Глава 10

Как только Скарлетт приняла решение, вся ее жизнь коренным образом изменилась. У нее появилась цель, и она направила всю свою энергию на достижение ее. Думать о том, как завоевать снова Ретта, она будет, когда приедет в Чарльстон. А сейчас надо собираться в путь.

Миссис Мари вскинула к небу руки и заявила, что это же невозможно – за каких-то две-три недели полностью обновить гардероб Скарлетт; дядя Генри сложил кончики пальцев вместе и сказал, что он не одобряет того, о чем просит его Скарлетт. Их противодействие пробудило в Скарлетт воинственный дух, глаза ее загорелись, и в конечном итоге победила она. К началу ноября дядя Генри принял на себя надзор за бухгалтерией лавки и салуна, гарантировав, что все деньги пойдут Джо Коллетону. А в спальне Скарлетт царил хаос цветных материй и кружев – грудой лежали новые платья в ожидании, когда их упакуют.

Скарлетт была по-прежнему тощая, и под глазами у нее лежали легкие тени: ночи она проводила, борясь с бессонницей и мобилизуя всю силу воли, чтобы не уступить желанию обрести покой с помощью графина с бренди. Но она одержала и эту победу, и к ней вернулся обычный аппетит. Щечки ее налились, так что снова появились ямочки, когда она улыбалась, а груди обрели манящую округлость. Умело подкрасив губы и щеки, она снова выглядела – она была в этом уверена – молоденькой девушкой.

Настала пора отправляться.

«Прощай, Атланта, – произнесла про себя Скарлетт, когда поезд отошел от станции. – Ты пыталась сломать меня, но я тебе не далась. И мне плевать, одобряешь ты меня или нет».

То, что она совсем застыла, – это, должно быть, от сквозняка. Ничего она не боится, ни чуточки. Уж она повеселится в Чарльстоне. Разве не говорят, что такого количества приемов не устраивают ни в одном другом городе на Юге? А уж то, что ее всюду будут звать, – в этом можно не сомневаться: тетя Полин и тетя Евлалия знают всех. И они, конечно же, будут все знать про Ретта: где он живет, что поделывает. Ей останется только…

Ни к чему сейчас об этом думать. Она все решит, когда доберется туда. А если станет думать сейчас, может еще разволноваться, усомниться, стоит ли ехать, но она ведь приняла решение.

Святые угодники! Нечего вбивать себе в голову, что она волнуется, – это же смешно. Точно Чарльстон – это край света. Тони Фонтейн отправился же в Техас, за миллион миль отсюда, – с такой легкостью, точно поехал в Декейтер. А потом, она ведь уже бывала в Чарльстоне. Она же знает, куда едет…

Да, она ненавидит этот город – ну и что! Ведь тогда она была совсем молоденькая – ей было всего семнадцать, она только что овдовела, и притом была с ребенком на руках. У Уэйда Хэмптона тогда еще и зубы не прорезались. Это было больше двенадцати лет назад. Сейчас все будет иначе. Все устроится так, как ей хочется.

– Пэнси, пойди скажи кондуктору, чтобы он передвинул наши вещи: я хочу сидеть ближе к печке. А то из окна очень тянет.

Со станции в Огасте, где Скарлетт пересаживалась на поезд, едущий в Южную Каролину, она дала телеграмму тетушкам: «Прибываю поездом четыре часа дня визитом тчк одной служанкой тчк Приветом Скарлетт».

Все это было ею продумано. Ровно десять слов, и никакого риска – тетушки уже ни под каким предлогом не смогут помешать ей приехать, так как она ведь в пути. Да они едва ли и стали бы ее останавливать. Евлалия вечно уговаривает ее приехать, а гостеприимство – все еще неписаный закон на Юге. Но к чему гадать, когда перед нею верная дорога, и для начала ей нужен дом тетушек и их покровительство. Люди в Чарльстоне чванливые, гордые, и Ретт наверняка старается настроить всех против нее.

Нет, не станет она об этом думать. На этот раз она постарается полюбить Чарльстон. Так она решила. Все будет иначе. Вся ее жизнь станет иной. Не надо оглядываться, всегда говорила она себе. И сейчас она была преисполнена решимости этого не делать. Вся ее жизнь осталась позади и с каждым поворотом колес отступала все дальше. Все свои дела она передала в руки дяди Генри; позаботилась о том, чтобы сдержать слово, данное Мелани; детей устроила в Таре. Впервые за свою взрослую жизнь Скарлетт вольна была делать то, что хочет, а она знала, чего хочет. Она докажет Ретту, что он не прав, отказываясь верить, что она его любит. Она покажет ему, как любит. Он увидит. И тогда пожалеет, что уехал от нее. Он обнимет ее и поцелует, и они будут счастливы до конца дней своих… Пусть даже в Чарльстоне, если он будет настаивать на том, чтобы там остаться.

Углубившись в свои мечты, Скарлетт не заметила мужчины, севшего в поезд в Риджвилле, пока, покачнувшись, он не коснулся ручки ее кресла. Она откинулась в другой угол, точно он ударил ее. На нем была синяя форма войск Союза.

Янки?! Что он тут делает? Те дни остались в прошлом, и ей хотелось навсегда их забыть, но при виде этой формы все вспомнилось. Страх, когда Атланта была в осаде; жестокость солдат, забравших в Таре всю еду и поджегших дом; кровь, брызнувшая из мерзавца, пытавшегося ее изнасиловать, когда она пристрелила его… Скарлетт почувствовала, как от страха у нее заколотилось сердце, и она чуть не закричала. Будь они прокляты, будь все они прокляты за то, что уничтожили Юг. А главное – будь прокляты за то, что она напугана и чувствует себя такой беспомощной. Ей ненавистно было то, что она так себя чувствует, и она ненавидела их!

«Не позволю я себе расстраиваться, не позволю. Ничто не должно сейчас меня волновать, мне так необходимо в наилучшем виде предстать перед Чарльстоном и перед Реттом. Не стану смотреть на янки и не стану думать о прошлом. Сейчас важно только будущее». И Скарлетт решительно повернулась к окну и стала смотреть на холмистый пейзаж, так похожий на холмы вокруг Атланты. Красные глинистые дороги прорезали темные хвойные леса, поля щетинились потемневшей от мороза щеткой стерни. Она едет уже не один день, а такое впечатление, будто и не покидала дома. Скорее, мысленно подгоняла она локомотив, да скорей же.

– А Чарльстон – он какой, мисс Скарлетт? – в сотый раз спросила ее Пэнси, когда свет за окном начал меркнуть.

– Очень красивый – он тебе понравится, – в сотый раз отвечала Скарлетт. – Смотри! – И она ткнула пальцем во что-то. – Видишь то дерево, с которого что-то свисает? Это испанский мох, я говорила тебе про него.

Пэнси прижалась носом к грязному стеклу.

– У-у-у! – взвизгнула она. – Точно привидение там шевелится. Я боюсь привидений, мисс Скарлетт.

– Не будь дурочкой!

Но Скарлетт и сама вздрогнула. Длинные раскачивающиеся лохмы мха казались такими жуткими в сером свете – ей они тоже совсем не нравились. Но это было знаком, что они въехали в низину, приближаются к морю и к Чарльстону. Скарлетт взглянула на часики, висевшие у нее на лацкане костюма. Половина шестого. Поезд опаздывает больше чем на два часа. Но тетушки дождутся, она в этом уверена. И тем не менее жаль, что она приедет уже затемно. В темноте есть что-то враждебное.

Вокзал в Чарльстоне был похож на пещеру и плохо освещен. Скарлетт высунулась из окна, выискивая тетушек или их кучера, который, будучи их слугой, высматривал бы ее. Вместо них она увидела с полдюжины солдат в синей форме, с ружьем через плечо.

– Мисс Скарлетт… – Пэнси потянула ее за рукав. – Тут везде солдаты.

Голос у молоденькой горничной дрожал.

Страх Пэнси заставил Скарлетт сделать вид, будто она не боится.

– А ты веди себя, Пэнси, так, будто их тут и нет. Они же не могут причинить тебе зла: война уже десять лет как кончилась. Пошли. – Она подала знак носильщику, толкавшему тележку с ее багажом. – Где же карета, которая меня встречает? – высокомерно проронила она.

Он вывел их наружу, а там стояла лишь разбитая двуколка с чахлой лошадью и растрепанным черным кучером. У Скарлетт упало сердце. А что, если тетушек нет в городе? Она знала, что они ездили в Саванну к своему отцу. Что, если ее телеграмма лежит на верхней ступеньке крыльца их темного, пустого дома?

Скарлетт перевела дух. Не важно, что там с ними, – главное уехать со станции и от этих солдат-янки. «Если придется, выбью окно и войду в дом. А почему бы и нет? Потом заплачу, чтоб его вставили, как заплатила за новую для них крышу и за все остальное». Она посылала тетушкам деньги на жизнь с тех пор, как они всего лишились в войну.

– Поставь мои вещи в эту двуколку, – велела она носильщику, – и скажи вознице, чтобы сошел и помог тебе. Мне надо в Бэттери.

Магическое слово «Бэттери» произвело впечатление, как она и рассчитывала. И возница, и носильщик сразу почтительно засуетились. «Значит, это по-прежнему самый фешенебельный район в Чарльстоне, – с облегчением подумала Скарлетт. – Слава богу. Было бы ужасно, если б Ретт услышал, что я живу в трущобе».

Полин и Евлалия тотчас распахнули дверь, как только двуколка остановилась перед домом. Золотая полоса света пролегла по дорожке, и Скарлетт побежала по ней к ожидавшему ее прибежищу.

«Как же они состарились, – подумала она, подойдя ближе. – Что-то я не помню, чтобы тетя Полин была худая как палка и вся сморщенная. А тетя Евлалия – когда она успела так располнеть? Точно воздушный шарик с седой головкой».

– Вы только посмотрите на нее! – воскликнула тетя Евлалия. – Ты так изменилась, Скарлетт, я с трудом узнала бы тебя.

Скарлетт внутренне вздрогнула. Не постарела же она, в самом деле! Она дала себя обнять и изобразила улыбку.

– Ты только взгляни на Скарлетт, сестра, – продолжала лепетать Евлалия. – Она стала вылитая Эллин.

Полин фыркнула:

– Эллин никогда не была такой тощей, сестра, ты же знаешь. – Она взяла Скарлетт за руку и оттянула от Евлалии. – Хотя сходство безусловное, должна сказать.

Скарлетт улыбнулась – на сей раз счастливой улыбкой. Большего комплимента никто в мире не мог бы ей сделать.

Тетушки суетились и спорили, в какой из комнат для слуг поселить Пэнси и как перенести сундуки и чемоданы наверх, в спальню Скарлетт.

– Только ты уж, душенька, и пальчиком не шевели, – сказала Евлалия Скарлетт. – Ты, должно быть, совсем без сил после такого долгого странствия.

Скарлетт с удовольствием уселась на диванчик в гостиной, в стороне от кутерьмы. Теперь, когда она уже добралась до места, лихорадочная энергия, кипевшая в ней во время приготовлений к отъезду, улетучилась, и она поняла, что тетушка права. Она без сил.

Во время ужина она чуть не заснула. Обе ее тетушки говорили тихо, с характерным равнинным акцентом, растягивая гласные и проглатывая согласные. И хотя беседа состояла главным образом из изъявлений вежливого несогласия друг с другом решительно по всем вопросам, звук их голосов убаюкивал. К тому же они не говорили ничего такого, что могло бы интересовать Скарлетт. То, что ей хотелось знать, она выяснила, как только переступила порог. Ретт живет в доме матери, но сейчас его нет в городе.

– Уехал на Север, – сказала Полин с кислой миной.

– Но с благой целью, сестра, – напомнила Евлалия. – Отправился в Филадельфию выкупать семейное серебро, которое украли янки.

Полин не стала возражать:

– Так приятно видеть, как он предан матери, как старается сделать ее счастливой – отыскивает все, что у нее отняли.

На сей раз критическую нотку внесла Евлалия:

– Мог бы проявить свою преданность немного раньше, если хочешь знать мое мнение.

Скарлетт не желала его знать. Она была занята собственными мыслями, а все мысли ее сводились к одному: как скоро она сможет лечь в постель.

И она была права в своем стремлении. Теперь, когда она взяла свою жизнь в руки и намеревалась добиться того, чего хочет, она обрела способность безмятежно спать. Проснулась она с чувством такого удовлетворения, какого не испытывала многие годы. Тетушки радушно приняли ее, она больше не сидит одна в Атланте и может еще не думать о том, что скажет Ретту, когда увидит его. Словом, она может передохнуть и дать о себе позаботиться в ожидании, когда он вернется из Филадельфии.

