опасные просторы Атлантики к пику его мечтаний – владению прекрасной плантацией и прекрасной и знатной леди.

От матери она взяла хрупкое телосложение и матовость кожи – признак породы. К тому же Эллин Робийяр привила дочери правила поведения и убеждения аристократки.

Теперь же инстинкты и воспитание враждовали в ней. Семейство О’Хара влекло ее как магнит. Затаенная лучшая часть ее существа тяготела к их силе, к земному плотскому счастью, о котором так явственно говорило все в этом доме. Но внять этому призыву она не была вольна. Все, чему учила ее мать и что она так почитала, запрещало ей сделать это.

Разрываемая этой дилеммой, она не понимала, почему она так несчастна. Не находя себе покоя, она бродила по молчаливым комнатам дедовского дома, равнодушная к их суровой красоте, воображая себе музыку и танцы у О’Хара, всеми силами души желая перенестись туда и напоминая себе, в соответствии с заветами своего воспитания, что такое необузданное веселье вульгарно и пристало лишь простонародью.

Скарлетт нимало не задевало то, что дедушка презирал ее родственников. Он был эгоистичным стариком и, как справедливо полагала она, презирал всех и даже собственных дочерей. Но ласковые внушения матери не пропали для нее даром. Эллин гордилась бы ее успехами в Чарльстоне. Несмотря на издевательские пророчества Ретта, там распознали в ней леди и приняли как леди. И ей это было приятно. Приятно? Конечно приятно. Почему же в таком случае не может она преодолеть в себе зависть к ирландской родне? «Не буду об этом думать сейчас, – решила она. – Я подумаю об этом позже. А сейчас стану думать о Таре». И она укрылась в идиллических мечтах о Таре былых времен и о том, во что она опять превратит ее.

Но присланная секретарем епископа записка в одно мгновение разрушила все – идиллия рухнула, раскололась вдребезги, брызнув ей в лицо осколками. Епископ не мог выполнить ее просьбу. Скарлетт не стала размышлять ни минуты. Прижав записку к груди, она бросилась из дому, опрометью, с непокрытой головой, одна побежала она к незапертой двери дома Джейми О’Хара. Они поймут ее чувства. Будучи О’Хара, они поймут. Сколько раз твердил ей это отец: «Для каждого, в ком есть хоть капля ирландской крови, земля, на которой он живет, подобна матери – единственное, что пребудет вечно, ради чего стоит трудиться и бороться…»

Она ворвалась в дверь, когда отцовский голос все еще звучал у нее в ушах, и увидела перед собой небольшую коренастую фигуру Колума О’Хара, так напоминавшую ей фигуру отца. Справедливо, что встретил ее именно он, наверняка чувствующий так же.

Колум стоял в дверях, ведущих в столовую. Когда входная дверь в дом с шумом распахнулась и в кухне появилась Скарлетт, он обернулся.

Он был в темном костюме. Скарлетт глядела на него в смятении. Удивленная, ничего не понимая, она уставилась на неожиданную для нее белую полоску над воротником, воротником католического священника. Священник! Никто не сказал ей, что Колум священник! Хвала Господу! Священнику можно поведать все, даже самые сокровенные сердечные тайны.

– Помогите мне, святой отец! – вскричала она. – Мне нужна чья-то помощь!

Глава 42

– Так вот как оно, – заключил Колум. – Мы должны придумать, чем бы исправить дело.

Он сидел во главе длинного обеденного стола. Все взрослые обитатели трех домов, принадлежавших семейству О’Хара, собрались за этим столом. Из-за закрытой двери в кухню доносились голоса Мэри-Кейт и Элен, которые кормили там детей. Скарлетт сидела рядом с Колумом, лицо у нее вспухло и покрылось пятнами от бурных слез.

– Ты хочешь сказать, Колум, что в Америке ферма не переходит прямиком к старшему в роду? – спросил Мэтт.

– Выходит, что так, Мэттью.

– Ну тогда дядя Джералд глупо поступил, не распорядившись и не оставив завещания.

Скарлетт встрепенулась и бросила на него злобный взгляд. Но прежде чем она успела что-то сказать, вмешался Колум:

– Бедняга не дожил до преклонных лет и не успел подумать о смерти и о том, что будет после него, упокой Господь его душу!

– Упокой Господь его душу! – как эхо, подхватили все присутствующие, осеняя себя крестным знамением.

Скарлетт уныло, без всякой надежды, разглядывала их лица, на которых была написана важность. Что они могут? Они всего лишь простые ирландские иммигранты.

Но вскоре она поняла, что ошибалась. Чем дольше длилось совещание, тем прочнее в сердце Скарлетт укоренялась надежда, потому что сделать эти ирландские иммигранты могли многое.

Муж Патриции, Билли Кармоди, был десятником каменщиков на строительстве собора. Оказалось, что он близко знаком с епископом.

– К несчастью, близко знаком, – пожаловался он. – Епископ уже три раза прерывал нашу работу, чтобы сообщить мне, что дело плохо движется!

А работа была спешная, как объяснил Билли, потому что ожидался кардинал из Рима; осенью он должен был прибыть в Штаты и мог пожелать присутствовать на освящении.

При условии, что работы кончатся в срок.

Джейми кивнул:

– Тщеславный человек наш епископ Гросс! Все-то он хочет, чтобы курия его заметила!

И он поглядел на Джералда. На Джералда глядели теперь Билли и Мэтт, Брайан, Дэниел и старый Джеймс. Как и женщины – Морин, Патриция и Кейти. Скарлетт тоже глядела на него вместе со всеми, хотя и не понимала причины этих пристальных взглядов.

Джералд взял за руку свою молодую жену.

– Не стесняйся, милая Полли, – сказал он. – Ты теперь такая же полноправная О’Хара, как и все мы. Скажи, кого из нас ты выбираешь для разговора с отцом.

– Том Мак-Магон – главный подрядчик на строительстве, – шепнула ей Морин. – Любой намек от Тома, что работа может застопориться, заставит епископа пообещать все, что угодно. Уж конечно, он трепещет перед Мак-Магоном. Как и все прочие.

– Пусть это будет Колум, – подала свой голос Скарлетт.

Она нисколько не сомневалась, что Колум сделает все необходимое и наилучшим образом.

Все О’Хара одобрительно зашумели. Кто же лучше все сделает, как не Колум!

Колум обвел всех улыбающимся взглядом, а затем улыбнулся отдельно Скарлетт:

– Мы, значит, поможем вам. Видите, Скарлетт О’Хара, какое большое дело иметь семью. Особенно если кое-кто в ней может теперь помочь. Вы получите вашу Тару, дайте только срок – и вы увидите.

– Тара? При чем тут Тара? – вопросил старый Джеймс.

– Это название, которое Джералд дал своему имению, дядя Джеймс.

Старик расхохотался так, что даже закашлялся.

– Ох уж этот Джералд, – произнес он, когда смог вымолвить слово, – коротышка, а какое самомнение!

Скарлетт вся напряглась. Никто не имеет права смеяться над папой, даже его родной брат!

– Успокойтесь, он не хотел никого оскорбить, – мягко сказал ей Колум, – попозже я все вам объясню.

И он объяснил ей все, когда провожал ее к дому деда:

– Тара – это магическое слово для каждого ирландца, Скарлетт. Это было средоточие ирландского могущества, столица великих королей. До Рима или даже до Афин, когда мир был еще молод и полон надежд, Ирландией правили великие короли – справедливые и прекрасные, как солнце. Они издавали законы, исполненные великой мудрости, и давали приют и покровительство поэтам. Это были храбрые гиганты, которые обрушивали свою праведную ярость на всякое зло и искореняли врагов правды и красоты мощью своих обрызганных кровью мечей и незапятнанных сердец. Долгие-долгие годы правили они своим милым изумрудным островом, и отовсюду на нем тогда звучала музыка. Пять дорог со всех концов страны вели к холму Тары, и через каждые три года стар и млад собирались там в тронном зале попировать и послушать поэтов. Это не только легенда, это правда, о которой сообщают чужеземные хроники, а печальная история конца записана в великих монастырских книгах: «В годину пятьсот пятьдесят четвертую от Рождества Господа нашего Иисуса в последний раз пировала Тара».

Голос Колума замер на последнем слове, и Скарлетт почувствовала, как щиплет глаза. Ее зачаровали и этот голос, и эта история.

Некоторое время они шли в молчании. Потом Колум сказал:

– Это была благородная мечта вашего отца – выстроить на новой земле Америки новую Тару. Он, видимо, и впрямь был очень хорошим человеком.

– О да, Колум! Я так любила его!

– В следующий раз я поеду в Тару с мыслью о нем и о его дочери.

– Поедете в Тару? Вы хотите сказать, что она существует? Это реальное место?

– Столь же реальное, как и дорога под нашими ногами. Это покатый и очень поэтичный зеленый холм, на котором пасутся овцы, а с вершины открывается вид на все четыре стороны света, тот же прекрасный вид, которым наслаждались великие короли. Это неподалеку от деревеньки, где я живу и где родились наши отцы, в графстве Мит.

Скарлетт была ошеломлена. Должно быть, и папа видел эти места, стоял там, где некогда стояли великие короли. Она представила себе, как он вышагивал там, гордо выпятив грудь, как всегда, когда ему было чем гордиться. Представила и тихонько засмеялась.

Они дошли до дома Робийяра, и она с неохотой остановилась. Как было бы приятно вот так идти и идти, слушая мелодичную речь Колума.

– Не знаю, как и благодарить вас за все, – сказала она ему. – Мне теперь полегчало в миллион раз. Я уверена, что вы заставите епископа передумать.

Колум улыбнулся:

– Не все сразу, кузина! Сначала надо улестить свирепого Мак-Магона. Но на какую фамилию мне сослаться в разговоре с епископом? Я вижу на вашем пальце кольцо. Значит, фамилия О’Хара ему ничего не скажет.

– Конечно. В замужестве моя фамилия Батлер.

Улыбка Колума погасла, но потом опять засияла.

– Фамилия известная.

– В Южной Каролине известная, но здесь не замечала, чтобы она сослужила мне хоть какую-то службу. Мой муж из Чарльстона, и его зовут Ретт Батлер.

– Удивляюсь, почему он не поможет вам в ваших злоключениях.

Скарлетт широко улыбнулась:

– Он, конечно, помог бы, если б это было возможно, но ему пришлось уехать на Север по делам. Он преуспевающий бизнесмен.

– Понимаю. Что ж, я счастлив, что и я могу в меру моих сил вам помочь.

Ей захотелось обнять его, как обнимала она отца, когда он выполнял очередную ее просьбу. Но она смутно догадывалась, что нехорошо обнимать священников, если те даже и приходятся родственниками. Поэтому она просто пожелала ему спокойной ночи и вошла в дом.

Колум пошел прочь, насвистывая «Зеленый наряд».

– Где ты пропадала? – строго спросил Пьер Робийяр. – Ужин мой был хуже некуда.

– Была у моего кузена Джейми. Я прикажу принести вам другой поднос.

– Ты виделась с этими людьми?

Голос старика дрожал от негодования.

Но и в Скарлетт вскипал гнев под стать его собственному.

– Да, виделась и впредь собираюсь видеться! Мне они очень нравятся!

И она гордо вышла из комнаты. Но прежде чем подняться к себе, проследила, чтобы новый поднос старику действительно отнесли.

– А с вашим-то ужином как быть, мисс Скарлетт? – спросила Пэнси. – Хотите, я вам отнесу его на подносе?

– Нет, поднимись только и помоги мне раздеться. А ужинать я не хочу.