Тетя Евлалия ворвалась в радужные мечты Скарлетт еще прежде, чем та допила свою первую чашку кофе:

– Я знаю, лапочка, как тебе, должно быть, не терпится повидать Кэррин, но навещать ее разрешено только по вторникам и субботам, так что на сегодня мы задумали кое-что другое.

Кэррин! Скарлетт поджала губы. Она вообще не собиралась видеть ее, предательницу. Отдать свою долю Тары, точно это сущий пустяк… Но что же сказать тетушкам? Они никогда не поймут, что одна сестра вовсе не хочет видеть другую. Они-то ведь живут вместе – настолько они близки. «Придется сделать вид, будто я хочу видеть Кэррин больше всего на свете, а потом, когда настанет время, сделать вид, что болит голова».

Внезапно до Скарлетт дошло то, что говорила Полин, и в висках действительно застучало.

– …и мы послали нашу горничную Сьюзи с запиской к Элеоноре Батлер. Мы заедем к ней сегодня утром. – Она потянулась за горшочком с маслом. – Передай мне, пожалуйста, сироп, Скарлетт!

Скарлетт машинально протянула руку и опрокинула соусник, пролив сироп. Мать Ретта. Не готова она встречаться с матерью Ретта. Она виделась с Элеонорой Батлер только раз, на похоронах Бонни, и почти не помнит ее – в памяти осталось лишь то, что она очень высокая, благородная и величаво-молчаливая дама. «Я знаю, я должна с ней встретиться, – думала Скарлетт, – но не сейчас, еще не время. Я не готова». Сердце у нее колотилось, и она неуклюже пыталась промокнуть салфеткой разлитую на скатерти липкую жидкость.

– Скарлетт, милочка, не втирай сироп в скатерть – будет пятно.

Полин взяла Скарлетт за руку, но Скарлетт ее выдернула. Как можно в такой момент волноваться из-за какой-то дурацкой старой скатерти?

– Извините, тетушка, – выдавила она из себя.

– Ничего, милочка. Просто ты ее до дырки дотерла бы, а у нас осталось совсем немного хороших вещей…

Евлалия с печальным видом умолкла.

Скарлетт крепко сцепила зубы. Ей хотелось закричать. Ну что значит какая-то скатерть, когда ей предстоит встреча с матерью Ретта, на которую он буквально молится? А что, если он рассказал ей всю правду о том, почему уехал из Атланты, сказал, что покончил со своим браком?

– Я, пожалуй, пойду разберу свои вещи, – сказала Скарлетт, преодолевая спазм в горле. – Надо, чтобы Пэнси выгладила то, что я собираюсь надеть.

Ей было необходимо уйти от Полин и Евлалии, необходимо собраться с мыслями и с духом.

– Я велю Сьюзи поставить утюги на огонь, – предложила Евлалия и позвонила в серебряный колокольчик, стоявший у ее прибора.

– Пусть лучше выстирает сначала эту скатерть, а уж потом берется за другое, – сказала Полин. – Если дать пятну впитаться…

– Ты могла бы заметить, сестрица, что я еще не кончила завтракать. Не хочешь же ты, чтобы я дожидалась, пока Сьюзи уберет со стола, и потом ела все холодное.

Скарлетт сбежала к себе в комнату.

– Тебе не понадобится эта толстая меховая накидка, Скарлетт, – сказала Полин.

– Конечно нет, – сказала Евлалия. – День сегодня обычный для чарльстонской зимы. Я бы даже шали не взяла, если бы не была простужена.

Скарлетт расстегнула накидку и отдала ее Пэнси. Если Евлалия хочет, чтобы и все остальные были простужены, что ж, пусть будет так. Тетки, должно быть, принимают ее за дурочку. Она прекрасно понимает, почему они не захотели, чтобы она ехала в накидке. Они такие же, как Старая гвардия в Атланте. Надо быть плохо одетой, как они, тогда будешь считаться респектабельной. Скарлетт заметила, каким взглядом окинула Евлалия ее модную шляпу с перьями, и воинственно выставила подбородок. На встрече с матерью Ретта она должна выглядеть как надо.

– В таком случае поехали, – сказала Евлалия, капитулируя.

Сьюзи открыла большую тяжелую дверь, и Скарлетт вслед за тетушками вышла в яркий день. У нее даже дух перехватило, когда она очутилась на улице. Это же был не ноябрь, а будто май. Нагретые солнцем, белые давленые ракушки на дорожке источали тепло, оно накрывало плечи Скарлетт легким пуховым одеялом. Она закинула голову, подставляя лицо солнцу, и от удовольствия закрыла глаза.

– Ах, тетушки, до чего же чудесно! – воскликнула она. – Надеюсь, у вашей коляски откидной верх.

Тетушки рассмеялись.

– Милое дитя, – сказала Евлалия, – да в Чарльстоне ни у одной живой души, кроме Салли Брутон, нет больше коляски. Так что пойдем пешком. Все здесь так ходят.

– Кареты все-таки есть, сестрица, – поправила ее Полин. – У «саквояжников».

– Ну, «саквояжников» едва ли можно назвать «живыми душами», сестрица. Они бездушные, вот кто они – иначе не были бы «саквояжниками».

– Стервятники, – фыркнув, признала Полин.

– Канюки, – сказала Евлалия.

И сестры рассмеялись. Скарлетт – вместе с ними. Дивный день преисполнял ее поистине головокружительным восторгом. В такой день все должно быть хорошо. Она вдруг почувствовала огромную нежность к тетушкам, даже к их безобидным ссорам. Она перешла с ними широкую пустую улицу перед домом и поднялась по нескольким ступенькам на противоположный тротуар. От налетевшего ветерка зашевелились перья на ее шляпке и на губах почувствовалась соль.

– Бог ты мой! – вырвалось у нее.

Там, за дальним краем приподнятого тротуара, простирались до самого горизонта зеленовато-бурые воды Чарльстонской гавани. Левее, у причалов, стояли корабли с высокими мачтами и хлопающими на ветру флагами. А правее, на плоском длинном острове, блестели яркой зеленью деревья. Солнце сверкало на гребешках мелких волн, словно по воде разбросали бриллианты. Три белые птицы взмыли в голубое безоблачное небо и, ринувшись вниз, задели воду крылом. Они словно играли, невесомые и беззаботные, следуя за вожаком. Нежный соленый ветерок ласкал шею Скарлетт.

Правильно она сделала, что приехала, – теперь она была в этом уверена. Она повернулась к тетушкам.

– Какой чудесный день, – сказала она.

Променад был достаточно широкий, и они шли втроем рядом. Дважды им повстречались другие гуляющие – сначала пожилой господин в старомодном сюртуке и бобровой шапке, затем – дама с тощим юношей, который так и вспыхнул, когда к нему обратились. Всякий раз они останавливались, и тетушки представляли Скарлетт: «…наша племянница из Атланты. Ее матушка Эллин была нашей сестрицей, а сама она замужем за сыном Элеоноры Батлер – Реттом». Пожилой господин поклонился и поцеловал Скарлетт руку, а дама представила своего внука, который смотрел на Скарлетт так, точно его громом поразило. Скарлетт же этот день с каждой минутой казался все лучше. Тут она увидела приближающихся мужчин в синей форме.

Она споткнулась и ухватилась за руку Полин.

– Тетушка, – прошептала она, – это же идут солдаты-янки.

– Не останавливайся, – достаточно громко произнесла Полин. – Им придется уступить нам дорогу.

Скарлетт в изумлении посмотрела на Полин. Кто бы мог подумать, что ее тощая старушка-тетушка может быть такой храброй? У самой у нее сердце так стучало, что она была уверена – солдатам слышно, тем не менее она заставляла ноги шагать.

Когда их разделяло всего три шага, солдаты посторонились, прижались к металлической трубе, ограждавшей край променада, обращенный к воде. Полин и Евлалия прошли мимо так, будто солдат тут и не было. И Скарлетт, следуя примеру тетушек, вскинула голову и прошла, не замедляя шага.

Где-то впереди оркестр заиграл «О Сюзанна!» – разухабистая веселая мелодия была такой же праздничной, как этот яркий, солнечный день. Евлалия и Полин зашагали быстрее, в такт музыке, а у Скарлетт ноги были словно налиты свинцом. «Трусиха!» – обозвала она себя. Но внутри у нее по-прежнему все дрожало.

– Ну почему тут, в Чарльстоне, столько этих проклятых янки? – возмущенно спросила она. – Я и на вокзале их видела.

– Господи, Скарлетт, – произнесла Евлалия, – ты что же, не знаешь? Чарльстон ведь все еще занят военными. Они, похоже, никогда не оставят нас в покое. Они ненавидят нас, потому что мы выкинули их из форта Самтер, а потом удерживали его против целого их флота.

– И одному Богу известно, сколько тут у нас стоит полков, – добавила Полин.

Сестры сияли от гордости.

– Пресвятая Богородица! – прошептала Скарлетт.

Что же она наделала? Приехала прямиком в логово врага. Она-то ведь знает, что такое военное правление: это беспомощность и ярость, вечный страх, что у тебя конфискуют дом, или посадят в тюрьму, или расстреляют, если ты нарушил один из их законов. Военное правление всемогуще. Она целых пять тяжких лет жила под этим своевольным правлением. Как же можно быть такой идиоткой, чтобы снова так попасться?

– А у них, право же, хороший оркестр, – сказала Полин. – Пошли, Скарлетт, тут мы переходим дорогу. Дом Батлеров – это тот, свежевыкрашенный.

– Счастливица эта Элеонора, что у нее такой преданный сын, – сказала Евлалия, – ведь Ретт положительно боготворит мать.

А Скарлетт во все глаза смотрела на дом. Не дом, а особняк. Высокий, внушительный, кирпичный, с белыми колоннами, поддерживающими крышу, которая нависает над глубокими порталами в сотню футов высотой. Скарлетт почувствовала, что у нее подгибаются колени. Не в силах она туда войти, не в силах. Никогда еще она не видела более внушительного и величественного здания. Да разве она сумеет сказать что-то вразумительное женщине, которая живет в таком великолепии? И которая к тому же одним словом, сказанным Ретту, может уничтожить все надежды.

Полин, схватив ее за локоть, подталкивала, побуждая быстрее переходить улицу.

– …с банджо на колене… – напевала она себе под нос.

Скарлетт шла словно сомнамбула. И вдруг обнаружила, что они уже вошли в дом и она стоит, глядя на высокую элегантную женщину с короной блестящих седых волос, обрамляющих некогда красивое, изрезанное морщинами лицо.

– Дорогая Элеонора, – произнесла Евлалия.

– Вы привезли мне Скарлетт, – сказала миссис Батлер. – Дорогое дитя, – обратилась она к Скарлетт, – вы так бледны.

Она положила руки на плечи Скарлетт и, нагнувшись, поцеловала ее в щеку.

Скарлетт закрыла глаза. Легкий аромат лимонной вербены исходил от шелкового платья и шелковистых волос Элеоноры Батлер, окружал ее. Так пахло всегда от Эллин О’Хара, и запах этот был связан для Скарлетт с представлением об уютной и спокойной довоенной жизни, полной любви. Скарлетт почувствовала, что глаза ее невольно наполняются слезами.

– Ну что вы, что вы, – сказала мать Ретта. – Все же в порядке, дорогая. Теперь-то все уже в порядке. Наконец вы дома. Я все время хотела, чтобы вы приехали.

Она обняла невестку и прижала к себе.

Глава 11

Элеонора Батлер была южанкой. Ее мягкий голос, неспешная речь, изящные движения были лишь фасадом, за которым скрывалась энергичная и деятельная натура. Дам от рождения учили быть украшением общества, сочувственными и увлеченными слушательницами, беспомощными, пустенькими и восторженными. Их учили также выполнять сложные и многотрудные обязанности хозяйки большого дома, где было полно прислуги, часто затевавшей склоки, и делать это с таким видом, будто в доме, в саду, на кухне все катится как по маслу, а хозяйка дома занята лишь вышиванием и подбором шелков нужных цветов.

Когда в войну штат прислуги с тридцати или сорока человек сократился до одного или двух, на женщин лег неизмеримо больший груз, требования же к ним предъявлялись те же. В обветшалых домах по-прежнему принимали гостей, по-прежнему приезжали целыми семьями, по-прежнему окна сверкали чистотой и медные ручки были начищены до блеска, а в гостиной восседала ухоженная, невозмутимая, хорошо воспитанная хозяйка. И южанки каким-то чудом умудрились все это сохранить.