«Странно, я совсем не голодна, хотя и выпила только чашку чая. Все, что мне хочется, – это уснуть. Слезы измучили меня. Я так громко плакала, что насилу смогла рассказать Колуму всю эту историю с епископом. Наверное, могла бы сейчас проспать дней семь без перерыва, так я измотана, никогда в жизни не чувствовала такой усталости!»

В голове ее была легкость, а тело, наоборот, казалось тяжелым и вялым. Она забралась в мягкую постель и тут же погрузилась в глубокий освежающий сон.

Всю свою жизнь она противостояла всем трудностям и осложнениям в одиночестве. Иной раз она отказывалась принять столь необходимую ей помощь, чаще же за помощью было некуда и обратиться. Теперь все изменилось, и тело ее распознало эту перемену раньше, чем сознание. Рядом были люди, готовые помочь. Ее родные охотно перекладывали себе на плечи ее ношу. Она больше не была одна. И она могла позволить себе расслабиться.

Пьер Робийяр плохо спал в эту ночь. Его возмутила дерзость Скарлетт. Вот так же дерзко бросила ему вызов много лет назад и ее мать, и с тех пор он ее потерял. Она разбила его сердце этим поступком, ведь Эллин была его любимицей, копией матери. Скарлетт же он не любил. Любовь его была погребена в могиле вместе с его умершей женой. Но он не отпустит Скарлетт без боя. Он замыслил провести остаток дней в довольстве и комфорте, а обеспечить это может она. Очень прямой, он сидел у себя в кровати, масло кончилось, и лампа стала гаснуть, а он все планировал свою кампанию, как генерал, готовящийся встретить превосходящие силы противника.

Перед самым рассветом он на часок забылся сном, а когда проснулся, в голове его созрело решение. Принесший завтрак Джером увидел, что старик подписывает какое-то письмо. Письмо было сложено, запечатано, и лишь потом он дал поставить себе на колени поднос.

– Доставь это, – сказал он, вручая дворецкому письмо. – И подожди ответа.

Скарлетт приоткрыла дверь и просунула голову в щель:

– Звали меня, дедушка?

– Входи, Скарлетт.

Обнаружив, что в комнате посторонний, она удивилась. У ее деда гостей не бывало. Человек поклонился ей, и она кивнула в ответ.

– Это мой поверенный мистер Джонс. Позвони Джерому, Скарлетт. Он проводит вас в гостиную, Джонс. Подождите там, пока я не пошлю за вами.

Не успела Скарлетт дернуть за веревочку, как Джером уже был тут как тут.

– Придвинь стул поближе, Скарлетт. Мне надо многое тебе сказать, и я не хочу напрягаться.

Скарлетт не знала, что и подумать. Старик был сама любезность. И какой-то он был слабый, что ли. «Господи, надеюсь, он не помрет на моих руках. Не хватало еще обихаживать Евлалию и Полин на его похоронах!» Она придвинула стул к изголовью кровати. Пьер Робийяр изучал ее из-под полуопущенных век.

– Скарлетт, – сказал он, когда она уселась, – мне почти девяносто четыре года. Для моего возраста я еще крепок и на здоровье не жалуюсь, но простая арифметика подсказывает, что долго я не протяну. И я прошу тебя, мою внучку, провести со мной этот отпущенный мне Провидением срок.

Скарлетт хотела было что-то сказать, но старик, подняв исхудалую руку, остановил ее.

– Я еще не закончил, – сказал он. – Я не стану взывать к твоему чувству долга перед семьей, хотя и знаю, что в течение многих лет ты ответственно выполняла свои обязанности по отношению к теткам. Я хочу предложить тебе сделку – сделку честную и даже щедрую. Если ты останешься в этом доме в качестве домоправительницы с тем, чтобы угождать моим желаниям и обеспечивать мой покой и удобства, ты после моей смерти унаследуешь все мое состояние. А состояние это значительно.

Скарлетт потеряла дар речи. Он предлагает ей наследство! Она вспомнила угодливость председателя правления банка и стала прикидывать, как велико могло быть это богатство. Мозг ее лихорадочно работал, но Пьер Робийяр неправильно истолковал ее замешательство. Он подумал, что она онемела от благодарности. Сведения, добытые им, были неполны и не включали в себя сообщение все того же председателя правления, поэтому он не знал о золоте, положенном ею в сейфы банка. В тусклых глазах его сверкнуло удовлетворение.

– Я не знаю, – сказал он, – и не желаю знать ничего об обстоятельствах, толкнувших тебя на решение расторгнуть твой брак. – Он приосанился, и голос его теперь, когда он думал, что одерживает верх, окреп. – Но оставь всякую мысль о разводе…

– Вы читали мои письма!

– Все, что приходит под мою крышу, совершенно естественно, имеет касательство ко мне.

Скарлетт была так взбешена, что не могла даже найти слов и это выразить. Говорить продолжал ее дед. Словами точными, холодными и колючими, как ледяные иголки.

– Я презираю опрометчивость и глупость, а ты проявила глупую опрометчивость, оставив своего мужа и не подумав о последствиях. Если б тебе хватило ума посоветоваться с юристом, как это сделал я, ты бы узнала, что законы Южной Каролины начисто отвергают развод, каковы бы ни были поводы к нему. В этом отношении штат этот уникален. Правда, ты бежала в Джорджию, но твоего мужа закон по-прежнему именует гражданином Южной Каролины. Поэтому развод исключается.

Скарлетт все еще была под впечатлением от этой низости – рыться в чужих письмах. Должно быть, это подлипала Джером! Он трогал ее вещи, залезал в ее бюро! А ее кровный родственник, ее родной дед, заставлял его делать это! Она встала, наклонилась, опершись кулаками о постель, возле исхудалой руки Пьера Робийяра.

– Как вы посмели подсылать ко мне в комнату этого человека! – закричала она и стукнула по толстому одеялу.

Рука деда взметнулась вверх, как атакующая змея. Костлявые пальцы поймали в кольцо оба ее запястья.

– Не смей повышать голос в моем доме, красавица моя. Я ненавижу шум. И изволь вести себя как положено, как подобает моей внучке! Ты не со своими ирландскими голодранцами!

Скарлетт была поражена его силой, поражена и несколько испугана. Что случилось с немощным стариком, которого она даже жалела! Пальцы его были как железные клещи.

Она вырвалась и попятилась, пока не натолкнулась на стул.

– Неудивительно, что мама моя сбежала из вашего дома и так никогда в него и не возвращалась! – сказала она.

Ей было неприятно, что голос ее задрожал.

– Не говори жалких глупостей, девочка. Слушать их утомительно. Твоя мать покинула этот дом, потому что была упряма и слишком молода, чтобы внять голосу рассудка. Она пережила несчастную любовь и поспешила выскочить за первого же мужчину, который сделал ей предложение. Ей пришлось пожалеть об этом, но что сделано, то сделано. Ты уже не такой ребенок, каким была она, а достаточно взрослая, чтобы соображать, что к чему. Контракт составлен, позови сюда Джонса, мы его подпишем и будем вести себя так, словно этой твоей некрасивой вспышки и в помине не было.

Скарлетт повернулась к нему спиной. «Я не верю ему. Не желаю слушать все эти разговоры». Взяв стул, она перенесла его на прежнее место. С большой заботливостью она установила его так, чтобы ножки попали во впадины на ковре, которые за долгие годы образовали эти ножки. Больше она не боялась его и не испытывала ни жалости, ни даже гнева. Когда она вновь повернула к нему лицо, ей показалось, что видит она его в первый раз. Он был ей чужим. Подлый тиран, скучный старец, которого она не знает и знать не хочет.

– Ни один монетный двор еще не выпустил столько денег, чтобы удержать меня здесь, – сказала она так, словно говорила это себе самой, а не ему. – Если живешь в склепе, никаких денег не захочется. – Она глядела на Пьера Робийяра, и зеленые глаза ее горели на смертельно бледном лице. – Ваше место здесь – вы уже мертвы, хоть и не признаетесь в этом. А я утром уезжаю отсюда.

Быстрыми шагами она подошла к двери, распахнула ее:

– Я знала, что ты здесь и подслушиваешь, Джером. Теперь входи.

Глава 43

– Да не реви ты, Пэнси, ничего с тобой не случится. Поезд идет прямиком в Атланту, там он останавливается. Только не сходи с поезда раньше, чем положено. Деньги я завернула в твой носовой платок и заколола, а платок положила в карман пальто и тоже приколола там. Да чтоб тебе сгореть! Столько хныкала, до чего тебе хочется домой, и вот ты едешь домой, так чего тебе надо? Прекрати сейчас же!

– Но, мисс Скарлетт, я же никогда одна не ехала на поезде!

– Че-пу-ха! Ты и не одна вовсе. С тобой вместе едет полно народу. Знай гляди в окно и ешь, чего тебе там миссис О’Хара полную корзину наложила, и приедешь – сама не заметишь. Я послала телеграмму, чтобы они тебя на станции встретили.

– Но, мисс Скарлетт, что же я буду без вас делать-то? Я ведь горничная госпожи! Когда вы домой-то вернетесь?

– Вернусь, когда вернусь. Это зависит от обстоятельств. А теперь лезь в вагон. Поезд вот-вот отойдет.

«Все зависит от Ретта, – думала Скарлетт. – И лучше бы ему поскорее приехать. Не знаю, как сложится моя жизнь у родственников». Повернувшись, она улыбнулась жене Джейми:

– Не знаю, как и благодарить тебя за то, что ты приютила меня, Морин. Я в восторге от этой идеи, но тебе это все так хлопотно!

Это был ее прежний голос – веселый, озорной, дружелюбный.

Морин взяла Скарлетт за руку и повела ее прочь от поезда, от потерянного несчастного лица Пэнси в запыленном вагонном окне.

– Все великолепно, Скарлетт, – сказала Морин. – Дэниел в восторге, что может уступить тебе свою комнату, потому что тогда он переселяется к Патриции и Брайану. Он мечтал об этом, но не смел сказать. А Кэтлин, кажется, себя не помнит от радости, что станет прислуживать такой леди. Она и так собиралась поучиться на горничную, а тут еще ты ей так нравишься, что она прямо ноги готова тебе целовать. Это впервые глупышка так радуется с тех пор, как переехала сюда. Ты наша, и нечего тебе позволять старому хрычу тобой помыкать. Какая наглость – вообразить, что ты станешь его домоправительницей! Мы берем тебя просто потому, что любим тебя.

Скарлетт приободрилась. Было невозможно устоять против теплой доброжелательности Морин. И все же Скарлетт надеялась, что пребывание ее у родственников не затянется. Ведь там столько детей!

«Пуглива и нервна, как жеребенок, чуть что – и отпрянет, – подумала Морин. Под ее легким пожатием плечо Скарлетт напряглось, и Морин почувствовала это. – Что ей надо, – решила Морин, – так это открыть кому-нибудь душу и, может быть, хорошенько выплакаться. Никому и никогда не рассказывать о себе – для женщины неестественно, а она ведь ни разу даже не упомянула о своем муже. Любопытно, в чем тут дело…» Но попусту тратить время, любопытствуя и гадая, Морин не стала. Еще девочкой, моя стаканы в отцовском баре, Морин поняла, что раньше или позже, но в конце концов каждый рассказывает о своих бедах. Так зачем же воображать, что Скарлетт окажется исключением?

Три высоких кирпичных дома с окнами на две стороны, принадлежавшие семейству О’Хара, стояли в ряд и примыкали друг к другу. Расположение комнат внутри также было одинаковым. На каждом этаже было по две комнаты. На нижнем, вровень с тротуаром, – кухня и столовая, на втором – двойная гостиная, а наверху на каждом из двух этажей – по две спальни. Внизу была узкая, вдоль всего фасада, прихожая с красивой лестницей, а за каждым домом располагался просторный задний двор с каретным сараем.

Спальня Скарлетт находилась на самом верху дома Джейми. В ней стояли две узкие кровати – комнату эту делили Дэниел и Брайан, пока последний не переселился к Патриции, и обстановка была очень простой, как и подобало двум молодым людям: только гардероб, письменный стол и стул – вот и вся мебель, не считая кроватей. Но кровати были покрыты яркими лоскутными одеялами, а на натертом полу лежал красно-белый лоскутный коврик. Над письменным столом Морин повесила зеркало, а стол прикрыла кружевной скатертью, чтобы у Скарлетт получился туалет. Кэтлин оказалась на удивление способной к парикмахерскому искусству и только мечтала научиться угадывать малейшее желание Скарлетт, так что она всегда находилась под рукой. Спала она в соседней спальне, вместе с Мэри-Кейт и Элен.

Единственным маленьким ребенком в доме Джейми был четырехлетний Джеки, но и он чаще всего находился у родственников, где у него была компания сверстников для игр.

Днем, когда мужчины были на работе, а дети в школе, все три дома представляли собой царство женщин. Скарлетт думала, что это будет ее раздражать. Но женщины, которых ей довелось знать раньше, были совершенно не похожи на женщин О’Хара.

Здесь между женщинами не было секретов и недомолвок. Они говорили все, что думали, делились и самым сокровенным, отчего заставляли Скарлетт краснеть, ссорились, когда бывали не согласны друг с другом, и плакали друг у друга в объятиях, когда потом мирились. Все три дома они считали единым общим домом, заявлялись в любую из кухонь и в любое время на чашку чая, сообща делали покупки, стряпали и ухаживали за скотиной на заднем дворе и в каретных сараях, служивших хлевом.

Больше всего нравилось им общество друг друга, веселый смех и сплетни, доверительные разговоры и невинные хитрости и заговоры против их мужчин. С первой же минуты после ее прибытия они включили во все это Скарлетт, посчитав, что она теперь своя. Через несколько дней и она сама стала думать так же. Каждый день она вместе с Морин или Кейти отправлялась на главный рынок в поисках лучшей провизии по самой лучшей цене, вместе с юной Полли и Кэтлин она хихикала над старыми как мир фокусами и ухищрениями с лентами и щипцами и внимательно рассматривала образцы обивочной ткани, которые показывала ей домовитая Патриция, и не оставляла этого серьезного занятия даже тогда, когда Морин и Кейти теряли терпение, выведенные из себя чрезмерной разборчивостью Патриции. Она выпила бесчисленное количество чая, слушая истории триумфов или невзгод, и хотя сама она ни с кем не делилась своими секретами, никто от нее не требовал этого и не таил собственных секретов.

– Я и не думала, что с людьми происходит столько интереснейших вещей, – с искренним удивлением сказала однажды Скарлетт, обращаясь к Морин.

Вечера проходили по-другому. После тяжелой работы мужчины являлись домой усталыми. Им требовался плотный ужин с трубкой и выпивкой. И всегда они получали этот ужин. После чего вечер уже шел как придется. Нередко все О’Хара заканчивали вечер, собравшись у Мэтта, потому что у того было пятеро маленьких детей и их нельзя было оставить одних спящими в своих спальнях. Морин и Джейми могли поручить Джеки заботам Элен и Мэри-Кейт, что же касается Патриции, она могла взять своих малышей – двухлетнего и трехлетнего – с собой, не потревожив их во сне. Очень скоро начинала звучать музыка. Позже, когда заявлялся Колум, он брал музыку в свои руки.

В первый раз, когда Скарлетт увидела боуран, она решила, что это огромный тамбурин. Окантованный металлом кружок туго натянутой кожи имел в диаметре фута два, но был плоским, как тамбурин, и Джералд держал его в руке, как держат тамбурины. Но потом он сел, водрузил боуран на колени и забарабанил по нему деревянной палочкой, которой он размахивал, ухватив ее посередине и ударяя то одним, то другим концом по натянутой коже, тогда она увидела, что все-таки это барабан.

«Барабан – ничего особенного», – подумала она. Но так было, пока барабан не взял Колум. Легко, словно лаская, его левая рука легла на заднюю сторону кожаного круга, и правое запястье вдруг гибко изогнулось движением плавным, как струящийся ручей. Левая рука пустилась гулять по кругу – сверху вниз и с краю к середине, в то время как правая каким-то особенным нежным прикосновением задала ритм палочке – ритм четкий и зажигательный. Громкость и тон ударов менялись, но гипнотический волнующий ритм оставался прежним, и в него вплетались и скрипка, и рожок, а позднее и концертино. Морин так и застыла с неподвижными коклюшками в руке, слишком захваченная музыкой, чтобы помнить о собственных обязанностях.

Скарлетт тоже вся отдалась этому барабанному ритму. Барабан заставлял ее то плакать, то смеяться, то танцевать с такой самозабвенностью, какой она не ожидала от себя. И только когда Колум положил боуран у своих ног и потребовал выпивки, заявив: «Добарабанился до чертиков!» – она увидела, что все присутствующие также воодушевлены его игрой.

Она смотрела на этого курносого коротышку с каким-то благоговейным изумлением. Он был ни на кого не похож.

– Скарлетт милая, ты лучше меня разбираешься в устрицах, – сказала Морин, когда они пришли на рынок. – Так будь добра, выбери самых лучших. Я хочу вкусно потушить их к чаю, когда придет Колум!

– К чаю? Тушеные устрицы и к ужину неплохо.

– На это есть причина. Сегодня вечером Колум выступает на собрании и должен хорошо подкрепиться.

– Что за собрание? А мы все пойдем?

– Собрание в «Джаспер-Гринс» – это встреча Лиги ирландских волонтеров, воевавших в Америке, и женщин там не будет. Нам там делать нечего.

– А что там делает Колум?

– Ну, сначала он напомнит им в своей речи, что все они ирландцы, сколько бы ни жили в Америке, потом доведет их до слез, говоря о тоске по родине и о любви к отчему дому, а в заключение заставит их раскошелиться и пожертвовать на ирландских бедняков. Он прекрасный оратор, так Джейми говорит.

– Представляю. В нем есть какие-то чары.

– Вот и отыщи нам для него очаровательных устриц.

Скарлетт засмеялась.

– Жемчужин в них не обещаю, – сказала она, подражая ирландскому говору Морин, – но суп из них будет превосходный!

Колум взглянул на дымящуюся, полную до краев тарелку и поднял брови:

– Морин, ты решила устроить нам сытный чай!

– Устрицы сегодня на рынке выглядели особо соблазнительными, – сказала Морин, ухмыльнувшись.

– Разве в Соединенных Штатах не печатают календарей?

– Ладно, Колум, лучше ешь, пока устрицы не остыли.

– Но сейчас Великий пост, Морин, и ты знаешь, как надо поститься: есть по разу в день, а днем сегодня мы уже ели.

Значит, тетушки ее были правы! Скарлетт нехотя положила ложку. И поглядела на Морин с сочувствием. Такая вкусная еда пропала! Морин должна ужасно раскаяться и чувствовать себя очень виноватой. И зачем только Колум пошел в священники!

И она удивилась, когда вместо всего этого Морин, улыбнувшись, погрузила ложку в тарелку и выловила устрицу.

– Я твоего ада не боюсь, Колум, – сказала она. – У меня в запасе есть особое послабление для О’Хара. Ты тоже О’Хара, поэтому ешь устриц и получай удовольствие.

Скарлетт была озадачена.

– Что это за особое послабление для O’Хара? – спросила она.

Ей ответил Колум, но ответил серьезно, отбросив всякий юмор.

– Лет тридцать назад или около того, – сказал он, – Ирландию поразил голод. Он длился несколько лет, и несколько лет люди голодали. У них не было еды, и ели они траву, а потом не стало и травы. Это было ужасное время и ужасное испытание. Люди умирали и умирали, а помочь им было нечем. Тем, кто пережил этот голод, священники в некоторых приходах давали особое послабление – освобождение от будущих постов. O’Хара жили в таком приходе. Они могут не соблюдать постов и есть в пост все, за исключением мяса.

Он опустил глаза в тарелку и разглядывал подернутый жирной пленкой соус.

Морин, поймав взгляд Скарлетт, приложила палец к губам в знак молчания и показала ей, чтобы она начинала есть.

Помолчав, Колум взял ложку. Он ел жирных устриц, по-прежнему не поднимая глаз, а кончив, сухо поблагодарил. И сразу же отправился к Патриции, в свою комнату, которую он делил со Стивеном.

Скарлетт с интересом взглянула на Морин.

– А ты тоже застала этот голод? – осторожно спросила она.

Морин кивнула:

– Да, я пережила этот голод. У моего отца был бар, так что нам приходилось не так туго, как некоторым. Для выпивки люди всегда принесут денежку, поэтому мы могли покупать хлеб и молоко. Вот бедные фермеры – те действительно голодали. Ах, страшно вспомнить. – Она обхватила себя руками и поежилась. В глазах ее стояли слезы, а когда она опять заговорила, голос изменил ей. – Понимаешь, у них была только картошка, и больше ничего. Хлеб, который они растили, и коров, которых они выхаживали, и молоко и масло от этих коров – им все приходилось продавать, чтобы платить аренду. Для себя они оставляли лишь самую малость масла и снятое молоко и, может быть, одну-две курицы, чтобы в воскресенье съесть яйцо. Но основной их едой была картошка, и только картошка, им приходилось довольствоваться ею. А потом картошка сгнила в земле, и у них не осталось ничего.

Она замолчала и, сцепив руки на груди, принялась раскачиваться из стороны в сторону. Губы ее дрожали, а потом они раскрылись, и послышался хриплый мучительный стон – от горьких мучительных воспоминаний.

Скарлетт вскочила с места и обняла трясущиеся плечи Морин. Морин рыдала на груди Скарлетт.

– Ты не можешь понять, каково это – не иметь еды.

Скарлетт устремила взгляд на тлеющие угли в камине.

– Я знаю, каково это, – сказала она.

Прижав к себе Морин, она рассказала ей всю историю возвращения в Тару из горящей Атланты. Она вспоминала разруху, долгие месяцы беспощадного, изнурительного, почти гибельного голода, но глаза ее были сухи, а голос ровен и тверд. Но, дойдя в своем рассказе до того, как, пробравшись в Тару, она узнала, что мать ее умерла, а несчастный отец повредился в уме, Скарлетт не выдержала.

И теперь уже она рыдала, а Морин прижимала ее к груди.

Глава 44

Казалось, кизиловые деревья расцвели в одну ночь. И утром, когда Скарлетт и Морин отправились на рынок, над зеленым бульваром на середине улицы неожиданно заклубились облачка цветущего кизила.

– Ах, ну разве не прелесть! – выдохнула Морин. – На утреннем свету нежные лепестки кажутся почти розовыми. А к полудню они станут снежно-белыми, как лебединые перышки. Это большое дело, что в городе растет такая красота и все могут ее видеть! – Она глубоко втянула в себя воздух. – Мы устроим пикник в парке, Скарлетт. Чтобы почувствовать весну. Идем скорей, нам предстоит сделать много покупок. Днем я займусь готовкой, а завтра после церкви мы весь день проведем в парке.