Элеонора успокоила Скарлетт, наговорив ей ласковых слов и подав ароматный чай; польстила Полин, спросив ее мнение по поводу столика, который она недавно поставила в гостиной; заняла Евлалию, попросив отведать сладкого пирога и решить, достаточно ли в нем ванилина. Она успела также шепнуть Маниго, своему слуге, чтобы ее горничная Селия и горничная Скарлетт помогли ему перевезти вещи Скарлетт из дома ее тетушек и положить в большой спальне окнами в сад, где спит мистер Ретт.

Так, меньше чем за десять минут, были приняты все меры, чтобы перевезти Скарлетт под крышу Элеоноры – без пререканий, обид и лишних словопрений, которые могли бы нарушить спокойное течение жизни. Скарлетт снова почувствовала себя девочкой, которую всесильная материнская любовь оберегает от всех бед и напастей.

Она смотрела на Элеонору затуманенными, восторженными глазами. Вот такой ей всегда хотелось быть и такой она намеревалась стать – леди, как ее мама, как Элеонора Батлер. Эллин О’Хара учила дочь быть леди, ожидала и хотела, чтобы она такой стала. «Я еще могу стать такой, – сказала себе Скарлетт. – Я могу выправить все совершенные мной ошибки. Могу сделать так, что мама гордилась бы мной».

Когда она была маленькой, Мамушка рассказывала ей про рай: это-де такая страна, вся в облаках, и облака там как перины, а на них лежат ангелы и забавляются – смотрят сквозь просветы на то, что творится внизу. И вот с тех пор, как мать умерла, Скарлетт преследовало детское убеждение, что Эллин смотрит на нее сверху и переживает, а не радуется.

«Теперь я все исправлю», – пообещала она матери. Теплый прием, оказанный Элеонорой, на какое-то время прогнал страхи и воспоминания, заполнившие ее сердце и ум при виде солдат-янки. Исчезла даже подсознательная тревога, правильно ли она сделала, последовав за Реттом в Чарльстон. Скарлетт чувствовала себя сейчас в безопасности, любимой и неуязвимой. Она в состоянии сделать что угодно – все. И сделает. Она вновь завоюет любовь Ретта. Она станет леди, какой всегда хотела видеть свою дочь Эллин. Все будут ею восхищаться, будут ее уважать и обожать. И она никогда больше не будет одна.

Когда Полин закрыла последний ящичек розового дерева, инкрустированный слоновой костью, а Евлалия поспешно проглотила последний кусок пирога, Элеонора Батлер поднялась и потянула за собою Скарлетт.

– Мне надо сегодня забрать у сапожника мои сапожки, – сказала она, – так что я возьму с собой Скарлетт и познакомлю ее с Королевской улицей. Ни одна женщина не будет ведь чувствовать себя по-настоящему дома, пока не узнает, где находятся магазины. Вы не присоединитесь к нам?

К великому облегчению Скарлетт, тетушки отклонили приглашение. А Скарлетт хотелось побыть с миссис Батлер наедине.

Прогулка по Чарльстону теплым солнечным зимним днем оказалась сплошным удовольствием. Королевская улица была не улица, а наслаждение. Квартал за кварталом стояли на ней магазины – галантерея, скобяные товары, обувь, табак и сигары, шляпы, драгоценности, фарфор, семена, лекарства, вина, книги, перчатки, сладости, – казалось, на Королевской улице можно купить все. При этом – толпы покупателей, десятки элегантных кабриолетов и колясок с кучерами в ливреях, в которых ехали модно одетые господа. Чарльстон оказался совсем не таким унылым, каким запомнился Скарлетт и каким она боялась его найти. Он был больше и оживленнее Атланты. Да и паники здесь ни следа.

К сожалению, мать Ретта держалась так, будто всей этой суеты, ярких красок и возбуждения вовсе не было. Она шла, не глядя, мимо витрин со страусиными перьями и раскрашенными веерами, а переходя улицу, даже не поблагодарила дам, которые сидели в кабриолете и велели кучеру остановиться, чтобы не наехать на нее. Скарлетт вспомнила, что говорили ей тетушки: в Чарльстоне в колясках ездят только янки, «саквояжники» да подлипалы. Она почувствовала неудержимую ярость против этих стервятников, жиреющих на останках побежденного Юга. Зато, войдя следом за миссис Батлер в обувной магазин, она с удовольствием увидела, как хозяин тотчас препоручил разодетую клиентку заботам своего помощника, а сам поспешил навстречу матери Ретта. В Чарльстоне приятно было находиться с представительницей Старой гвардии. Вот было бы хорошо, если б миссис Мерриуэзер или миссис Элсинг увидела ее тут, горячо пожелала Скарлетт.

– Я оставила вам мои сапожки, мистер Брэкстон, чтобы поставить подметки, – сказала Элеонора, – ну а кроме того, я хочу, чтобы моя невестка знала, куда идти за хорошей обувью и где хорошо обслуживают. Скарлетт, милочка, мистер Брэкстон будет заботиться о вас так же, как все эти годы заботился обо мне.

– Почту за честь, мэм, – галантно поклонился мистер Брэкстон.

– Здравствуйте, мистер Брэкстон, и благодарю вас, – со всею любезностью сказала Скарлетт. – Я, пожалуй, куплю у вас сегодня пару сапожек. – Она приподняла юбку, показывая непрочные туфли из тонкой кожи. – Мне нужно что-то более подходящее, чтобы ходить по городу, – с гордостью заявила она.

Пусть никто не примет ее за «саквояжницу», которая ездит в карете.

Мистер Брэкстон достал из кармана белоснежный носовой платок и смахнул невидимую пыль с сидений двух кресел:

– Если дамам угодно будет…

Когда он исчез за занавеской в глубине магазина, Элеонора наклонилась к Скарлетт и шепнула ей на ухо:

– Внимательно посмотрите на его волосы, когда он наклонится, чтобы примерить вам сапожки. Он красит волосы ваксой.

Скарлетт пришлось призвать на помощь всю свою силу воли, чтобы не расхохотаться, когда она увидела, что миссис Батлер права, тем более что Элеонора смотрела на нее с заговорщицкой смешинкой в темных глазах. Но как только они вышли из магазина, Скарлетт захихикала:

– Не надо было вам говорить мне это, мисс Элеонора. Я там чуть не опозорилась.

– Зато в будущем вы легко его узнаете, – с безмятежной улыбкой заметила миссис Батлер. – А теперь пошли к Онслоу отведать мороженого. Один из его официантов делает лучший во всей Южной Каролине самогон, и я хочу заказать ему несколько кварт, чтобы сдабривать фруктовые торты. И мороженое у них превосходное.

– Мисс Элеонора!

– Дорогая моя, бренди невозможно достать ни за любовь, ни за деньги. Всем нам приходится как-то выкручиваться, верно? А иметь дело с черным рынком – в этом есть что-то возбуждающее, вы не находите?

А Скарлетт думала, что нельзя винить Ретта за то, что он обожает свою мать.

Элеонора Батлер продолжала приобщать Скарлетт к жизни Чарльстона: они вместе отправились к модному галантерейщику за штукой белой материи (продавщица убила своего мужа вязальной спицей, проткнув ему сердце, судья же вынес решение, что он был пьян и сам напоролся на спицу, а у женщины несколько лет не проходили шрамы от побоев на плечах и лице), а затем к аптекарю за гамамелисом (бедняга настолько близорук, что однажды заплатил целое состояние за тропическую рыбку в спирту: он-то был убежден, что это крохотная русалка, – словом, милочка, за лекарствами всегда ходите в аптеку на Широкой улице, я вам покажу).

Скарлетт искренне огорчилась, когда Элеонора сказала, что пора домой. Скарлетт не помнила, когда получала большее удовольствие, и стала просить, нельзя ли посетить еще несколько магазинов. Но миссис Батлер сказала:

– Пожалуй, на обратную дорогу надо сесть на конку. Я что-то немного устала.

И Скарлетт мгновенно забеспокоилась. Возможно, бледность Элеоноры – это от болезни, а вовсе не особенность кожи, так высоко ценимая дамами? Она поддержала свекровь под локоть, когда та залезала в ярко раскрашенный, желтый с зеленым, вагон конки, и помогла Элеоноре опуститься на плетеное сиденье. Ретт никогда ей не простит, если она допустит, чтобы что-то случилось с его матерью. Да и она сама себе этого не простит.

Она искоса поглядела на миссис Батлер, когда конка медленно поехала по рельсам, но не заметила тревожных признаков. Элеонора весело говорила о том, в какие еще магазины пойдут они за покупками:

– А завтра мы пойдем на рынок, и там вы познакомитесь со всеми, кого следует знать. К тому же это место традиционного обмена новостями. В газетах ведь никогда не печатают ничего по-настоящему интересного.

Вагончик качнулся и свернул налево, проехал один квартал и остановился у перекрестка. У Скарлетт перехватило дыхание. В открытое рядом с Элеонорой окно она увидела солдата в синем мундире с ружьем на плече, шедшего в тени высокой колоннады.

– Янки, – прошептала она.

Миссис Батлер проследила за взглядом Скарлетт:

– Да, конечно, Джорджия ведь уже какое-то время избавлена от них, верно? А мы так давно живем в оккупации, что едва ли их и замечаем. В феврале будет десять лет. А за десять лет к чему угодно можно привыкнуть.

– Я никогда к ним не привыкну, – прошептала Скарлетт. – Никогда.

Раздавшийся вдруг грохот заставил ее вздрогнуть. Но она тут же поняла, что это заиграли куранты над самой их головой. Конка проехала перекресток и свернула направо.

– Час дня, – сказала миссис Батлер. – Неудивительно, что я устала, – такое длинное утро.

Перезвон позади них прекратился. Раздался один удар.

– Каждый чарльстонец сверяет время по этим часам, – сказала Элеонора Батлер, – часам на шпиле церкви Святого Михаила. Они отмечают наше рождение и наш переход в мир иной.

Скарлетт смотрела на высокие дома и сады за оградами, мимо которых они проезжали. На всех без исключения остались шрамы от войны. Стены были в выбоинах от шрапнели, всюду просвечивала бедность: облезающая краска, заколоченные досками окна, в которые нет возможности вставить стекла, дыры и ржавчина на чугунных кружевах балконов и ворот. Деревья вдоль улиц стояли тоненькие, маленькие – на смену гигантам, скошенным бомбардировками. Проклятые янки.

И однако же, солнце играло на надраенной меди дверных ручек, а в воздухе стоял запах цветущих за оградами цветов. «Крепкие люди эти чарльстонцы, – подумала Скарлетт. – Не сдаются».

В конце улицы Встреч, на конечной остановке, Скарлетт помогла миссис Батлер сойти. Перед ними был парк с аккуратно подстриженной травой и блестящими белыми дорожками, сходившимися к недавно выкрашенной круглой эстраде с будто лакированной, как у пагоды, крышей. За парком виднелась гавань. Скарлетт почувствовала запах воды и соли. Ветерок шелестел кинжаловидными листьями пальм, раскачивал длинные гирлянды испанского мха, свисавшие с ободранных сучьев виргинских дубов. Детишки бегали, катали серсо, играли в мячик на траве под бдительным оком черных нянь в тюрбанах, сидевших на скамьях.

– Я надеюсь, вы извините меня, Скарлетт… Я знаю, что не должна об этом спрашивать, но просто не могу не спросить.

На щеках у миссис Батлер появились яркие пятна.

– Что случилось, мисс Элеонора? Вы себя плохо чувствуете? Принести вам что-нибудь? Пойдемте присядем.

– Нет-нет, я чувствую себя вполне хорошо. Я просто не могу больше оставаться в неведении… Вы с Реттом никогда не думали о том, чтобы завести еще ребенка? Я понимаю, вам страшно, что может повториться трагедия, которую вы пережили, когда погибла Бонни…

– Ребенка… – не докончила фразы Скарлетт.

Миссис Батлер что, прочла ее мысли? Она же сама хочет как можно скорее забеременеть. Тогда Ретт уже никогда не отошлет ее от себя. Он без ума от детей и будет любить ее вечно, если она родит ему. И потому она вполне искренне воскликнула:

– Мисс Элеонора, да я больше всего на свете хочу иметь ребенка!

– Слава тебе господи, – сказала миссис Батлер. – А я так мечтаю снова стать бабушкой. Когда Ретт привез ко мне Бонни, мне все время хотелось тискать ее. Понимаете, Маргарет – это жена моего другого сына, вы ее сегодня увидите, – бедняжка Маргарет не может иметь детей. А Розмари – сестра Ретта… я очень боюсь, что она никогда не выберет себе мужа.