Неужели уже суббота? Скарлетт лихорадочно вспоминала, соображала и подсчитывала. Значит, она находится в Саванне уже почти целый месяц! Сердце сжалось, как в тисках. Почему же не приехал Ретт? Где он? Не могут же так долго длиться его дела в Бостоне!

– …Бостон, – произнесла Морин, и Скарлетт так и обмерла.

Схватив Морин за руку, она подозрительно и злобно вглядывалась ей в глаза. «Откуда Морин знает, что Ретт в Бостоне? Откуда ей вообще известно что-либо о нем? Я о нем не говорила ни слова».

– Что случилось, Скарлетт, дорогая? Ты что, ногу подвернула?

– Что ты сказала о Бостоне?

– Сказала, что жалко, что Стивена не будет с нами на пикнике. Сегодня он уезжает в Бостон. А там, готова поклясться, деревья и не думают цвести. Зато он, может быть, повидает Томаса и его семью и привезет о них весточку. Старый Джеймс обрадуется. Подумать только, как раскидало этих братьев по всей Америке…

Скарлетт тихонько шла рука об руку с Морин. Ей было стыдно. «Как могла я вообразить такую ужасную вещь! Морин – моя подруга, ближе ее подруги у меня никогда не было! Она не станет шпионить за мной, соваться в мои личные дела. Просто прошло много времени, а я и не заметила. Поэтому, наверное, я так взбрыкнула и окрысилась на Морин. Потому что прошло столько времени, а Ретта все нет и нет!»

Она, не вдумываясь, соглашалась на все предложения Морин по части еды, в то время как в голове ее, как птицы в клетке, непрестанно бились вопросы. Не было ли с ее стороны ошибкой оставаться здесь вместо того, чтобы вместе с тетушками возвратиться в Чарльстон? Или ей вообще не надо было уезжать?

«Это сведет меня с ума. Не надо думать об этом, или я закричу!»

Но вопросы не исчезали.

«Может быть, следует поговорить с Морин. Морин так умеет успокаивать, она умная, правда, умная – понимает очень многое. Она поймет. И может быть, поможет.

Нет, лучше я поговорю с Колумом. Завтра на пикнике для этого будет много времени. Скажу ему, что мне надо с ним поговорить, приглашу его немного пройтись со мной. Колум придумает, как быть. На свой лад, но Колум очень похож на Ретта. Он, как и Ретт, человек цельный, рядом с ним все выглядят незначительными, мелкими, словно взрослые мужчины вокруг вдруг превращаются в детей, а единственным мужчиной остается один Ретт. Колум тоже умеет делать дело, а сделав, лишь посмеивается».

Скарлетт с улыбкой вспомнила, как рассказывал Колум о своем разговоре с отцом Полли: «О, это великий человек, этот всемогущий подрядчик, гордец Мак-Магон! Руки у него как кувалды, и швы на его сюртуке прямо лопаются, а дорогую материю на этот сюртук миссис Мак-Магон, несомненно, подбирала с учетом обивки в своей гостиной, иначе почему сюртук этот как бы плюшевый? К тому же человек он благочестивый и чрезвычайно гордится тем, что спасает душу, строя дом Господу здесь, в Саванне. Я благословил его на это скромным своим благословением. „Верую, – сказал я, – истинно верую, что такой набожный человек, как вы, не возьмет за эту работу ни на единое пенни больше, чем сорок процентов приходских денег“. Думаете, глаза его не сверкнули, мускулы не напряглись, распирая его плюшевый сюртук, так что затрещали все его шелковые нитки? „Конечно, господин подрядчик, конечно, это так же верно, как и то, что любой другой на вашем месте взял бы все пятьдесят процентов, увидев, что епископ не ирландец!“ И тут этот добрый человек раскололся! „Гросс!“ – заревел он так, что я думал, все окна повылетят. Ну и имечко для католика! И начали мне сыпать одну за другой истории обо всех беззакониях, что тот творит, истории, которым мой сан запрещает мне верить. Я посочувствовал ему, разделив с ним его горести и стаканчик-другой винца, а потом поведал ему о злоключениях моей бедной маленькой кузины. Добрый человек проявил все признаки праведного гнева. Я насилу удержал его – а то ведь хотел крушить собственными могучими руками колокольню. По моему мнению, к забастовке он своих рабочих призывать не станет, но полностью я этого не исключаю. Уж он, как сказал мне, позаботится о спокойствии Скарлетт, в чем уверит епископа в выражениях, которых этот мозгляк до смерти не забудет, объяснит ему всю серьезность положения!»

– А почему ты улыбаешься этим кочанам, Скарлетт, я хотела бы знать? – вдруг спросила Морин.

Скарлетт обратила свою улыбку к подруге.

– Потому что я радуюсь весне и пикнику, – сказала она.

А про себя добавила: «И тому, что Тара будет моей, я в этом уверена!»

Скарлетт ни разу не видела Форсайт-парк. Ходжсон-Холл был от него через дорогу, но, когда она была на церемонии открытия, в парке было темно. Впечатление было неожиданным и захватывающим. По бокам от входа стояли два каменных сфинкса. Дети, которым не разрешено было взбираться им на спину, с вожделением поглядев на изваяния, стремительно ринулись по центральной аллее. На бегу они должны были не натолкнуться на Скарлетт, потому что та стояла посередине аллеи, совершенно обомлев.

Фонтан был на порядочном расстоянии от входа, но из-за огромных размеров его казалось, что он находится в двух шагах. Струи воды устремлялись вверх и падали арками, рассыпаясь во все стороны на мелкие бриллиантовые брызги. Скарлетт была совершенно зачарована этим зрелищем, равного которому она никогда не видела.

– Идем, – сказал Джейми, – вблизи он еще лучше.

Это оказалось правдой. Яркое солнце образовывало радуги в пляшущих водяных струях – все сверкало, переливалось, то исчезая, то с новым шагом Скарлетт появляясь вновь. Беленные известкой стволы деревьев, окаймлявших аллею, сияли в кружевной тени и вели к искристому фонтану. Когда она подошла к чугунной ограде, сооруженной вокруг водяного резервуара, она должна была запрокинуть голову чуть ли не до головокружения, чтобы разглядеть нимфу на самом верху, – статуя была огромная, больше человеческого роста, а в руке у нее был жезл, из которого высоко, в самую небесную синь, била струя воды.

– Мне тоже нравятся тритоны, – заметила Морин. – Они мне кажутся всегда такими веселыми.

Скарлетт посмотрела туда, куда указывала Морин. Бронзовые тритоны, присев на свои элегантно свернутые чешуйчатые хвосты и упершись одной рукой в бок, другой поднимали к губам рог.

Под дубом, который облюбовала Морин, мужчины расстелили пледы, а женщины поставили свои корзины. Мэри-Кейт и Кэтлин разрешили малышке Патриции и малышу Кейти вволю ползать по траве. А дети постарше принялись бегать и прыгать, увлекшись какой-то игрой собственного изобретения.

– Пусть ноги отдохнут, – сказала Патриция.

Билли усадил ее возле дерева, чтобы она прислонилась спиной к стволу.

– Иди, – сердито сказала она, – ни к чему тебе весь день не отходить от меня ни на шаг!

Он поцеловал ее в щеку и, спустив с плеч ремень концертино, поставил инструмент возле нее.

– Сыграю потом тебе хорошую песню, – пообещал он и направился к компании мужчин в отдалении, игравших в бейсбол.

– И ты присоединяйся к ним, Мэтт, – предложила Кейти мужу.

– Да, идите, идите все, – сказала Морин и сделала жест, как будто прогоняла цыплят.

Джейми и его рослые сыновья так и припустили от нее. Колум и Джералд шли позади них, вместе с Мэттом и Билли.

– Вернутся они голодными как звери, – сказала Морин довольным голосом. – Счастье еще, что мы захватили еды на целую армию!

«К чему такие горы еды?» – была первая мысль Скарлетт. Но вскоре она поняла, что запасам, видимо, суждено исчезнуть никак не больше чем за час. Уж таковы эти большие семьи! С откровенной симпатией глядела она на женщин О’Хара, и с такой же симпатией поглядывала она на мужчин этого семейства, когда они возвращались – без сюртуков и шляп, с раскрытым воротом и засученными рукавами. Сама того не замечая, она отбросила свои классовые предрассудки. Забыла, как смущало ее раньше то, чем были эти ее родственники в Ирландии – наемными работниками в крупном поместье. Мэтт был там плотником, а Джералд – его подручным, занимавшимся починкой сараев и изгородей. Кейти доила скотину, а Патриция служила горничной. Но это не имело значения. Скарлетт была счастлива, что вошла в эту семью. Встав на колени возле Морин, она принялась помогать ей.

– Надеюсь, мужчины не заставят себя ждать, – сказала она. – На свежем воздухе есть мне хочется страшно!

Когда из всей провизии остались лишь два куска торта и яблоко, Морин стала на спиртовке кипятить чай. Билли Кармоди подхватил свое концертино и подмигнул Патриции:

– Ну что мне сыграть, Пэтси? Я обещал тебе хорошую песню.

– Ш-ш, не сейчас, Билли, – сказала Кейти. – Малыши как раз задремали!

Пять фигурок свернулись калачиком на одном из пледов в густой тени дерева. Билли принялся тихонько насвистывать что-то, еле слышно подыгрывая себе на концертино. Патриция улыбнулась ему. Отведя прядь волос со лба Тимоти, она запела колыбельную, которую играл Билли:

После минутной паузы Тимоти открыл глаза.

– Еще спой, – сказал он сонным голосом.

– О да, миссис, спойте еще!

Все испуганно встрепенулись и увидели стоявшего неподалеку парня. Грязные, заскорузлые пальцы держали драный картуз, а куртка его была вся в заплатах. Ему можно было дать лет двенадцать, если б не темная щетина на подбородке.

– Извините меня, леди и джентльмены, – сказал он с искренним раскаянием в голосе, – я понимаю, что это большое нахальство – вот так вторгнуться к вам, когда вы отдыхаете, но дело в том, что мать моя пела эту песню мне и сестрам и, когда я ее слышу, сердце во мне прямо так и замирает!

– Садись, паренек, – сказала Морин. – У нас остался торт, а есть его некому, а в корзинке завалялся вкусный хлеб с сыром. Как тебя звать и откуда ты?

– Дэнни Меррей, миледи. – Паренек опустился на траву. Он пригладил свои черные курчавые волосы, потом вытер руку о рукав и протянул ее Морин за хлебом, который она достала ему из корзины. – Вообще-то, я из Коннемары, но давно уж там не был.

Он с жадностью вонзил зубы в хлеб. Билли опять заиграл.

– «На море буря…» – пропела Кейти.

Оголодавший парень проглотил свой кусок и тоже запел вместе с ней.

Они трижды повторили финальную строку припева и замолчали. Темные глаза Дэнни Меррея блестели, как черные агаты.

– Ешь, Дэнни Меррей, – сказала Морин голосом, хриплым от волнения. – Тебе еще понадобятся силы. Сейчас я вскипячу чайник, а потом ты еще споешь нам. Голос у тебя ну прямо ангельский!

Это была правда. У парня был чистый ирландский тенор – не хуже, чем у Джералда.

Семейство О’Хара засуетилось вокруг чайных чашек, с тем чтобы парнишка мог вволю поесть без лишних глаз.

– Я выучил недавно песню и думаю, может, она вам понравится, – сказал он, когда Морин разливала чай. – Мой корабль, прежде чем прийти сюда, швартовался в Филадельфии, там я ее и выучил. Спеть?