Мозг Скарлетт отчаянно заработал, складывая в единую картину разрозненные сведения о родных Ретта и о том, что каждый из них может представлять собой для нее. С Розмари могут возникнуть трудности. Старые девы – они такие вредные. А вот брат… Как же его звать? Ах да: Росс. Росс – мужчина, а ей никогда ничего не стоило очаровать мужчину. Бездетную же Маргарет можно сбросить со счетов. Едва ли она может иметь какое-либо влияние на Ретта. Все это чепуха. Больше всего Ретт любит мать, а мать хочет, чтобы они были вместе и чтобы у них был ребенок, даже двое детей, целая дюжина. Придется Ретту снова с ней сойтись.

Скарлетт быстро чмокнула миссис Батлер в щеку:

– Я просто мечтаю о ребенке, мисс Элеонора. Мы с вами вместе убедим Ретта.

– Вы очень обрадовали меня, Скарлетт. А теперь пошли домой – это тут, за углом. Я, пожалуй, немного отдохну перед обедом. Сегодня днем у меня в доме заседает мой комитет, и мне надо собраться с мыслями. Надеюсь, вы присоединитесь к нам – хотя бы для чая. Маргарет тоже будет. Я не хочу на вас давить и уговаривать поработать на нас, но, если вас это заинтересует, я, конечно, буду рада. Мы продаем сдобу и устраиваем базары с нашим рукоделием, чтобы собрать деньги приюту для вдов и сирот конфедератов.

«Чтоб вам пропасть, все вы одинаковы, южные дамы! Совсем как в Атланте. Конфедераты то, конфедераты это. Неужели они не могут смириться с тем, что война кончилась и надо жить нормальной жизнью?» Скарлетт решила, что устроит себе головную боль. Она сбилась с шага, потом снова пошла в ногу с миссис Батлер. Нет, она придет на это заседание комитета, она даже станет там работать, если ее попросят. Она не совершит в Чарльстоне тех ошибок, которые совершила в Атланте. Не допустит она, чтоб ее сделали изгоем и она осталась одна, – пусть даже ей придется вышить на корсажах звезды и полосы и всегда их носить.

– Как это мило, – сказала она. – А я всегда немного огорчалась, что у меня не было времени заняться чем-то таким в Атланте. Мой бывший супруг, Фрэнк Кеннеди, оставил неплохое дело в наследство нашей маленькой девочке. И я считала моим долгом заниматься им ради нее.

Это в оправдание того, что рассказывает по сему поводу Ретт.

Элеонора Батлер понимающе кивнула. И Скарлетт опустила ресницы, чтобы скрыть радостный блеск в глазах.

Пока миссис Батлер отдыхала, Скарлетт отправилась обследовать дом. Она поспешила вниз, чтобы посмотреть, что купил для своей матушки Ретт у янки. Комнаты показались ей довольно пустыми. Глаз Скарлетт не привык к изысканному вкусу, с каким их обставил Ретт. В великолепной двойной гостиной на втором этаже изящные диваны, столики и кресла были расставлены так, чтобы ими можно было не только любоваться, но и пользоваться. Скарлетт восхитили качество шелковой обивки и блеск полированного дерева, но она не сумела оценить всей красоты свободного пространства. Куда больше ей понравилась маленькая комната для карточной игры. Здесь стол и стулья занимали почти всю комнату, к тому же Скарлетт любила играть в карты.

Столовая на первом этаже показалась ей обычной столовой – она никогда не слышала о мебели Хепплуайта[5]. А библиотека была просто хранилищем книг и потому местом скучным. Больше всего ей понравились глубокие затененные веранды, так как день был такой жаркий; к тому же отсюда открывался вид на гавань с парящими над ней чайками и маленькими яхточками, которые, казалось, сами вот-вот взлетят в воздух. Проведя всю жизнь в глубине материка, Скарлетт смотрела на водную ширь как на экзотику. А какой свежий воздух! У нее даже разыгрался аппетит. Хоть бы Элеонора поскорее заканчивала свой отдых, чтобы они могли сесть за обед.

– Не хотите пить кофе на открытом воздухе, Скарлетт? – осведомилась Элеонора Батлер, когда они со Скарлетт покончили с десертом. – Возможно, на какое-то время это наш последний шанс. Похоже, что погода меняется.

– О да, с удовольствием.

Обед был превосходен, но Скарлетт не сиделось на месте, у нее было ощущение, что она словно в темнице. На воздухе будет куда приятнее.

Она прошла вслед за миссис Батлер на террасу второго этажа. «Надо же, как похолодало с тех пор, как я заходила сюда до обеда, – было первой мыслью Скарлетт. – Зато так приятно будет выпить горячего кофе».

Она быстро выпила первую чашку и уже хотела было попросить вторую, как услышала смех Элеоноры Батлер, и та жестом указала на улицу.

– Вот и мой комитет едет, – сказала она. – Я всегда узнаю их по звуку.

Скарлетт тоже услышала позвякиванье колокольчиков. Она подбежала к балюстраде, чтобы взглянуть.

Прямо на нее неслась пара лошадей, запряженных в красивую темно-зеленую карету с желтыми колесами. От колес летели серебристые отблески и раздавалось веселое позвякиванье. Карета притормозила и остановилась перед домом. И Скарлетт увидела, что сквозь желтые ступицы продета кожаная лента с колокольчиками. Скарлетт в жизни не видела ничего подобного. Как не видела и такого кучера, как тот, что сидел на высоком облучке. Это была женщина в темно-коричневой амазонке и желтых перчатках. Она привстала, натянув изо всех сил вожжи, некрасивое лицо ее было искажено от напряжения; она была похожа на выряженную обезьянку.

Дверца кареты отворилась, и на каменную тумбу перед домом ступил, смеясь, молодой человек. Он протянул руку. Дородная дама, опершись на его руку, шагнула из кареты. Она тоже смеялась. Молодой человек помог ей сойти с тумбы на землю, затем протянул руку женщине помоложе, улыбавшейся во весь рот.

– Пойдемте, душенька, – сказала миссис Батлер, – поможете мне подать чай.

Скарлетт охотно последовала за ней, сгорая от любопытства. Какая странная компания. Комитет мисс Элеоноры уж точно совсем другой, чем эти старые кошки, которые всем заправляют в Атланте. Где они отыскали эту женщину-обезьяну, что сидела на козлах? И кто этот мужчина? Мужчины ведь не пекут тортов для благотворительных базаров! К тому же он совсем недурен собой. Скарлетт приостановилась у зеркала, чтобы пригладить растрепанные ветром волосы.

– Вы, видимо, переволновались, Эмма, – проговорила миссис Батлер. Они с дородной дамой прикоснулись друг к другу щеками, сначала одной, потом другой. – Отдохните за чашкой чая, но сначала позвольте вам представить жену Ретта – Скарлетт.

– Одной чашкой чая мои нервы не успокоить после этого маленького путешествия, Элеонора, – сказала дама и протянула руку. – Здравствуйте, Скарлетт. Я – Эмма Энсон, или, вернее, то, что осталось от Эммы Энсон.

Элеонора поцеловала женщину помоложе и подвела ее к Скарлетт:

– Это Маргарет, душенька, жена Росса. Маргарет, познакомься со Скарлетт.

Маргарет Батлер была бледная светлая блондинка с прекрасными синими, как сапфиры, глазами, главной прелестью ее узкого, бесцветного лица. Когда она улыбалась, возле них образовывались глубокие преждевременные морщины.

– Я так рада наконец с вами познакомиться, – сказала она. И, взяв обе руки Скарлетт в свои, поцеловала ее в щеку. – Мне всегда хотелось иметь сестру, а невестка, по сути дела, то же самое. Я надеюсь, вы с Реттом скоро приедете к нам поужинать. Россу тоже захочется с вами познакомиться.

– Я с удовольствием приеду, Маргарет, и, я уверена, Ретт тоже, – сказала Скарлетт.

И она улыбнулась, надеясь, что говорит правду. Разве может кто-нибудь сказать, захочет ли Ретт сопровождать ее к брату в дом или вообще куда бы то ни было? Но ему будет крайне трудно сказать «нет» собственным родным. Мисс Элеонора, а теперь и Маргарет на ее, Скарлетт, стороне. И Скарлетт в свою очередь поцеловала Маргарет.

– Скарлетт, – позвала ее миссис Батлер, – подите сюда и познакомьтесь с Салли Брутон.

– И с Эдвардом Купером, – добавил мужской голос. – Не лишайте меня возможности поцеловать руку миссис Батлер, Элеонора. Я уже сражен.

– Дождитесь своей очереди, Эдвард, – сказала миссис Батлер. – У вас, молодых, никаких манер.

Скарлетт едва ли даже взглянула на Эдварда Купера, а его лесть просто не дошла до нее. Она старалась не слишком пялиться на Салли Брутон, женщину с обезьяньим лицом, которая сидела на облучке кареты, и все же пялилась.

Салли Брутон было лет сорок с небольшим, и она была крошечная. Телом она была похожа на тоненького энергичного мальчишку, а лицом действительно очень напоминала обезьянку. Ее ничуть не смутило то, что Скарлетт так откровенно разглядывала ее. Салли привыкла к такой реакции: ее на редкость уродливая внешность, с которой она давным-давно смирилась, и чуждое условностям поведение часто вызывали изумление у людей, незнакомых с нею. Она направилась сейчас к Скарлетт – коричневая юбка струилась за нею рекой.

– Дорогая моя миссис Батлер, мы, наверно, показались вам взбесившимися мартовскими зайцами. На самом же деле, как ни скучны прозаические объяснения, есть разгадка нашего – скажем так – театрального появления. Во всем городе у меня одной остался выезд, а держать кучера просто невозможно. Кучера не желают возить моих менее состоятельных друзей, я же на этом настаиваю. Поэтому что толку нанимать кучеров, которые сразу же от меня уходят. И когда мой муж занят, сажусь на козлы я сама. – И, положив маленькую ручку на плечо Скарлетт, она заглянула ей в лицо. – А теперь я вас спрашиваю: разве это не разумно?

К этому времени Скарлетт уже обрела голос и сказала:

– Да.

– Салли, нельзя так подлавливать Скарлетт, – сказала Элеонора Батлер. – Ну что еще могла она ответить? Расскажите ей уж и про остальное.

Салли передернула плечами и усмехнулась:

– Ваша свекровь, очевидно, намекает на мои колокольчики. Какое жестокое существо! Дело в том, что я поразительно плохой кучер. Поэтому, когда я выезжаю, мой гуманист-супруг требует, чтобы я увешивала карету колокольчиками – в качестве предупреждения прохожим, чтобы сторонились.

– Бежали как от прокаженной, – вставила миссис Энсон.

– Вот этого я не слышала, – сказала Салли с видом оскорбленного достоинства. И улыбнулась Скарлетт с таким искренним доброжелательством, что Скарлетт сразу растаяла. – Я надеюсь, – сказала она, – вы будете обращаться ко мне всякий раз, как вам понадобится карета, невзирая на то, что вы видели.

– Благодарю вас, миссис Брутон, вы очень любезны.

– Ничуть. Дело в том, что я обожаю мчаться по улицам, заставляя разлетаться в стороны подлипал и «саквояжников». Но я совсем вами завладела. Позвольте вам представить Эдварда Купера, пока он еще не скончался.

Скарлетт машинально реагировала на любезности Эдварда Купера – улыбалась, чаруя ямочками на щеках и изображая смущение от его комплиментов, тогда как глаза ее говорили – еще, еще!

– Ну, мистер Купер, – сказала она, – да вам просто нет удержу. Вы так и голову можете мне вскружить. Я ведь всего лишь деревенская девчонка из графства Клейтон в Джорджии, и разве мне понять такого изысканного чарльстонского джентльмена, как вы.

– Мисс Элеонора, извините меня, пожалуйста, – послышался чей-то новый голос.

Скарлетт повернулась, и у нее перехватило дыхание. В дверях стояла молоденькая девушка с блестящими каштановыми волосами, спускавшимися мысиком на лоб, и ласковыми карими глазами.

– Извините за опоздание, – продолжала девушка.

Голосок у нее был нежный, она слегка задыхалась. На ней были коричневое платье с белым бумажным воротничком и манжетами и старомодная шляпка-чепец из коричневого шелка.

«Да она как две капли воды похожа на Мелани той поры, когда мы с ней познакомились, – подумала Скарлетт. – Словно нежная коричневая птичка. Уж не кузина ли это Мелани? Я никогда, правда, не слышала, чтобы у Гамильтонов были родственники в Чарльстоне».

– Вы нисколько не опоздали, Энн, – сказала Элеонора Батлер. – Выпейте чаю, у вас совсем замерзший вид.

Энн улыбкой поблагодарила.

– Ветер усиливается, и облака так быстро бегут по небу. Я, по-моему, всего на несколько шагов опередила дождь. Добрый день, мисс Эмма, мисс Салли, Маргарет, мистер Купер. – Она запнулась, приоткрыв рот, и уставилась на Скарлетт. – Добрый день. По-моему, мы с вами еще незнакомы. – Я – Энн Хэмптон.

Элеонора Батлер быстро подошла к девушке. В руках у нее дымилась чашка чая.

– Как это невежливо с моей стороны! – воскликнула она. – Я так занялась разливанием чая, что совсем забыла: конечно же, вы не знаете Скарлетт, моей невестки. А ну-ка, Энн, выпейте это сразу. Вы бледны, как привидение. Скарлетт, Энн – наш консультант по приюту. Она окончила школу в прошлом году и теперь учительствует там. Энн Хэмптон – Скарлетт Батлер.

– Здравствуйте, миссис Батлер.

Энн протянула холодную ручку.

Скарлетт почувствовала, как она вздрогнула при пожатии.

– Зовите меня, пожалуйста, Скарлетт, – сказала она.

– Благодарю вас, Скарлетт. А я – Энн.

– Чаю, Скарлетт?

– Благодарю вас, мисс Элеонора.

Она поспешила к чайному столу, радуясь возможности уйти от смятения, которое чувствовала, глядя на Энн Хэмптон. «Она просто живая Мелли. Такая же хрупкая, такая же мышка, такая же милая – это мне уже ясно. Должно быть, сирота, раз она в этом приюте. Мелани ведь тоже была сиротой. Ох, Мелли, как же мне тебя недостает».

Небо за окнами потемнело. Элеонора Батлер попросила Скарлетт задернуть портьеры, когда она допьет чай.

Задергивая портьеры на последнем окне, Скарлетт услышала в отдалении раскаты грома, и по стеклу ударил дождь.

– Начнем заседание, – сказала мисс Элеонора. – У нас много дел. Рассаживайтесь. Маргарет, передайте, пожалуйста, торт и сэндвичи по кругу, хорошо? Я вовсе не хочу, чтобы голодный желудок мешал кому-то сосредоточиться. А вы, Эмма, продолжайте разливать чай, хорошо? Сейчас позвоню, чтоб принесли еще кипятку.

– Разрешите мне сходить за ним, мисс Элеонора, – предложила Энн.

– Нет, милочка, вы нам здесь нужны. Скарлетт, дорогая моя, дерните, пожалуйста, за сонетку. А теперь, дамы и джентльмен, первый пункт нашей повестки дня, очень волнующий. Я получила чек на крупную сумму от одной дамы из Бостона. Что с этим делать?

– Порвать и отослать ей обрывки.

– Эмма! У вас что, мозги ссохлись? Да нам нужны все деньги, какие мы в состоянии получить. К тому же дарительница – Пейшенс Бедфорд. Вы ее помните. В былые дни мы встречались с ней и ее супругом почти каждый год в Саратоге.

– А в армии Союза не было генерала Бедфорда?

– Не было. В нашей армии был генерал Натан Бедфорд-Форрест.

– Лучший наш кавалерист, – заметил Эдвард.

– Не думаю, чтобы Росс согласился с этим, Эдвард. – Маргарет Батлер со стуком опустила на стол тарелку с хлебом и маслом. – Он все-таки служил в кавалерии вместе с генералом Ли![6]

Скарлетт вторично дернула за сонетку. Чтоб им сгореть! Да неужели все южане, стоит им встретиться, заново перебирают все перипетии войны? Ну какая разница, даже если бы деньги поступили от самого Улисса Гранта?[7] Деньги есть деньги, и берешь их там, где находишь.

– Перемирие! – Салли Брутон помахала белой салфеткой. – Дайте Энн слово – она пытается что-то сказать.

Глаза Энн блестели от волнения.

– Я учу читать девять маленьких девочек, а у нас всего один учебник. Если бы призрак Эйба Линкольна явился и предложил купить нам несколько учебников, я бы… я бы расцеловала его!

«Молодчина!» – воскликнула про себя Скарлетт. На лицах же остальных женщин она прочла удивление. А на лице Эдварда Купера нечто совсем другое. «Да ведь он влюблен в нее, – подумала Скарлетт. – Достаточно увидеть, как он на нее смотрит. Она же совсем не обращает на него внимания, даже не знает, что он вздыхает по ней, как молодой теленок. Может быть, надо ей сказать. Он достаточно привлекателен, если кому нравится такой тип людей, – стройный и мечтательный. Пожалуй, в чем-то близок к Эшли».

Салли Брутон, как заметила Скарлетт, тоже наблюдала за Эдвардом. Их взгляды встретились, и они обменялись улыбками.

– Значит, все согласны, да? – спросила Элеонора. – Эмма?

– Согласна. Нечего злопыхательствовать – учебники важнее. Просто меня захлестнули эмоции. Должно быть, от недостатка влаги в организме. Да принесут ли наконец кипяток?

Скарлетт снова позвонила. Возможно, звонок испортился – не сходить ли ей на кухню и не сказать ли слугам? Она уже поднялась со своего места в углу, но тут увидела открывающуюся дверь.

– Вы звонили, миссис Батлер, чтоб принесли чай? – Ретт ногой открыл дверь. В руках у него был большой серебряный поднос, на котором стояли блестящий большой чайник, чайник для заварки, сахарница, молочник, ситечко и три коробки с чаем. – Индийский, китайский или из ромашки?

Он улыбался в восторге от устроенного сюрприза.

Ретт! У Скарлетт перехватило дыхание. До чего же он хорош! Он был где-то на солнце и загорел, как индеец. О господи, до чего же она любит его – сердце у нее так стучало, что ей казалось, все слышат.

– Ретт! Дорогой мой, боюсь, все будут сейчас смеяться надо мной. – Миссис Батлер схватила салфетку и вытерла глаза. – Ты сказал: «купил немного серебра» в Филадельфии. Я же понятия не имела, что это чайный сервиз. И целый. Просто чудо.

– И к тому же очень тяжелый. Мисс Эмма, не сдвинете ли весь этот фарфор на одну сторону? По-моему, вы что-то говорили насчет жажды. Я почту за честь утолить ваше сокровеннейшее желание… Салли, любовь моя, когда вы согласитесь разрешить мне вызвать вашего супруга на дуэль и похитить вас?

Ретт поставил поднос на стол, перегнулся и поцеловал по очереди трех женщин, сидевших на диване по другую сторону стола. Затем огляделся.

«Посмотри же на меня, – молча молила его Скарлетт из своего затененного угла. – Поцелуй меня».

Но он ее не видел.

– Маргарет, как ты прелестно выглядишь в этом платье. Росс тебя недостоин. Привет, Энн, рад вас видеть. А вот о вас, Эдвард, этого сказать не могу. Не нравится мне то, что вы устроили гарем в моем доме, в то время как я ехал под дождем по Северу Америки в жалком кабриолете с кучером позади, прижимая к груди фамильное серебро, чтобы защитить его от «саквояжников». – Ретт с улыбкой посмотрел на мать. – Перестаньте же плакать, мама, милая, – сказал он, – или я решу, что вам не понравился мой сюрприз.

Элеонора подняла на него глаза, все лицо ее светилось любовью.

– Благослови тебя Господь, сын мой. Ты доставляешь мне много, много радости.

Скарлетт больше не в состоянии была выдержать. И кинулась к нему:

– Ретт, дорогой мой…

Он повернул к ней голову, и она замерла. На нее смотрело застывшее, безучастное лицо – лицо человека с железной волей, умеющего подавлять свои чувства. Но глаза сияли. Секунду они стояли друг против друга не дыша. Затем губы Ретта скривились в сардонической усмешке, которую Скарлетт так хорошо знала и которой так страшилась.

– Счастлив человек, – медленно и отчетливо произнес он, – которому устраивают больший сюрприз, чем тот, что устроил он.

Он протянул ей руки. Скарлетт вложила дрожащие пальцы в его ладони, остро ощущая, что он удерживает ее на расстоянии. Он коснулся усами ее правой щеки, потом левой.

«Он был рад меня убить», – подумала она, и мысль о подобной угрозе почему-то подействовала на нее возбуждающе. Ретт обхватил ее за плечи – пальцы его клещами стиснули ей руку.

– Надеюсь, дамы, и вы, Эдвард, извините нас, если мы вас покинем, – сказал он. В голосе его звучала смесь мальчишеского задора и жуликоватости. – Я ведь так давно не имел возможности поговорить с женой. Мы пойдем наверх, а вам предоставим решить проблемы приюта.

И он увлек Скарлетт за дверь, не дав ей даже попрощаться.

Глава 12

Ретт не произнес ни слова, пока вел Скарлетт вверх по лестнице, а втолкнув в спальню, закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

– Какого черта вы тут делаете, Скарлетт?

Ей хотелось раскрыть ему объятия, но в глазах его пылала такая ярость, что она воздержалась. Скарлетт с наивным непониманием раскрыла глаза. И когда заговорила, то прелестно задыхалась, быстро произнося слова:

– Тетушка Евлалия написала мне и рассказала, что вы говорили, Ретт… как вам хотелось бы, чтобы я была с вами, но вот только я не могу оставить лавку. Ох, дорогой мой, почему вы сами мне об этом не сказали? Да лавка ничего для меня не значит по сравнению с вами.

Она настороженно следила за выражением его глаз.

– Не пройдет, Скарлетт.

– Что именно?

– Ничего из этого не пройдет. Ни объяснение, данное с таким пылом, ни наивное непонимание. Вы же знаете: лучше мне не врать, потому что меня не проведешь.

Это была правда, и она это знала. Придется выложить все начистоту.

– Я приехала, потому что хотела быть с тобой.

В этом спокойном признании была простота достоинства.

Ретт посмотрел на ее стройную фигуру и гордо поднятую голову, и голос его зазвучал мягче.

– Дорогая Скарлетт, – сказал он, – со временем, когда воспоминания станут не такими четкими и перейдут в горестно-сладкую ностальгию, мы могли бы стать друзьями. Возможно, мы к этому еще придем, когда оба станем милосерднее и терпеливее. Но и только. – Он в нетерпении зашагал по комнате. – Ну как мне достучаться до вас? Я не хочу делать вам больно, но вы меня вынуждаете. Я не хочу видеть вас здесь. Возвращайтесь в Атланту, Скарлетт, оставьте меня в покое. Яснее высказаться я не могу.

Кровь отлила от щек Скарлетт. На мертвенно побелевшем лице ярче засверкали зеленые глаза.

– Я тоже могу ясно высказаться, Ретт. Я – твоя жена, а ты – мой муж.

– Это злополучное обстоятельство я предлагал исправить.

Слова ударили ее как хлыстом. Скарлетт забыла, что надо сдерживаться.

– Развестись с тобой? Никогда, никогда, никогда. И я никогда не дам тебе повода развестись со мной. Я твоя жена и, как законопослушная жена, приехала, чтобы быть рядом с тобой, оставив все, что мне дорого. – Победоносная улыбка приподняла уголки ее рта, и она выложила свою козырную карту: – Твоя матушка не знаю как рада, что я тут. Что ты ей скажешь, если выставишь меня? Потому что тогда я скажу ей правду, и это разобьет ей сердце.

Ретт тяжело шагал из конца в конец большой комнаты. Он бормотал себе под нос – ругался самыми непристойными, грязными словами, каких Скарлетт никогда не слышала. Перед нею был Ретт, о каком она знала только по слухам, – Ретт, которого золотая лихорадка унесла в Калифорнию, где он защищал свою делянку с ножом в руке. Ретт, прорывавший спиртную блокаду, привозя ром, Ретт – завсегдатай самых низкопробных кабаков в Гаване, Ретт – делец, для которого нет писаных законов, друг и приятель таких же ренегатов, как он сам. Она наблюдала за ним, потрясенная, завороженная и возбужденная, несмотря на всю его грозность. Внезапно он перестал шагать по комнате, как зверь в клетке, и повернулся к ней лицом. Черные глаза его по-прежнему сверкали, но в них уже не было ярости. В них была ирония – мрачная, горькая и настороженная. Перед нею был Ретт Батлер, чарльстонский джентльмен.

– Шах, – сказал он с кривой усмешкой. – Я не учел непредсказуемой маневренности королевы. Но это еще не мат, Скарлетт.

И, сдаваясь, протянул ей раскрытую ладонь.

Она не поняла его слов, но его жест и тон сказали ей, что она одержала победу… кое в чем.

– Значит, я остаюсь?

– Остаетесь, пока не захотите уехать. Не думаю, чтобы вас хватило надолго.

– Вы не правы, Ретт! Мне здесь нравится.