– Что за песня, Дэнни? Может, я ее знаю? – спросил Билли.

– «Когда вернемся мы домой».

Билли покачал головой:

– Буду рад перенять ее у тебя.

Дэнни Меррей весело улыбнулся:

– А я буду рад научить тебя.

Он тряхнул головой, убирая волосы со лба, и сделал глубокий вдох, вбирая в себя воздух. Потом он открыл рот, и с губ его, как серебристый ручеек, полилась мелодия:

Скарлетт аплодировала вместе со всеми.

– Песня такая чудесная, и я совсем забыл, что надо запоминать! – огорченно сказал Билли. – Спой еще раз, Дэнни, и я заучу мелодию.

– Нет! – Кэтлин О’Хара вскочила, по лицу ее струились слезы. – Не могу больше слушать это, не могу! – Ладонями она вытерла глаза. – Простите! – И она в голос заплакала. – Я пойду!

Она осторожно переступила через спящих детей и убежала.

– Извините меня! – смутился парень.

– Да что уж там, это не твоя вина, малый, – сказал Колум. – Слушать тебя – одно удовольствие. Просто бедняжка тоже грустит по родной своей Ирландии, а к тому же и имя случайно совпало – ее тоже зовут Кэтлин. Скажи-ка лучше, ты «Лодку из Килдэра» знаешь? Это из репертуара Билли и его концертино. С радостью послушаем твое пение, а Билли пусть аккомпанирует тебе.

Так они пели, пока солнце не скрылось за деревьями и не потянуло холодком. Тогда они собрались домой. Дэнни Меррей не смог принять приглашения Джейми и отужинать с ними. Как стемнеет, он должен был вернуться на корабль.

– Джейми, я подумываю о том, чтобы, когда поеду, взять с собой Кэтлин, – сказал Колум. – Она здесь уже давно и должна была перестать скучать по дому, а она все места себе не находит.

Скарлетт чуть не обварила себе руку кипятком, вместо того чтобы влить его в чайник.

– Куда вы уезжаете, Колум?

– Обратно в Ирландию, дорогая. Ведь я приехал лишь на время.

– Но епископ в своем решении насчет Тары еще упорствует. А потом, я хочу обсудить с вами еще одну вещь.

– Но я же не сию минуту уезжаю, Скарлетт милая. Нам для всего еще хватит времени. Как вам подсказывает ваша женская интуиция? Должна Кэтлин вернуться домой?

– Не знаю. Спросите Морин. С самого нашего возвращения она от нее не отходит.

«Какая разница, вернется Кэтлин домой или не вернется! Все дело в Колуме. Как может он ни с того ни с сего вдруг быстренько собраться и уехать, когда он мне так нужен! О, зачем только я сидела там и распевала песни с этим чумазым оборванцем! Надо было увести Колума на прогулку, как я и собиралась сделать!»

За ужином Скарлетт лишь попробовала картофельную похлебку и отломила гренок с сыром. Глаза у нее были на мокром месте.

– Уф, – со стоном разогнулась Морин, приведя в порядок кухню, – я сегодня лягу пораньше: от сидения на земле у меня все кости ноют и скрипят, как старый фургон. И вы, Мэри-Кейт и Элен, отправляйтесь в постель. Завтра вам в школу.

Скарлетт тоже чувствовала себя смертельно усталой. Она потянулась, сидя перед камином.

– Спокойной ночи, – сказала она.

– Побудьте со мной еще немножко, – попросил Колум, – пока я не выкурю трубочку. А то Джейми зевает с таким азартом, что, по-видимому, тоже собирается покинуть меня.

Скарлетт села напротив Колума, и Джейми, проходя мимо нее к лестнице наверх, погладил ее по голове.

Колум посасывал трубку. Запах его табака был едким и сладковатым.

– Огонь в камельке располагает к беседе, – сказал Колум, помолчав. – Что у вас на сердце и что гнетет вас, Скарлетт?

Она глубоко вздохнула:

– Не знаю, как быть мне с Реттом, Колум. Боюсь, что я собственными руками все испортила.

Теплый полумрак кухни вызывал желание излить душу. К тому же Скарлетт смутно подозревала, что сан священника не позволит Колуму рассказать то, что она ему сейчас поведает, другим членам семьи, как если бы это была исповедь в тесноте церковной исповедальни.

Она начала сначала, рассказав ему всю правду о своем замужестве.

– Я не любила его, во всяком случае так я тогда считала. Я была влюблена в другого человека. А когда я поняла, что люблю Ретта, он меня уже разлюбил – так, по крайней мере, он мне признался. Но я не верю, что это правда, Колум. Этого просто не может быть.

– Он вас бросил?

– Да. Но потом я его бросила. И вот я думаю, не было ли это моей ошибкой.

– Дайте-ка мне разобраться…

С бесконечным терпением Колум принялся распутывать хитросплетения любовной истории Скарлетт. Было уже за полночь, когда он выбил пепел из своей давно погасшей трубки и сунул ее в карман.

– Вы, милая, сделали то, что должны были сделать, – сказал он. – Только из-за того, что мы носим стоячие воротнички, некоторые думают, что священники не мужчины. Но они ошибаются. Я понимаю вашего мужа. И даже очень сочувствую ему. Проблема, которую ему предстоит решить, глубже и болезненнее, чем ваша, Скарлетт. Он отстаивает свою личность, а для сильного мужчины это сражение очень трудное. Он приедет за вами, и вам следует тогда быть с ним великодушной, потому что раны, которые он получил в сражении, болят.

– Но когда он приедет, Колум?

– Этого я не могу вам сказать. Хотя и знаю, что это произойдет. Искать суждено именно ему, вы заменить его тут не можете. Он должен вести одинокую борьбу с самим собой до тех пор, пока ему не предстанет в полной ясности, что он в вас нуждается, и он не примирится с этим.

– Вы уверены, что он приедет?

– В этом я уверен. А сейчас я иду спать. И вы сделаете то же самое.

Скарлетт уткнулась в подушку, стараясь побороть неодолимую тяжесть век. Она хотела растянуть это мгновение, насладиться радостью, которую доставил ей Колум своей уверенностью. Ретт будет здесь – возможно, не так скоро, как ей хотелось бы, но она подождет.

Глава 45

На следующее утро, когда Кэтлин разбудила ее, Скарлетт была очень недовольна. Она засиделась допоздна за разговором с Колумом и предпочла бы поспать подольше.

– Я принесла вам чаю, – мягко сказала Кэтлин, – а Морин спрашивает, пойдете ли вы сегодня с ней утром на рынок.

Скарлетт отвернулась от нее и опять закрыла глаза.

– Нет, думаю, я еще посплю. – Она чувствовала, что Кэтлин медлит. Почему бы этой дурочке не уйти и не дать ей поспать? – Что ты хочешь, Кэтлин?

– Простите меня, Скарлетт, но, может, вы сейчас оденетесь? Морин сказала, что, если вы не пойдете на рынок, пусть пойду я, а я не знаю, когда мы вернемся.

– Так Мэри-Кейт мне поможет, – буркнула в подушку Скарлетт.

– Да нет! Она ведь давным-давно уже в школе! Сейчас ведь почти девять часов!

Скарлетт с трудом разлепила веки. Она готова была проспать целую вечность, если оставят ее в покое.

– Ладно, – вздохнула она, – достань платье. Я надену красно-синее, клетчатое.

– Ой, оно вам к лицу!

Эту фразу она говорила про каждый наряд, который выбирала Скарлетт. Кэтлин нисколько не сомневалась, что Скарлетт – самая красивая и элегантная женщина в мире.

Скарлетт пила чай в то время, как Кэтлин укладывала ей волосы на затылке в перекрученный наподобие восьмерки узел. «Выгляжу как страх господень», – подумала Скарлетт. Под глазами у нее залегли еле заметные тени. «Может быть, стоило бы надеть розовое, оно лучше оттеняет мой цвет лица, но Кэтлин пришлось бы опять меня зашнуровывать, а в талии розовое у́же, и вся эта ее суета вокруг меня может с ума свести!»

– Все прекрасно, – сказала она, когда последняя шпилька была вколота, – теперь иди.

– Хотите еще чашку чая?

– Нет-нет, иди.

«Вообще-то, хотелось бы кофе, – думала Скарлетт. – Наверное, надо было все же пойти на рынок, а там… Нет, слишком я устала и не могу ходить на рынке взад-вперед, разглядывая и ощупывая каждую снедь и каждую вещь!» Она припудрила тени под глазами, поморщилась, взглянув на себя в зеркало, и спустилась в кухню раздобыть себе чего-нибудь на завтрак.

– Боже! – воскликнула она, увидев в кухне Колума; он сидел и читал газету.

А она-то думала, что осталась в доме одна!

– Я пришел просить вас об одной любезности, – сказал Колум. Ему нужна была помощь женщины со вкусом в выборе подарков, которые он повезет в Ирландию. – С молодыми людьми и их отцами я еще справлюсь, но ведь девушки – это загадка природы. «Скарлетт, – сказал я себе, – вот кто знает последнюю американскую моду!»

Скарлетт засмеялась, видя, как он смущен и озадачен.

– С удовольствием помогу вам, Колум, но вы должны будете мне заплатить чашкой кофе и сладкой булочкой в кондитерской на Бротон-стрит!

Усталость ее как рукой сняло.

– Не понимаю, зачем вы пригласили меня с собой, Колум! Вам же ничего не нравится из того, что я предлагаю!

Скарлетт раздраженно глядела на горы лайковых перчаток, кружевных платков, шелковых чулок со стрелками, расшитых бисером сумочек, разрисованных вееров, отрезов шелка, бархата и сатина. Приказчики самого модного магазина Саванны переворошили для него все отборнейшие товары, но Колум лишь качал на все головой.

– Извините меня, что доставил вам столько хлопот, – сказал он натянуто улыбавшимся приказчикам и предложил Скарлетт руку, чтобы выйти с ней из магазина. – И вы тоже простите меня, Скарлетт. Боюсь, что неточно объяснил вам, что мне требуется. Пойдемте, и я уплачу вам мой долг, а потом мы сделаем новую попытку. Чашка кофе будет весьма кстати.

Нет уж, чтобы добиться ее прощения за всю эту сумасшедшую мышиную возню, чашки кофе недостаточно! Скарлетт вызывающе проигнорировала предложенную руку и гордо выплыла из магазина. Но настроение ее улучшилось, когда Колум предложил выпить кофе в гостинице «Паласки-Хаус». Огромная гостиница была фешенебельным местом, а Скарлетт в ней еще не бывала. Когда они уселись в одном из разукрашенных, с мраморными колоннами, залов на стеганый бархатный диванчик, она огляделась вокруг.

– Как мило! – радостно сказала она, когда официант в белых перчатках принес к их мраморному столику и поставил тяжело нагруженный серебряный поднос.

– Вы в вашем элегантном наряде среди всего этого мраморного великолепия и пальм в кадках должны чувствовать себя как дома, – с улыбкой сказал Колум. – Вот почему пути наши лишь пересекаются, но не следуют параллельно друг другу.

В Ирландии, объяснил он, люди ведут очень простую жизнь, проще, чем Скарлетт думает или, видимо, даже может себе вообразить. Они живут на фермах в глуши, в отдалении от городов, где все, что есть поблизости, – это деревенька с церковью, кузницей и постоялым двором, возле которого останавливается почтовая карета. Единственной лавкой служит тесная комната на постоялом дворе, где можно отправить письмо, закупить табак или что-нибудь съестное. Приезжают фургоны разъездных торговцев, торгующих лентами, безделушками и всякой галантерейной мелочью. Жители развлекаются тем, что ходят друг к другу в гости.