Старое, знакомое выражение появилось на его лице. Он все понимал, забавлялся и скептически относился к происходящему.

– С каких пор вы в Чарльстоне, Скарлетт?

– Со вчерашнего вечера.

– И вам здесь уже нравится. Быстро это у вас получилось, поздравляю вас с таким чутьем. Вас вынудили уехать из Атланты, чудом не вываляв в перьях и смоле, пристойно встретили здесь дамы, которые не умеют иначе общаться с людьми, и вы уже решили, что нашли себе пристанище. – Он рассмеялся при виде ее лица. – О да, у меня еще есть верные люди в Атланте. Я знаю, каким остракизмом вас там окружили. Даже те подонки, с которыми вы общались, не желают больше иметь с вами дело.

– Это неправда! – воскликнула она. – Я сама их вышвырнула.

Ретт передернул плечами:

– Нет нужды это обсуждать. Важно то, что сейчас вы здесь, в доме моей матушки и под ее крылом. А поскольку мне дорого ее спокойствие, я ничего с этим не могу поделать. Впрочем, мне и не придется ничего делать. Вы сами все сделаете без всякого моего участия. Раскроете свою подлинную суть, и тогда все станут меня жалеть и сострадать матушке. А я упакую ваши вещички и отправлю назад в Атланту с молчаливого одобрения всего общества. Вы думаете, вам удастся сойти за леди, да? Да вам и глухонемого слепца не обмануть.

– А я и есть леди, черт бы вас побрал. Вы просто понятия не имеете, что такое приличный человек. Я буду вам признательна, если вы вспомните, что моя матушка была из саваннских Робийяров, а O’Хара – потомки королей Ирландии!

Ретт улыбнулся в ответ раздражающе долготерпеливой улыбкой:

– Оставим это, Скарлетт. Лучше покажите мне, какие платья вы привезли с собой.

Он опустился в ближайшее кресло и вытянул свои длинные ноги. Скарлетт не мигая смотрела на него, сбитая с толку его неожиданным спокойствием. Ретт вынул из кармана сигару и покатал ее между пальцами.

– Надеюсь, вы не будете возражать, если я закурю в моей комнате, – сказал он.

– Конечно нет.

– Благодарю. А теперь покажите мне ваши вещи. Все они наверняка новые: вы никогда бы не попытались вернуть мое расположение без арсенала нижних юбок и шелковых платьев, и все как одно – ужасающего вкуса, каким вы отличаетесь. Я не допущу, чтобы моя матушка вашими стараниями стала посмешищем. Так что покажите мне все, Скарлетт, и посмотрим, что можно спасти.

И он достал из кармашка ножик для обрезания сигар.

Скарлетт надулась, тем не менее пошла в гардеробную за платьями. Может быть, это и к лучшему. Ретт всегда ведь следил за ее гардеробом. Он любил, чтобы она ходила в выбранных им вещах, гордился тем, как модно она одевалась и до чего была хороша. Если он хочет снова заняться ее внешностью, снова гордиться ею, она охотно станет слушаться его. Она перемеряет для него все свои платья. Тогда он увидит ее и в рубашке. Она быстро расстегнула крючки платья, которое было на ней, потом сняла каркас, поддерживающий турнюр. Она перешагнула через гору тяжелого шелка, затем сгребла в охапку свои новые платья и медленно пошла в спальню – руки у нее были голые, грудь полуприкрыта, ноги – в шелковых чулках.

– Бросьте это на кровать, – сказал Ретт, – и накиньте халат, а то замерзнете. Дождь принес холод, или вы не заметили? – Он выдохнул дым влево, в сторону от Скарлетт. – Не простудитесь, стараясь меня завлечь, Скарлетт. Вы зря теряете время.

Лицо у Скарлетт побелело от гнева, глаза загорелись зеленым огнем. Но Ретт не смотрел на нее. Он разглядывал лежавшие на кровати вещи.

– Отпорите это кружево, – сказал он по поводу первого платья, – оставьте только сбоку, где каскадом спускаются бантики. Тогда будет неплохо… А это отдайте горничной – оно безнадежно… Вот это сойдет, если снять отделку, заменить золотые пуговицы простыми черными и укоротить трен…

Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы осмотреть все.

– Вам понадобятся простые черные крепкие сапожки, – добавил он, покончив с платьями.

– Я уже купила сегодня утром, – сказала Скарлетт ледяным тоном. – Когда мы с вашей матушкой ходили по магазинам, – добавила она, подчеркивая каждое слово. – Не понимаю, почему вы не купите ей коляску, раз вы ее так любите. Она очень устает от ходьбы.

– Вам не понять Чарльстона. Поэтому вам очень скоро станет здесь тошно. Я мог купить ей дом, потому что наш разрушили янки, а у всех знакомых матушки большие дома. Я могу даже обставить его лучше, чем обставлены дома ее друзей, потому что каждая вещь здесь такая же, какую украли янки, или копия того, что когда-то было у матушки, а у ее друзей осталось многое из прошлого. Но я не могу выделить матушку из ее круга, накупив ей всякой роскоши, которой у ее друзей нет.

– У Салли Брутон есть карета.

– Салли Брутон – не как все. Она всегда отличалась. Салли – оригиналка. А в Чарльстоне уважают – даже любят – эксцентричность. Но вот когда делают напоказ – такого не терпят. А вы, моя дорогая Скарлетт, никогда не могли удержаться, чтобы не показать себя.

– Вы получаете удовольствие, оскорбляя меня, Ретт Батлер!

Ретт рассмеялся:

– Откровенно говоря – да. А сейчас займитесь-ка одним из этих платьев, чтобы вечером его можно было надеть. Я же пойду развезу комитет по домам. Нельзя, чтобы Салли развозила их в такую бурю.

Когда Ретт ушел, Скарлетт надела его халат. Он был теплее ее халата, а Ретт был прав: стало намного холоднее, и ее трясло. Она подняла воротник халата, чтобы закрыть уши, и села в кресло, в котором сидел Ретт. Она все еще ощущала его присутствие в комнате, оно окутывало ее своим теплом. Пальцы ее поглаживали укрывавший ее мягкий фуляр – как странно, что Ретт выбрал такую тонкую ткань для халата, притом что сам он такой плотный и крепкий. Многое теперь озадачивало ее в нем. Она совсем его не знает, никогда не знала. На мгновение Скарлетт охватила страшная безнадежность. Потом она встряхнулась и быстро встала с кресла. Надо одеться до возвращения Ретта. Святые небеса, сколько же она просидела в этом кресле? Уже почти стемнело. Она резко дернула за сонетку, вызывая Пэнси. Надо срезать бантики и кружева с розового платья, чтобы вечером его надеть, и сразу же положить на огонь щипцы. Ей хотелось, чтобы Ретт увидел ее особенно хорошенькой и женственной… Скарлетт окинула взглядом широкие просторы покрывала на большой кровати и покраснела от собственных мыслей.

Фонарщик еще не добрался до верхней части города, где жила Эмма Энсон, и Ретт вынужден был ехать медленно, нагнувшись вперед, чтобы лучше видеть сквозь дождь темную улицу. Позади него в закрытой карете сидели лишь миссис Энсон и Салли Брутон. Маргарет Батлер первой завезли домой в ее маленький домик на Прибрежной улице, где они жили с Россом; затем Ретт поехал на Широкую улицу – там Эдвард Купер проводил Энн Хэмптон до дверей приюта под своим большим зонтом.

– Я дойду до дому пешком, – крикнул Эдвард Ретту с тротуара, – неразумно держать мокрый зонт в карете рядом с дамами.

Он жил на Церковной улице, в одном квартале от приюта. Ретт в знак приветствия дотронулся до широких полей своей шляпы и поехал дальше.

– Как вы думаете, Ретт может нас услышать? – пробормотала Эмма Энсон.

– Даже я еле слышу вас, Эмма, – а нас разделяет всего какой-нибудь фут, – колко ответила Салли. – Выкладывайте же, ради бога. Дождь так грохочет.

Дождь вызывал у нее раздражение. Из-за него она не могла сама править.

– Как вам показалась его жена? – спросила Эмма. – Я никак не ожидала, что она такая. Вы когда-нибудь видели столь вычурный уличный костюм?

– Ну, одежда – дело легко поправимое, и у многих женщин ужасный вкус. Нет, интересно то, что это женщина неординарная, – продолжала Салли. – Вопрос лишь в том, использует ли она свои возможности? Ведь это серьезный недостаток, когда женщина хорошенькая, но за этим ничего не стоит.

– Как глупо она флиртовала с Эдвардом.

– По-моему, это было машинально, а вовсе не глупо. К тому же немало мужчин ждут от женщины именно этого. И сейчас они, пожалуй, нуждаются в этом больше, чем когда-либо. Они же потеряли все, что делало их мужчинами: свое богатство, свои земли и свою власть.

Какое-то время обе молчали, думая о том, чего гордым людям, живущим под пятой военной оккупации, лучше не признавать.

Салли кашлянула, нарушая мрачное молчание.

– Одно хорошо, – сказала она, – жена Ретта отчаянно любит его. Она так и просияла, когда он появился в дверях, вы не заметили?

– Нет, не заметила, – сказала Эмма. – А честное слово, хотела бы заметить. Зато я заметила именно такое выражение… только на лице Энн.

Глава 13

Скарлетт то и дело поглядывала на дверь. Что так задержало Ретта? Элеонора Батлер делала вид, будто этого не замечает, но легкая улыбка залегла в уголках ее рта. Пальцы ее быстро двигались вверх и вниз, продергивая блестящую кукольницу слоновой кости, с помощью которой создавалась сложная паутина кружев. Казалось бы, такая уютная атмосфера. Портьеры в гостиной были задернуты, закрывая от взгляда дождь и тьму, в двух красивых смежных комнатах на столиках горели лампы, а золотистый потрескивающий огонь прогонял холод и сырость. Но нервы Скарлетт были слишком напряжены, и эта домашняя сценка ее не успокаивала. Где же все-таки Ретт? И будет ли он по-прежнему злой, когда вернется?

Она старалась вслушиваться в то, что говорила мать Ретта, но не могла сосредоточиться. Ее ничуть не интересовал этот приют для вдов и детей конфедератов. Пальцы ее дотронулись до лифа платья, но каскада кружев уже не было, и им нечем было заняться. Ретту, безусловно, было бы безразлично, как она одета, если бы сама она ему была безразлична, так ведь?

– …словом, школа возникла как бы сама собой, так как сиротам негде было учиться, – говорила тем временем миссис Батлер. – А успех этой затеи превзошел все наши ожидания. В июне школу окончили шесть человек, и сейчас все они уже сами учат. Две девушки отправились учительствовать в Уолтерборо, а у одной даже был выбор между Йемаси и Кэмденом. А еще одна девушка – такая милая – написала нам, я покажу вам письмо…

«Да где же он? Что могло так его задержать? Если мне еще долго придется сидеть тут, я закричу».

Бронзовые часы на камине прозвенели, и Скарлетт подпрыгнула. Два… три…

– Интересно, почему задерживается Ретт? – произнесла его матушка. Пять… шесть. – Он же знает, что ужинаем мы в семь, а он любит сначала выпить стаканчик. К тому же и промокнет он до костей – надо будет, чтоб он переоделся. – Миссис Батлер положила на стол свое кружевное плетенье. – Пойду посмотрю, не перестал ли дождь, – сказала она.

Скарлетт тотчас вскочила:

– Я схожу.

Она быстро подошла к окну и отодвинула тяжелую шелковую портьеру. Над променадом у океана клубился густой туман. Он растекался по улице и завихрялся вверх, словно живой. В этой движущейся белизне уличный фонарь обозначался лишь расплывчатым светлым пятном. Скарлетт отступила перед этой призрачной бесформенностью и опустила шелковую портьеру.

– Все затянуто туманом, – сказала она, – но дождя нет. Вы не думаете, что с Реттом могло что-то случиться?

Элеонора Батлер улыбнулась:

– Он прошел через кое-что похуже, чем туман и сырость, Скарлетт, и вы это знаете. Конечно, с ним ничего не случилось. С минуты на минуту вы услышите, как он открывает дверь.

И, словно под воздействием ее слов, послышался звук открывающейся входной двери. Скарлетт услышала смех Ретта и басовитый голос дворецкого Маниго.

– Давайте сюда все ваше мокрое, мистер Ретт, и сапоги тоже. Я тут вам уже припас домашние туфли, – говорил Маниго.

– Спасибо, Маниго. Я пойду наверх и переоденусь. Скажи миссис Батлер, что я через минуту спущусь. Она в гостиной?

– Да, сэр, и миссис Ретт тоже.