– Но это же вылитая жизнь на плантации! – воскликнула Скарлетт. – Вот и Тара расположена в пяти милях от Джонсборо, а все, что есть там в округе, – это железнодорожная станция и захудалая лавчонка, где торгуют провизией.

– О нет, Скарлетт! На плантациях строят роскошные усадебные дома, а не беленные известкой крестьянские хижины!

– Вы не знаете, о чем говорите, Колум О’Хара! Да единственный усадебный дом во всем графстве Клейтон – это в уилксовских Двенадцати Дубах! А большинство плантаторов начинали с маленьких домишек в две комнаты с кухней, только потом они расширялись и достраивали все, что им было нужно!

Колум улыбнулся и признал свое поражение. И тем не менее, сказал он, дарить родственникам городские подарки он не станет. Девушкам больше пригодится вовсе не сатин, а штука ситца. А куда деть разукрашенный веер, они и вовсе не будут знать.

Скарлетт решительно звякнула чашечкой о блюдце.

– Набивной ситец! – заявила она. – Голову даю на отсечение, что набивной ситец им понравится! Он бывает самых разнообразных расцветок, и из него можно сшить чудные платья! Мы всегда шили из него наряды на каждый день.

– И башмаки, – сказал Колум. Из кармана он вытащил пухлый список и развернул его. – Вот здесь у меня имена и размеры.

Увидев такой длинный список, Скарлетт засмеялась.

– Небось они уж все глаза проглядели, – сказала она.

– Что?

– Не важно. Так говорят у нас в Америке.

«Похоже, что каждый житель графства Мит – мужчина, женщина или ребенок – значится в списке Колума», – подумала она. Совсем как тетя Евлалия: «Если ты уж собралась за покупками, не купишь ли и мне заодно?» Причем отдать деньги тетушка как-то всегда забывает, и, наверное, ирландские знакомые Колума окажутся столь же забывчивыми.

– Расскажите мне еще об Ирландии! – сказала она.

В кофейнике еще оставался кофе.

– Ах, это редкой красоты остров, – мечтательно заговорил Колум.

Голосом, дрожавшим от волнения и любви, начал он свой рассказ о зеленых, увенчанных замками холмах, об изобилующих рыбой бурных ручьях, по берегам которых растут цветы, о чудесных прогулках под моросящим дождем меж благоухающих живых изгородей, о том, как всюду на острове звучит музыка, о небосклоне, шире и выше которого нет на свете, и о солнце, ласковом и теплом, как материнский поцелуй.

– Вы, по-моему, так же тоскуете по дому, как Кэтлин!

Колум усмехнулся:

– Что ж, верно. Когда корабль отойдет от берега, думаю, я плакать не буду. Я восхищаюсь Америкой больше, чем кто-нибудь другой, я всегда с нетерпением жду новых поездок в эту страну, но, отправляясь обратно, слез проливать не стану.

– Может быть, их стану проливать я. Не знаю, как я буду обходиться без Кэтлин.

– Зачем же вам без нее обходиться? Давайте поедем вместе, и вы увидите землю предков.

– Я не могу.

– Это было бы потрясающим приключением. Природа Ирландии хороша в любое время года, но весной она прекрасна и нежна настолько, что сердце разрывается!

– Спасибо, Колум, но мне вовсе не нужно, чтобы у меня разрывалось сердце. Все, что мне нужно, – это горничная.

– Я пришлю вам Бриджид, она только и мечтает уехать. Наверное, брать с собой мне следовало вовсе не Кэтлин, а ее. Но мы хотели отправить Кэтлин из дому.

Скарлетт почуяла, что дело пахнет сплетнями:

– За что же вы хотели отправить из дому такую славную девушку?

Колум улыбнулся.

– Ах эти женщины со своими вопросами! – сказал он. – Они одинаковы по обеим сторонам океана! Нам не нравился ее ухажер. Он был солдатом, а к тому же язычником.

– Вы хотите сказать, протестантом! А она любила его?

– Ей вскружил голову его мундир, только и всего.

– Бедная девушка! Надеюсь, он ждет ее возвращения.

– Слава богу, его полк уже отправили в Англию. И он не станет больше ее тревожить.

Лицо Колума стало жестким, как гранит. Скарлетт прикусила язык.

– Ну а что со списком? – сказала она, не дождавшись, когда Колум сам нарушит молчание. – Знаете, Колум, все, что вам нужно, есть в лавке у Джейми. Почему бы нам не пойти туда?

– Я не могу ставить его в неловкое положение. Он будет чувствовать себя обязанным снижать для меня цены, а это ему невыгодно.

– Ей-богу, Колум, вы ничегошеньки не смыслите в коммерции! Если Джейми даже и занизит вам цену, это произведет такое благоприятное впечатление на его поставщиков, что следующая же партия товара достанется ему по дешевке! – Она со смехом глядела на ничего не понимавшего Колума. – У меня у самой магазин, я знаю, что говорю. Вот я вам объясню, послушайте…

И всю дорогу, пока они шли к лавке Джейми, она говорила, красноречиво и увлеченно. Колум был заинтересован и, видимо, под впечатлением засыпал ее вопросами.

– Колум! – пробасил Джейми, едва они вошли. – Тебя-то нам и не хватало! Дядя Джеймс, Колум пришел!

Из внутренней двери лавки вышел старый Джеймс, неся в охапке отрезы флатовой материи.

– Тебя нам небо послало, парень, – сказал он. – Вот какой цвет нам выбрать?

Он разложил отрезы на прилавке. Все четыре отреза были зеленые, но разных, хоть и близких, оттенков.

– Самый красивый этот! – сказала Скарлетт.

Но Джейми, как и его дядюшка, попросил выбрать Колума.

Скарлетт обиженно насупилась. Она же уже сказала им, какой оттенок лучше! Что понимает мужчина, даже если это и Колум?

– Где вы повесите его? – спросил Колум.

– Над витриной снаружи и внутри, – отвечал Джейми.

– Тогда надо посмотреть на свету, – сказал Колум.

«Он так серьезно к этому относится, словно выбирает бумагу деньги печатать! – сердито подумала Скарлетт. – Из-за чего такая суматоха?»

Джейми заметил, что Скарлетт дуется.

– Это для флагов на День святого Пэдди, Скарлетт милая: Колум должен сказать нам, какой цвет ближе всего к настоящему цвету зеленого трилистника. Мы-то ведь давно уж его не видали, дядя Джеймс и я.

Семейство О’Хара обсуждало предстоящий праздник святого Патрика с первого дня их знакомства со Скарлетт.

– Когда же это будет? – спросила Скарлетт скорее из вежливости, чем из подлинного интереса.

Трое мужчин в изумлении уставились на нее.

– Ты не знаешь? – недоверчиво спросил старый Джеймс.

– Если бы знала, наверное, не спрашивала бы, ведь правда?

– Завтра, – сказал Джейми, – будет это завтра. И ты, Скарлетт милая, повеселишься, как никогда еще в жизни!

Ирландцы Саванны, как и все прочие ирландцы, искони отмечали семнадцатое марта. Это был праздник в честь святого покровителя Ирландии, праздник как светский, так и церковный. Хотя приходился он на Великий пост, но пост ради такого случая прерывался. В этот день, наоборот, всюду ели, пили, звучала музыка и все танцевали. Католические школы не работали, как и лавки и заведения, принадлежавшие католикам, за исключением салунов, владельцы которых ожидали, да и получали в этот день самую большую выручку в году.

Ирландцы жили в Саванне с незапамятных времен – с тех еще пор, когда сражались за Американскую революцию, и для всех них День святого Патрика был самым большим праздником. В мрачные же годы, последовавшие за поражением южан в войне, праздник этот стал отмечать вместе с ирландцами весь город. Семнадцатое марта превратилось в праздник весны, и на один день все жители города делались ирландцами.

На всех площадях и во всех скверах вырастали пестро разукрашенные павильоны, где торговали съестным, лимонадом, кофе и пивом. На каждом углу собирали толпы зрителей жонглеры и дрессировщики собак. На ступенях ратуши и других гордых, хоть и облупившихся, общественных зданий Саванны пиликали на скрипках скрипачи. С ветвей цветущих деревьев свешивались трепещущие зеленые ленты, разносчики торговали с лотков трилистниками, вырезанными из бумаги или шелка, – лотки эти были повсюду, и торговали с них мужчины, женщины, дети. Витрины на Бротон-стрит были украшены зеленой материей, а фонарные столбы были увиты зелеными вьюнками, которые сплетались, образуя полог там, где должно было пройти шествие.

– Шествие?! – воскликнула Скарлетт, узнав о том, что им предстоит. Она потрогала зеленые шелковые розочки, которые Кэтлин вколола в ее прическу. – Ты закончила? Я хорошо выгляжу?

Да, пора уже было идти. Сначала на раннюю мессу, а потом на праздник, который должен был продлиться весь день и всю ночь.

– Джейми говорит, что во время фейерверка все небо над парком будет полыхать звездным заревом так, что голова пойдет кругом от всего этого великолепия, – сказала Кэтлин.

Глаза ее и лицо сияли от возбуждения.

По глазам Скарлетт видно было, что она что-то прикидывает.

– Держу пари, что в твоей деревне, Кэтлин, шествий и фейерверков не бывает. Ты еще пожалеешь, что не осталась в Саванне!

Девушка лучезарно улыбнулась:

– Я запомню это на всю жизнь и буду это рассказывать во всех домах и возле всех каминов. Когда вернешься домой, будет так приятно вспомнить все, что видела в Америке. Но это когда вернешься домой!

И Скарлетт сдалась. Нет, эту глупую девчонку ничем не проймешь!

По обеим сторонам Бротон-стрит стояли люди, украсившие себя чем-нибудь зеленым. Особенно рассмешило Скарлетт одно семейство. На дочиста вымытых и выскобленных детях красовались зеленые банты, шарфы или зеленые перышки на шляпах. Они были точь-в-точь как О’Хара, только угольно-черные.

– Разве я не говорил тебе, что в этот день все здесь становятся ирландцами? – широко улыбнулся Джейми.

Морин толкнула его локтем.

– Гляди-ка, старые хрычи и те в зеленом, – сказала она, кивнув в сторону одной парочки неподалеку.

Скарлетт вытянула шею, силясь разглядеть, что там такое. О боже! Там стоял надутый поверенный ее деда с мальчиком, видимо его сыном. На обоих были зеленые галстуки. С любопытством вглядывалась она в улыбающиеся лица, ища знакомых. Вот в группе дам Мэри Телфер – у всех у них на шляпах зеленые ленты. «Джером и тот здесь! Где он, ради всего святого, откопал этот зеленый сюртук? Надеюсь, деда-то хоть тут нет? Господи, не дай ему здесь оказаться, иначе для меня померкнет солнечный свет! Нет, Джером стоит с какой-то негритянкой в зеленом поясе. Подумать только – Джером, с лицом как сморщенная черносливина, и тот заимел подружку! Да к тому же лет на двадцать моложе его!»

Лоточник разливал лимонад и протягивал каждому О’Хара по пирожку с кокосовой начинкой, начиная с наиболее нетерпеливых – с детей. Когда очередь дошла до Скарлетт, она с улыбкой приняла лакомство, сразу же вонзив зубы в пирожок. Она ест на улице! Ни одна леди ни за что не станет этого делать, даже под угрозой голодной смерти! «Вот получай-ка, дедушка!» – мысленно воскликнула она, радуясь своему проступку. Кокосовая начинка была свежей, влажновато-сладкой. Скарлетт пирожок очень понравился, несмотря даже на то, что дерзость ее поведения оказалась не столь уж велика, ибо вскоре она увидела, как миссис Телфер потихоньку отщипывала от чего-то, что держала двумя затянутыми в лайку пальчиками.

– И все-таки самым лучшим был ковбой в зеленой шляпе! – настаивала Мэри-Кейт. – Он делал такие удивительные штуки с лассо, и он такой красивый!

– Ты так говоришь только потому, что он улыбнулся нам! – презрительно процедила Элен. Нет, никогда десятилетней девочке не понять романтических грез пятнадцатилетнего подростка! – Самое лучшее – это был плот с гномами, которые танцевали на нем!

– Никакие это были не гномы, глупенькая! В Америке гномов не бывает!

– Но они танцевали вокруг мешка с золотом. Откуда же мешок с золотом, если это не гномы?

– Какая же ты еще маленькая, Элен! Это были просто мальчики в костюмах. Неужели ты не видела, что уши у них были ненастоящие? И одно ухо отвалилось!

Морин успела вмешаться, прежде чем спор зашел слишком далеко:

– Все шествие было замечательное, и все участники его были превосходны! Идемте, девочки, и держите за руки Джеки!

Чужие люди накануне и опять-таки чужие люди на другой день в праздник святого Патрика сплетали руки, чтобы танцевать вместе, сплетали голоса, чтобы петь вместе, и все у них было общим – солнце и воздух, музыка и суета улиц.

«Это чудесно!» – говорила Скарлетт, пробуя куриную ножку у продавца на улице. «Это чудесно!» – говорила она, увидев нарисованные зеленым мелком на каменных плитах Чэтам-сквер трилистники. «Это чудесно!» – говорила она, заметив зеленую ленту на шее каменного орла, венчавшего памятник Паласки.

«Какой чудесный, чудесный, чудесный день!» – выкрикивала она, кружась на одном месте, пока не упала в полном изнеможении на какую-то освободившуюся рядом с Колумом скамью.

– Глядите, Колум, у меня на подошве дырка. В наших краях говорят, что лучший бал это тот, на котором бальные туфельки снашиваются до дыр. А это даже и не бальные туфельки, а уличные башмаки. Значит, наш праздник – уж самый лучший!

– День прошел лучше некуда, а ведь предстоит еще вечер, когда будет фейерверк с римскими свечами и всякими другими штуками. Вы и сами будете измочалены до дыр, в таком же состоянии, как ваш башмак, Скарлетт милая, если не дадите себе отдыха. Уже почти четыре часа. Надо немного дома побыть.

– Я не хочу домой! Хочу еще потанцевать, и съесть еще свинины на вертеле и зеленого мороженого, и попробовать этого ужасного зеленого пива, которое пьют Мэтт и Джейми.

– Вы все это вечером и сделаете. Кстати, вы заметили, Скарлетт, что Мэтт и Джейми отключились уже час назад, если не больше?

– Слабосильные! – вынесла свой приговор Скарлетт. – Но вы-то не такой! Вы лучший из всех О’Хара, Колум. Так сказал Джейми, и правильно сказал!

Колум улыбался, глядя на ее разгоревшиеся щеки и искристые глаза.

– Не считая вас, Скарлетт, – сказал он. – Дайте-ка я сниму ваш башмак, вон тот, с дыркой, поднимите ногу, пожалуйста.

Он расшнуровал изящный дамский ботинок черной телячьей кожи, снял его с ноги Скарлетт и вытряхнул из него песок и мелкие осколки ракушечника. Затем он подобрал выброшенную кем-то обертку мороженого и, сложив эту плотную бумагу, сунул ее в башмак.

– Это поможет вам добраться домой. А там, я думаю, у вас найдется еще не одна пара.

– Конечно! О, так гораздо лучше. Спасибо, Колум, вы всегда знаете, что надо делать.

– Вот что я знаю в настоящее время, это что нам пора домой, чтобы выпить чаю и отдохнуть.

Скарлетт не хотелось признаваться в этом даже себе самой, но она ужасно устала. Она ковыляла по Дрейтон-стрит рядом с Колумом, улыбаясь в ответ на улыбки людей, толпившихся на улице.

– А почему святой Патрик – покровитель Ирландии? – спросила она. – Еще где-нибудь его почитают?

Колум даже захлопал глазами, изумленный таким невежеством:

– Все святые почитаются всюду и в самых разных странах. Но святой Патрик особенно любим в Ирландии за то, что принес на остров христианство, когда еще там властвовали друиды, и за то, что прогнал из страны всех змей, чтобы превратить ее в райский Эдем, откуда изгнан Змий.

Скарлетт захохотала:

– Ну, это вы выдумали!

– Нет, право же, нет! В Ирландии вы можете исходить остров вдоль и поперек, но ни единой змеи вы там не найдете!

– Это чудесно! Терпеть не могу змей!

– Вы должны поехать со мной, когда я отправлюсь обратно, Скарлетт! Вы полюбите старую родину! Морское путешествие занимает всего лишь две недели и еще один день до Голуэя.

– Это очень недолго.

– Конечно! Ветер дует в сторону Ирландии и несет домой всех тоскующих путников, как несет он облака по небу. Это величественное, грандиозное зрелище – корабль с поднятыми парусами, несущийся и скользящий, как в танце, по морской глади. Белоснежные чайки сопровождают корабль до тех пор, пока земля еще виднеется на горизонте, а потом они поворачивают к берегу с криками отчаяния, потому что не могут проделать с кораблем весь его путь. Эстафету от них принимают дельфины, а иногда и громадный кит, пыхтящий и пускающий фонтаны воды в изумлении, что рядом с ним появился такой красивый, увенчанный парусом спутник. Плыть морем – это так прекрасно. Чувствуешь себя вольным до такой степени, что еще минута – и, кажется, полетишь.

– Знаю, – сказала Скарлетт. – Это именно так. Чувствуешь себя вольной.

Глава 46

Вечером Скарлетт восхитила Кэтлин, надев на праздник в Форсайт-парке бледно-зеленое шелковое платье, и привела в ужас, настояв на зеленых туфельках из тонкой кожи вместо башмаков.

– Но там ведь песок и каменья, Скарлетт, вы же погубите свои чудные туфельки!

– И пусть! И пусть! Хоть раз в жизни сносить за один праздник две пары обуви! А волосы ты только расчеши щеткой и скрепи зеленой бархоткой. Мне хочется, чтобы они развевались во время танцев!

Она проспала двадцать минут, и ей казалось, что у нее хватит сил протанцевать до утра.

Танцы были устроены на широкой, выложенной гранитными плитами площадке вокруг фонтана, и журчание сверкающих, как драгоценности, фонтанных струй вплеталось в заразительный ритм и задорную прелесть баллад. Один рил она протанцевала с Дэниелом, и ножки ее в зеленых изящных туфельках так и мелькали, как зеленые огоньки, выделывая прихотливые фигуры танца.

– Ты просто чудо, Скарлетт милая! – воскликнул он.

Обхватив ее за талию, он поднял ее над головой и стал кружить и кружить в воздухе, в то время как ноги его неукоснительно следовали настойчивым звукам боурана. Скарлетт широко распахнула руки, подставила лицо лунному свету и все кружилась, кружилась в серебряной водяной пыли от разбивающихся струй.

– Вот и я сегодня такая, – сказала Скарлетт своим родным, когда в небо взвилась первая римская свеча и рассыпалась дождем, сверкание которого заставило побледнеть и луну.

В среду утром Скарлетт еле ковыляла. Ноги ее были все в ссадинах и опухли.

– Не болтай глупостей! – сказала она, когда Кэтлин разохалась, увидев, в каком состоянии ее ноги. – Я чудесно провела время.

Как только Кэтлин зашнуровала ей корсет, Скарлетт отослала ее вниз – ей не хотелось обсуждать с кем бы то ни было все перипетии замечательного праздника, она желала еще немножко в одиночестве посмаковать все впечатления, не спеша перебирая их в памяти. Если ей придется для этого немножко опоздать к завтраку – нестрашно, все равно идти сегодня на рынок она не в состоянии. Чулок она надевать не будет и останется в фетровых домашних шлепанцах.

Какую уйму ступенек приходится пройти с верхнего этажа до кухни! Раньше, бегая вниз по лестнице, Скарлетт этого и не замечала. Теперь же каждая ступенька, если Скарлетт забывала осторожно перенести всю тяжесть на другую ногу, отдавалась острой болью. Не важно. Пусть сейчас и придется просидеть взаперти день-два, все равно вчерашние танцы были для нее огромной радостью. Может быть, она попросит Кейти запереть корову в хлеву. Если Кейти запрет корову, Скарлетт выйдет и посидит во дворе. Воздух такой по-весеннему свежий, и из открытых окон так упоительно пахнет, что ее тянет там посидеть.

«Вот… я уже возле гостиной. Пройдено больше половины пути. Скорее бы, я так проголодалась».

Когда Скарлетт очень осторожно поставила правую ногу на первую ступеньку того пролета лестницы, который вел на кухню, ей навстречу хлынул запах жарящейся рыбы. «Проклятье, – подумала она, – опять нельзя есть мясо! А вот что мне и вправду хочется, так это толстый кусок бекона!»

Но неожиданно, ни с того ни с сего, желудок ее сжало спазмом и к горлу подкатила рвота. Испуганная Скарлетт метнулась к окну. Судорожно уцепившись за раздвинутые занавески, она высунулась из окна, и ее вырвало прямо в густые зеленые заросли магнолии во дворе. Приступы рвоты следовали один за другим, она совершенно ослабела, лицо было мокрым от слез и липкой испарины. В конце концов она неуклюже опустилась на пол прихожей – жалкая, беспомощная куча.

Тыльной стороной руки она вытерла рот, но слабый этот жест не мог избавить ее от отвратительного кисло-горького вкуса во рту. «Мне бы отхлебнуть глоток воды!» – подумала она. Живот отозвался новым спазмом, и она опять принялась давиться и задыхаться.

Схватившись за живот, Скарлетт заплакала. «Наверное, я съела что-нибудь тухлое на такой жаре! И теперь умру, сдохну, как собака!» Она дышала коротко и часто. Если б можно было скинуть корсет – он так сдавливает ее больной живот, не дает ей дышать. В этих пластинках из жесткого китового уса чувствуешь себя как в железной клетке.

Никогда еще ее так не выворачивало.

Снизу до нее доносились голоса родных – Морин спрашивала, где Скарлетт, Кэтлин отвечала, что скоро спустится. Потом хлопнула дверь, это был Колум. Он тоже звал ее. Скарлетт стиснула зубы. Надо встать. Надо спуститься в кухню. Ее не должны застать здесь – плачущей навзрыд, как маленькая, из-за того, что переела! Подолом юбки она вытерла залитое слезами лицо и, взяв себя в руки, встала.

– Вот и она! – воскликнул Колум, когда Скарлетт появилась в дверях.

Он поспешил ей навстречу:

– Бедненькая Скарлетт милая, вы ступаете с такой осторожностью, точно по битому стеклу идете. Дайте-ка я облегчу вам жизнь!

И прежде чем она успела вымолвить слово, он подхватил ее на руки и отнес в кресло в уютном местечке возле камина, которое в одно мгновение освободила для нее Морин.