Скарлетт вслушивалась, стараясь уловить реакцию Ретта, но услышала лишь его твердые шаги по лестнице. Казалось, прошло столетие, прежде чем он спустился. Каминные часы, должно быть, испорчены. Вместо часа отмечают минуту.

– У тебя усталый вид, дорогой, – воскликнула Элеонора Батлер, когда Ретт вошел в гостиную.

Ретт приподнял руку матери и поцеловал:

– Не клохчите надо мной, мама, я не столько устал, сколько голоден. Ужин скоро?

Миссис Батлер приподнялась было:

– Скажу на кухне, чтоб подавали сейчас же.

Ретт дотронулся до ее плеча и усадил назад:

– Я сначала выпью, так что не спешите. – Он подошел к столику, на котором стоял поднос с напитками. Наливая себе виски, он впервые посмотрел на Скарлетт. – Вы не присоединитесь ко мне, Скарлетт?

Его приподнятая бровь бросала ей вызов. Как и запах виски. Она отвернулась с видом оскорбленного достоинства. Значит, Ретт намерен играть с ней в кошки-мышки? Постарается принудить ее или заставить хитростью сделать что-то такое, после чего его матушка отвернется от нее. Что ж, придется ему проявить всю свою ловкость, чтобы ее подловить. Губы Скарлетт скривились, глаза засверкали. Ей самой придется быть очень ловкой, чтобы перехитрить его. На горле от волнения забилась жилка. Участие в состязании всегда возбуждало ее.

– Мисс Элеонора, ну разве не безобразник этот Ретт? – Она рассмеялась. – Он и мальчиком был такой вредный?

Она почувствовала, как за ее спиной резко повернулся Ретт. Ага! Значит, попала! Он же долгие годы чувствовал себя виноватым за то, что причинил матери столько горя, когда отец за его проделки отказался от него.

– Ужин подан, миссис Батлер, – сказал с порога Маниго.

Ретт предложил матери руку, и Скарлетт почувствовала укол ревности. Но тут же вспомнила, что только благодаря преданности Ретта матери осталась здесь, и подавила гнев.

– Я так проголодалась, что целую корову съела бы, – звонким голосом произнесла она, – да и Ретт умирает от голода, верно, дорогой?

Она ведь одержала победу – он это признал. И если она это преимущество потеряет, то вся игра будет проиграна – она никогда уже его не вернет.

Как выяснилось, Скарлетт могла не волноваться. Лишь только они сели, беседу повел Ретт. Он принялся рассказывать, как охотился за чайным сервизом в Филадельфии, изобразив это в виде забавных похождений, ловко набросав несколько портретов людей, с которыми он говорил, так умело подражая их акцентам и манерам, что его матушка и Скарлетт хохотали до боли в боках.

– И вот после того, как я проделал весь этот длинный путь, чтобы добраться до сервиза, – заключил Ретт свой рассказ, театрально изображая ужас, – представьте себе мое состояние, когда новый владелец вдруг объявил мне, что он человек честный и не может продать сервиз за цену, какую я предлагал, ибо это в двадцать раз дороже его стоимости. Я уже испугался, что мне придется выкрасть его, но, по счастью, владелец согласился на мое предложение поразвлечься дружеской игрой в карты.

Элеонора Батлер придала лицу осуждающее выражение.

– Я надеюсь, ничего бесчестного, Ретт, ты не совершил, – сказала она.

Но голос ее звенел от сдерживаемого смеха.

– Мама! Вы меня огорчаете. Я снимаю снизу, только когда играю с профессионалами. А этот несчастный бывший полковник шермановской армии такой недотепа, что мне пришлось сплутовать, чтобы дать ему выиграть несколько сотен долларов и таким образом хоть немного облегчить горе утраты. Он был ну вылитый Эллинтон, только наоборот.

Миссис Батлер рассмеялась:

– Ох, бедняга. А его жена… я искренне ей сочувствую. – Мать Ретта нагнулась к Скарлетт. – Эллинтоны – это выродки по моей линии, – не без иронии шепнула Элеонора Батлер.

Снова рассмеявшись, она принялась вспоминать.

Эллинтоны, как узнала Скарлетт, славились по всему Восточному побережью фамильной слабостью: они готовы были играть на что угодно. Первый Эллинтон, поселившийся в Америке, прибыл в колонию только потому, что выиграл земельный надел у владельца на пари – кто выпьет больше эля и останется на ногах.

– К тому времени, когда он одержал победу, – заканчивая рассказ, добавила миссис Батлер, – он был до того пьян, что решил: надо поехать посмотреть на свой выигрыш. Говорят, он даже не знал, куда едет, пока не приехал, потому что по пути выиграл у матросов в кости почти весь их рацион рома.

– А что с ним было, когда он протрезвел? – полюбопытствовала Скарлетт.

– Ох, душенька, да он так и не протрезвел. Он умер всего через десять дней после того, как судно причалило к берегу. Но за это время он успел обыграть в кости одного игрока и выиграл девушку – одну из служанок, законтрактованных на корабль, а поскольку потом оказалось, что у нее от него ребенок, у его могилы состоялось ex post facto[8] венчание, и ее сын стал моим прапрапрадедом.

– Он ведь тоже был игрок, верно? – спросил Ретт.

– О, конечно. Это было у нас семейное.

И миссис Батлер пошла дальше по генеалогическому древу.

Скарлетт часто посматривала на Ретта. Сколько еще сюрпризов преподнесет ей этот человек, которого она едва знала? Она никогда еще не видела его таким раскованным и счастливым, таким домашним. «А ведь я так и не создала ему дома, – подумала она. – Он никогда не любил наш дом. Это был мой дом, который я сделала таким, как я хотела, его подарок, но не его дом». Скарлетт хотелось прервать мисс Элеонору, сказать Ретту, что она сожалеет о прошлом, что она искупит все свои ошибки. Но она промолчала. Он ублаготворен, он получает удовольствие от своих рассказов и болтовни матушки. Она не должна нарушать этого его настроения.

Пламя свечей в высоких серебряных канделябрах отражалось в полировке стола красного дерева и в черных глазах Ретта. Свечи озаряли стол и троих сидевших за ним теплым ровным светом, образуя яркий островок в затененной большой комнате. Толстые складки портьер на окнах отгораживали ее от мира за окном. Мягко звучал голос Элеоноры Батлер, тихо, одобрительно посмеивался Ретт. Любовь связывала неразрывными нитями мать с сыном. И Скарлетт вдруг безумно захотелось, чтобы эти нити опутали и ее.

Тут Ретт сказал:

– Расскажи Скарлетт про кузена Таунсенда, мама.

И Скарлетт стало так покойно в теплом свете свечей: ее включили в радостную атмосферу за столом. Ей хотелось, чтобы так длилось вечно, и она попросила мисс Элеонору рассказать про кузена Таунсенда.

– Таунсенд – не совсем мне кузен, а, понимаете, всего лишь кузен в третьем колене, но он прямой потомок прапрапрадеда Эллинтона, единственный сын старшего сына. Итак, он унаследовал тот земельный участок, а также страсть Эллинтонов к игре и их везение. Им всегда везло, Эллинтонам. За одним исключением: у Эллинтонов есть еще одна фамильная черта – все мужчины у них косые. Таунсенд женился на необычайно красивой девушке из хорошей филадельфийской семьи – в Филадельфии назвали это венчанием красавицы с чудовищем. Но отец девушки был юрист и человек, понимающий толк в собственности, а Таунсенд был сказочно богат. Таунсенд с женой обосновались в Балтиморе. Ну а потом, само собой, началась война. Как только Таунсенд отбыл в армию генерала Ли, его супруга помчалась к своим родным. В конце концов, она была ведь янки, а Таунсенда, скорее всего, убьют. Ведь он из-за косоглазия даже в сарай не мог бы из ружья попасть, не то что в дверь сарая. Но ему, как всем Эллинтонам, везло. И хотя он дошел с войсками до Аппоматтокса, ничуть не пострадал – только обморозил себе ноги. А три брата и отец его жены, сражавшиеся в армии Союза, были убиты. Так что жена Таунсенда оказалась наследницей всего, что накопили ее осмотрительный отец и осмотрительные предки. И теперь Таунсенд живет в Филадельфии как король, нимало не тревожась по поводу того, что Шерман конфисковал все, что ему принадлежало в Саванне. Ты видел его, Ретт? Как он поживает?

– Косит еще больше, чем всегда, у него два косоглазых сына и дочь, которая – слава богу – пошла в мать.

Скарлетт едва ли слышала ответ Ретта.

– Вы сказали, Эллинтоны из Саванны, мисс Элеонора? Моя мама из Саванны, – поспешила объявить она.

Она давно уже огорчалась по поводу того, что нет у нее родственных связей на Юге, которыми можно было бы похвастаться, ибо переплетение этих связей составляет существенную часть жизни южан. У всех ее знакомых была целая сеть кузенов, дядюшек и тетушек, охватывавшая не одно поколение и не одну сотню миль. А у нее никого не было. У Полин и Евлалии не было детей. У братьев Джералда О’Хара в Саванне тоже детей не было. В Ирландии у нее наверняка еще осталось немало родственников, но это ей ни к чему, а все Робийяры, за исключением дедушки, уехали из Саванны.

И вот она опять сидит и слушает рассказы про семью. У Ретта есть родня в Филадельфии. Да и здесь у него, наверно, половина Чарльстона родственники. Несправедливо это. Но возможно, эти Эллинтоны как-то связаны с Робийярами. Тогда и она станет частью уз, тянущихся к Ретту. Быть может, ей удастся найти связующее звено с миром Батлеров и Чарльстоном, миром, который выбрал для себя Ретт и куда она решила войти.

– Я отлично помню Эллин Робийяр, – сказала миссис Батлер. – И ее матушку. Ваша бабушка, Скарлетт, была, пожалуй, самая обворожительная женщина во всей Джорджии, да и в Южной Каролине тоже.

Скарлетт, заинтересовавшись, пригнулась ближе:

– У нее в самом деле была такая скандальная репутация, мисс Элеонора?

– Она была женщина необыкновенная. Но когда я ее знала, ничего скандального в ней не было. Была всецело занята рождением детей. Сначала появилась на свет ваша тетушка Полин, затем Евлалия, а затем ваша матушка. Собственно, я ведь была в Саванне, когда родилась ваша матушка. Я помню, какой был фейерверк. Ваш дедушка нанимал знаменитого итальянца – тот приезжал из Нью-Йорка всякий раз, как ваша бабушка производила на свет младенца, и устраивал великолепный фейерверк. Ты этого, Ретт, не помнишь и едва ли будешь благодарен мне за то, что я помню, но ты боялся до безумия. Я повела тебя специально смотреть фейерверк, а ты принялся так громко плакать, что я чуть не умерла от стыда. Все другие дети хлопали в ладоши и взвизгивали от радости. Правда, они были старше. А тебе было немногим больше года, и ты еще ходил в платьице.

Скарлетт уставилась на миссис Батлер, потом на Ретта. Не может быть! Не может же Ретт быть старше ее матери. Ведь мама… это же ее мама. Скарлетт всегда считала, что мама у нее была старенькая, давно забывшая о сильных чувствах. Разве может Ретт быть старше мамы? И как может она, Скарлетт, так отчаянно его любить, если он такой старый?

Тут Ретт нанес ей новый удар. Он положил салфетку на стол, поднялся, подошел к Скарлетт и поцеловал ее в голову, затем подошел к руке матери и поцеловал ее.

– Я поехал, мама, – сказал он.

«Ох, Ретт, нет, не уезжай!» – хотелось крикнуть Скарлетт. Но она была настолько потрясена, что слова не могла вымолвить, хотя бы спросить, куда он едет.

– Жаль, что ты уезжаешь в такую темноту и в дождь, Ретт, – сказала его мать. – Да и Скарлетт тут. У тебя же едва было время поздороваться с ней.

– Дождь перестал, и на дворе полная луна, – сказал Ретт. – Я не хочу упустить возможность проехать по реке вместе с приливом, а времени у меня в обрез – скоро наступит отлив. Скарлетт понимает, что за рабочими нужен надзор, особенно когда уезжаешь и оставляешь их одних, – она ведь женщина деловая. Верно, моя кошечка?

Он посмотрел на нее – в глазах его огоньками отражалось пламя свечей. И вышел в холл.

Скарлетт стремительно отодвинула стул, так что он чуть не опрокинулся. И, не сказав ни слова миссис Батлер, помчалась за Реттом.

Он стоял в холле, застегивая пальто, со шляпой в руке.

– Ретт, Ретт, подождите! – воскликнула Скарлетт. Не обращая внимания на выражение его лица, когда он повернулся к ней, она продолжала: – Все было так славно за ужином. Почему же вы уезжаете?