Все, забыв про завтрак, засуетились возле нее, и не прошло и минуты, как ноги ее уже покоились на подушке, а в руках у нее была чашка чая. И опять она сморгнула слезы – тихие слезы нежности и счастья. Как приятно, когда о тебе заботятся, когда тебя любят! Ей стало легче в тысячу раз. Она опасливо сделала первый глоток чая – чай был вкуснейший.

Она выпила вторую чашку, потом третью, съела гренок. Но смотреть на жареную рыбу с картошкой она не могла. Никто, казалось, этого не замечал. В общей сумятице детей собирали в школу, доставали учебники, складывали завтрак.

Когда дверь за детьми закрылась, Джейми поцеловал Морин – в губы, Кэтлин – в щеку и Скарлетт – в макушку.

– Мне пора в лавку, – сказал он. – Надо спустить флаг и выставить на прилавок для всех страждущих средство от головной боли. Праздник – это, конечно, хорошо, но следующий день – это штука тяжелая.

Скарлетт опустила голову, чтобы скрыть покрасневшее лицо.

– Сиди и не вставай, Скарлетт! – приказала Морин. – Мы с Кэтлин быстренько приберем в кухне и сходим на рынок, а ты за это время отдохнешь. Колум О’Хара, ты тоже оставайся на своем месте, не желаю, чтобы ты путался у меня под ногами в своих огромных ботинках! Но видеть я тебя хочу, ведь скоро нам расставаться. Если б не день рождения старой Кэти-Скарлетт, я б ни за что не отпустила тебя в Ирландию так рано!

– Кэти-Скарлетт? – недоуменно повторила Скарлетт.

Морин выронила из рук мыльную тряпку.

– А тебе даже и не подумали сказать! – воскликнула она. – Твоей бабке, той самой, в честь которой ты названа, в следующем месяце исполняется сто лет.

– Но язычок у нее все такой же острый, как и в молодые годы! – хохотнул Колум. – Семейству О’Хара тут есть чем гордиться.

– К празднику я буду уже дома! – воскликнула Кэтлин.

Лицо ее светилось радостью.

– Как бы я хотела тоже поехать, – призналась Скарлетт. – Папа столько всего рассказывал про бабушку.

– Ну и поезжайте, Скарлетт милая! Подумайте только, какую радость вы бы доставили старушке!

Кэтлин и Морин, обе кинулись к Скарлетт, уговаривая, убеждая, настаивая, пока у Скарлетт голова не пошла кругом. «Почему бы и нет?» – спрашивала она себя.

Когда Ретт приедет за ней, ей надо будет возвратиться в Чарльстон. Но разве нельзя немного оттянуть возвращение? Она ненавидела Чарльстон. Ненавидела платья унылых расцветок, бесконечные визиты и заседания благотворительных комитетов, неприступные стены вежливости, за которые не проникнешь, стены ветхих домов и дичающих палисадников, из которых не вырваться. Даже речь чарльстонцев она ненавидела – протяжные гласные, словечки, понятные только в узком кругу сородичей, вечные вкрапления французского, латыни и еще бог знает каких языков, ссылки и упоминания как нечто само собой разумеющееся мест, где она никогда не бывала, книг, что она не читала, людей, ей вовсе не знакомых! Она ненавидела их светскую жизнь – карточки для танцев и визитные карточки, незыблемые правила поведения, которые она должна была знать, но не знала, аморальность, которую они допускали, и лицемерие, с которым они осуждали ее за грехи, ею не совершенные.

«Не желаю носить линялые платья и говорить „да, мэм“ каким-то старым курицам только потому, что их деда по материнской линии весь Чарльстон почитает как героя! Не желаю каждое воскресенье по утрам слушать, как тетушки подкалывают друг друга! Не желаю считать бал на святую Цецилию пределом мечтаний и лучшим днем в году! День святого Патрика мне нравится куда как больше!»

Скарлетт расхохоталась.

– Вот я и поеду! – сказала она.

И неожиданно все ее горести как рукой сняло, даже живот успокоился. Она вскочила, чтобы обнять Морин, и даже не заметила боли в ногах.

Чарльстон подождет ее возвращения. И Ретт тоже подождет. Господь свидетель, ей приходилось дожидаться его достаточно часто. Почему бы ей не погостить и у других своих родственников по линии О’Хара? Добраться до другой Тары займет у нее лишь две недели плавания на большом и красивом корабле. А там она опять будет ирландкой и будет счастлива еще немного, прежде чем подчинится чарльстонскому жизненному укладу.

Ее нежные израненные ножки выстукивали ритм рила.

Всего два дня спустя она уже танцевала на празднике в честь приезда Стивена, возвратившегося из Бостона. А вскорости после этого она вместе с Колумом и Кэтлин ехала в открытой коляске по набережной, направляясь в порт.

Собраться в дорогу было нетрудно. Американцам для въезда на Британские острова паспорта не требовались. Так же как не требовались им и кредитные письма, но Колум настоял, чтобы Скарлетт взяла такое письмо у своего банкира. «Просто на всякий случай», – сказал Колум. Какой случай имеется в виду, он не сказал. А Скарлетт это не заботило. Ее опьяняла мысль о предстоящем приключении.

– Ты уверен, что мы не опоздаем на эту посудину, Колум? – беспокоилась Кэтлин. – Ты поздно приехал за нами. Джейми и все остальные уже час как отправились пешком.

– Уверен, уверен, что не опоздаем, – успокаивал ее Колум. Он подмигнул Скарлетт. – А если и опоздаем чуток, так это не моя вина: раз Большой Том Мак-Магон пожелал скрепить свое обещание насчет епископа стаканчиком-другим винца, я не мог отказать ему и тем обидеть человека!

– Если посудина эта отойдет без нас, я умру! – простонала Кэтлин.

– Перестань ты изводить себя, Кэтлин, душечка! Капитан не отчалит без нас. Шеймас О’Брайан мой старинный приятель, но твоим приятелем ему не бывать, если ты и впредь станешь называть «Брайана Бору» посудиной, когда это корабль, и притом прекрасный! Очень скоро ты и сама в этом убедишься.

В эту минуту коляска повернула, проехала под аркой, а затем устремилась, трясясь и подпрыгивая, по скользким булыжникам спуска. Кэтлин вскрикнула, Колум засмеялся, а у Скарлетт дух захватило от этого головокружительного спуска.

И вот они уже у самой воды. Сутолока, пестрота и неразбериха порта захватывали даже больше, чем крутизна спуска. У деревянных, далеко выступающих вперед причалов стояли корабли самых разных очертаний и размеров, столько их Скарлетт не видывала даже в Чарльстоне. Ломовые лошади тащили нагруженные подводы и фургоны, грохоча по булыжникам деревянными и металлическими ободьями, отчего в воздухе стоял непрестанный гул. Все кругом кричали и перекликались. С оглушительным грохотом на деревянные палубы скатывали бочки и бочонки. Пронзительно гудел пароход, другой вторил ему, звоня в колокол. По сходням шествовали в ряд босоногие грузчики с тюками хлопка на спине – они пели какую-то песню. Развевались и хлопали на ветру яркие флаги и вымпелы. Пронзительно кричали, устремляясь за добычей, чайки.

Кучер их привстал и взмахнул кнутом. Коляска рванула вперед, заставив шарахнуться от нее зазевавшихся прохожих. Скарлетт смеялась, и порывы ветра далеко разносили ее смех. Они промчались, накренясь над какими-то пустыми бочками, обогнали какую-то еле ползущую подводу и с резким толчком остановились.

– Надеюсь, чаевых за то, что седины у меня за эту поездку прибавилось, не потребуется? – осведомился у кучера Колум.

Спрыгнув на землю, он протянул руку Кэтлин, помогая ей вылезти из коляски.

– Ты короб мой не забыл, Колум? – спросила она.

– Все твои пожитки, дорогая, здесь, все прибыло вовремя! А теперь пойди обменяйся прощальными поцелуями с родней! – Он указал на Морин. – Углядеть ее в толпе нетрудно, видишь, как рыжие волосы у кузины сияют, что твой маяк!

И когда Кэтлин убежала, он тихо обратился к Скарлетт:

– Вы не забудете то, что я вам сказал насчет фамилии, Скарлетт милая?

– Не забуду.

Она улыбнулась, радуясь этой невинной конспирации.

– Вы будете зваться Скарлетт О’Хара, и никак иначе, – и на корабле, и в Ирландии, – сказал Колум и подмигнул. – Это не из-за вас и не из-за ваших родных, Скарлетт милая, но фамилия Батлер в Ирландии славится, и слава у нее весьма дурная.

Скарлетт не имела ничего против такой характеристики. Она готова была оставаться О’Хара еще сколько угодно.

«Брайан Бору», как и обещал Колум, оказался красивым, сверкающим чистотой кораблем. Корпус у него был белоснежный, украшенный позолотой. Позолота покрывала верхнюю часть изумрудно-зеленых гребных колес и окруженные рамочкой из позолоченных стрел огромные, в два фута высотой, буквы, вместе составлявшие название корабля. На флагштоке был английский флаг, но на передней мачте смело развевалось зеленое шелковое полотнище с изображением арфы. Это было роскошное пассажирское судно, отвечавшее вкусам богатых американцев, которых в Ирландию призывали сентиментальные чувства, желание увидеть родные деревеньки эмигрантов-дедов, или тщеславие – стремление покрасоваться в богатых нарядах в родных своих местах. Салоны и кают-компании корабля были сверхвместительными и сверхроскошными. Корабельная прислуга была вышколена и приучена исполнять любую прихоть пассажира. По сравнению с другими судами трюм этого корабля был особо вместительным, ибо эти американцы ирландского происхождения обычно везли с собой подарки для всей родни, а возвращались с подарками не менее многочисленными. Носильщики несли каждый сундук и каждую корзину с такой осторожностью, словно внутри находилось стекло. Нередко так оно и было. Ирландки, ставшие в третьем поколении богатыми американками, были не прочь освещать комнаты своих новых американских жилищ уотерфордскими хрустальными люстрами.

Стоя вместе с Колумом и толпой других обуреваемых страстью к приключениям пассажиров на широкой, обнесенной поручнями палубе над гребным колесом, Скарлетт махала своей родне. Попрощаться перед посадкой они почти не успели, потому что «Брайан Бору» должен был отойти вместе с отливом. Сейчас, взволнованная, она посылала горячие воздушные поцелуи всем О’Хара. Дети в это утро не пошли в школу, а Джейми даже закрыл на час лавку, с тем чтобы он и Дэниел тоже смогли проводить отъезжающих.

Немного в стороне и позади всех стоял безмолвный Стивен. Он поднял руку, делая условленный знак Колуму.

Это означало, что сундуки Скарлетт по дороге в порт были вскрыты и немного перепакованы. Переложенные оберточной бумагой и нижними юбками, платьями и капотами, там лежали теперь плотно завернутые и хорошо смазанные винтовки и коробки патронов, купленные Стивеном в Бостоне.

Как их отцы, деды и прадеды, Стивен, Джейми, Мэтт, Колум и даже дядя Джеймс – все принимали участие в вооруженной борьбе ирландцев против английского владычества. Более двухсот лет О’Хара рисковали своими жизнями, сражаясь и часто убивая врагов в неравных стычках и плохо организованных мелких операциях. Только в последние десять лет тайное общество стало расти. Дисциплинированные, не боявшиеся риска и получавшие поддержку из Америки, фении стали известны в Ирландии. Они были героями для ирландских крестьян и проклятием для английских землевладельцев, а для английской армии они были опасные революционеры и смутьяны, достойные только казни.

Колум О’Хара лучше всех умел собирать денежные пожертвования и был одним из главных тайных руководителей Братства фениев.