Ретт шагнул мимо нее и захлопнул дверь из вестибюля в коридор. Замок гулко щелкнул – теперь они были отгорожены от остальной части дома.

– Не устраивайте сцены, Скарлетт. На меня это не действует. – И, словно заглянув ей под чепец, протянул: – И не рассчитывайте делить со мной постель, Скарлетт.

Он открыл дверь на улицу. И прежде чем она успела вымолвить хоть слово – ушел. Дверь медленно закрылась за ним.

Скарлетт топнула ногой. Но это не могло разрядить ее злости и разочарования. Ну почему он такой мерзкий? Лицо ее исказилось – наполовину от злости, наполовину от невольного смеха: Ретту не откажешь в уме. Он без труда разгадал, что она затеяла. Значит, надо держаться умнее, только и всего. Придется отказаться от мысли завести сразу ребенка, придумать что-то еще. Сдвинув брови, она вернулась к матери Ретта.

– Не надо, душенька, не расстраивайтесь, – сказала Элеонора Батлер, – с ним все будет в порядке. Ретт знает реку как свою ладонь. – Она стояла у камина, решив не выходить в холл, чтобы не мешать Ретту проститься с женой. – Пойдемте в библиотеку – там уютно, да и слугам дадим убрать со стола.

Скарлетт уселась в кресло с высокой спинкой, чтобы не дуло.

– Нет, – отказалась она, – не надо пледа на колени, все прекрасно, спасибо. А вас, мисс Элеонора, дайте я укрою, – сказала она, беря кашемировую шаль. – Садитесь и расслабьтесь.

Она чуть не силой заставила миссис Батлер сесть поудобнее.

– Какая же вы милая, Скарлетт, совсем как ваша чудесная матушка. Я помню, какая она всегда была внимательная и такие прекрасные манеры. Все девушки семейства Робийяр умели себя вести, но Эллин была особенная…

Скарлетт прикрыла глаза, и ей показалось, что в воздухе возник слабый аромат лимонной вербены. Все будет хорошо. Мисс Элеонора любит ее, она заставит Ретта вернуться домой, и все они заживут счастливо во веки веков.

Скарлетт задремала в глубоком мягком кресле, убаюканная воспоминаниями о более спокойных временах. Когда в вестибюле за дверью возник шум, она вздрогнула и вернулась к реальности. Какое-то время она не знала, где она и как она сюда попала; с трудом продрав глаза, она заморгала, глядя на стоявшего в дверях мужчину. Ретт? Нет, это не мог быть Ретт, разве что он сбрил усы.

Крупный мужчина, который был вовсе не Ретт, покачиваясь, перешагнул порог.

– Я пришел повидать мою сестренку, – сказал он, с трудом выговаривая слова.

Маргарет Батлер бросилась к Элеоноре.

– Я пыталась остановить его, – воскликнула она, – но он сегодня в таком состоянии… ничего не желает слушать, мисс Элеонора.

Миссис Батлер поднялась с кресла.

– Тихо, Маргарет, – ровным тоном произнесла она. – Росс, я жду, когда ты поздороваешься со мной.

Голос ее звучал необычно громко, она отчеканивала каждое слово.

Теперь у Скарлетт все стало на свои места. Значит, это брат Ретта. И к тому же пьяный. Ну, она и раньше видела пьяных, это ей не внове. Она встала и улыбнулась Россу всеми своими ямочками.

– Ну, скажу я вам, мисс Элеонора, надо же, чтобы так везло женщине: двое сыновей, и один красивее другого! Ретт никогда не говорил мне, что у него такой интересный брат!

Росс, пошатываясь, шагнул к ней. Глаза его прошлись по ее телу и остановились на взбитых кудрях и накрашенном лице. Он скорее осклабился, чем улыбнулся.

– Так это, значит, Скарлетт, – заплетающимся языком произнес он. – Следовало бы мне знать, что Ретт остановит свой выбор именно на такой модной штучке. А ну, Скарлетт, поцелуй по-дружески своего нового брата. Я уверен, ты знаешь, как угодить мужчине.

Его большие руки, словно огромные пауки, проползли вверх по ее рукам и остановились на голых плечах. Раскрытый рот накрыл ее губы, в нос ударило перегаром, она почувствовала, как он языком разжимает ей зубы. Она попыталась его оттолкнуть, но Росс был слишком сильный, слишком крепко он прижимал ее к себе.

Скарлетт слышала голос Элеоноры Батлер, потом голос Маргарет, но что они говорили, не могла разобрать. Она думала лишь о том, как вырваться из этих омерзительных объятий, да о позорных, оскорбительных словах Росса. Ведь он все равно что назвал ее проституткой! Да так себя с ней и повел.

Неожиданно Росс отпустил ее и толкнул назад в кресло.

– Могу поклясться, с моим дорогим старшим братцем ты не такая холодная, – буркнул он.

Маргарет Батлер рыдала на плече у Элеоноры.

– Росс!

Имя просвистело в воздухе, как лезвие ножа. Росс неловко повернулся на голос матери, и маленький столик с треском полетел на пол.

– Росс! – повторила его мать. – Я позвонила, чтобы пришел Маниго. Он поможет тебе добраться до дому и проводит Маргарет. Когда ты протрезвеешь, то письменно извинишься перед женой Ретта и мной. Ты опозорил себя, и Маргарет, и меня, и этот дом будет закрыт для тебя, пока я не оправлюсь от позора, каким ты меня покрыл.

– Мне так неприятно, мисс Элеонора! – рыдая, произнесла Маргарет.

Миссис Батлер положила руки на плечи Маргарет.

– Мне жаль вас, Маргарет, – сказала она. И отстранила ее от себя. – А теперь поезжайте домой. Вам в этом доме, конечно, всегда будут рады.

Старые мудрые глаза Маниго с одного взгляда поняли все, и он увел с собой Росса, который, как ни странно, вовсе не противился. Маргарет заспешила следом за ними.

– Мне так неприятно, – снова и снова повторяла она, пока большая входная дверь не захлопнулась, заглушив ее голос.

– Милое дитя, – сказала Элеонора, обращаясь к Скарлетт, – у меня нет слов для извинения. Росс пьян, он сам не знал, что говорил. Но это не оправдание.

Скарлетт трясло. От отвращения, от унижения, от злости. Как она могла допустить такое – позволить брату Ретта так оскорбить ее, лапать ее и целовать?! «Да надо было плюнуть ему в морду, выцарапать глаза, расквасить кулаками его мерзкий, вонючий рот. А я этого не сделала, все вытерпела, точно заслужила такое отношение, точно все это правда». Никогда в жизни Скарлетт еще не было так стыдно. Стыдно от слов Росса, стыдно от собственной слабости. Она чувствовала себя опозоренной, вывалянной в грязи и бесконечно униженной. Лучше бы Росс ударил ее или пырнул ножом. Тело пережило бы ушиб или рану. А вот гордость ее никогда не оправится после нанесенного удара.

Элеонора склонилась над Скарлетт, попыталась обнять ее, но Скарлетт съежилась, отстраняясь.

– Оставьте меня в покое! – хотелось ей громко крикнуть, но слова вырвались стоном.

– Не оставлю, – сказала миссис Батлер, – пока вы не выслушаете меня. Вы должны понять, Скарлетт, должны меня выслушать. Вы же многого не знаете. Вы меня слушаете?

Она придвинула стул и села на расстоянии нескольких футов от Скарлетт.

– Нет! Уйдите.

Скарлетт зажала уши руками.

– Я не уйду, – сказала Элеонора. – И буду говорить с вами – буду повторять снова и снова, если понадобится – тысячу раз, пока вы меня не выслушаете.

Она говорила и говорила, мягко, но настойчиво, поглаживая Скарлетт по голове, успокаивая, своей добротой и любовью стараясь пробиться к Скарлетт, заставить ее слушать.

– Поступку Росса нет оправдания, – говорила она, – и я не прошу вас простить его. Я же, Скарлетт, простить его должна. Он мой сын, и я знаю, какая в нем сидит боль, она и побудила его так себя вести. Он не стремился обидеть вас, моя дорогая. Он через вас метил в Ретта, – понимаете, он же знает, что Ретт намного сильнее его, что он ни в чем никогда не сравнится с Реттом. Ретт протягивает руку и берет то, что хочет, все выходит так, как он пожелает, он добивается своего. А бедняга Росс во всем терпит неудачу. Маргарет рассказала мне по секрету, что, когда Росс пришел сегодня на работу, ему сказали, что он уволен. Из-за того, что он пьет. Он всегда выпивал – мужчины всегда выпивают, – но не так, как сейчас, а это началось, когда Ретт год назад вернулся в Чарльстон. Росс старался сделать плантацию прибыльной, он трудился на ней не покладая рук с тех пор, как вернулся с войны, но что-то все время не ладилось, и он ни разу не получил хорошего урожая риса. Почти все, что он продавал, уходило на налоги. Поэтому когда Ретт предложил выкупить у него плантацию, Росс вынужден был ее уступить. В любом случае она должна была бы принадлежать Ретту, если бы он и его отец… но это уже другая история. Росс получил место кассира в банке, но мне кажется, он считал вульгарным иметь дело с деньгами. В былые времена джентльмены всегда только подписывали счета или просто давали слово, что заплатят, а всем остальным занимались их управляющие. Словом, Росс просчитывался, отчеты у него никогда не сходились, а однажды он очень сильно просчитался и потерял место. Более того: банк заявил, что востребует с него по закону всю сумму, которую он по ошибке выплатил. Ретт все уладил. Это было для Росса как удар кинжалом в сердце. Тогда он начал сильно пить, и вот теперь его выгнали уже и с другого места. Вдобавок ко всему какой-то дурак – или мерзавец – проговорился, что это Ретт устроил его в первый раз на работу. Росс пришел домой и так напился, что едва мог идти. Злобно напился. Я больше люблю Ретта, да простит мне Господь, и всегда любила. Он был моим первенцем, и я отдала свое сердце в его крошечные ручонки, как только мне принесли его. Я люблю и Росса, и Розмари, но не так, как Ретта, и боюсь, они это знают. Розмари считает – это потому, что он так долго отсутствовал, а потом появился точно джинн из бутылки и накупил мне все, что ты видишь в этом доме, а ей накупил красивых платьев, о которых она только мечтать могла. Она не помнит, как было до его отъезда. Она ведь была совсем крошка и не знает, что для меня он всегда был на первом месте. Вот Росс, тот знает, он всегда знал, но он был у отца на первом месте, а потому мое отношение к Ретту мало волновало его. Стивен выгнал Ретта, все оставил Россу. Он любил Росса, гордился им. Но Стивен умер – в этом месяце будет уже семь лет. А Ретт снова дома, и его присутствие наполняет радостью мою жизнь, ну а Росс не может этого не видеть.

Голос миссис Батлер звучал хрипло, прерывисто – таких усилий стоило ей раскрыть тайны своей души. Потом он совсем прервался, и она горько заплакала:

– Бедный мой мальчик, мой бедный страдалец Росс.

«Надо мне что-то сказать, – подумала Скарлетт, – утешить ее». Но она не могла. Слишком сильно она сама страдала.

– Мисс Элеонора, не плачьте, – промямлила она. – Не терзайте себя. Прошу вас, мне необходимо кое о чем вас спросить.

Миссис Батлер сделала глубокий вдох, вытерла глаза и придала лицу спокойное выражение:

– О чем же, моя дорогая?

– Мне нужно это знать, – пылко заговорила Скарлетт. – И вы должны сказать мне. По чести, я в самом деле выгляжу так, как он сказал?

Ей необходимо было удостовериться в обратном, услышать одобрение этой любящей, пахнущей лимоном дамы.

– Дорогое мое дитя, – сказала Элеонора, – да не имеет ни малейшего значения, как вы выглядите. Ретт любит вас, значит и я люблю вас тоже.

«Пресвятая Богородица! Она же говорит, что я выгляжу как шлюха, но это не имеет значения. Она что, с ума сошла? Конечно, это имеет значение, больше всего на свете имеет. Я же хочу быть дамой, какой мне и положено быть!»

В отчаянии она стиснула руки миссис Батлер, не зная, что причиняет ей мучительную боль.

– Ох, мисс Элеонора, помогите мне! Прошу вас, мне так нужно, чтобы вы мне помогли.

– Конечно, душенька. Скажите, что вы от меня хотите.

Лицо миссис Батлер выражало спокойствие и дружелюбие. Она уже давно научилась скрывать боль.

– Я хочу знать, что́ я делаю не так, почему я не выгляжу леди. А я ведь леди, мисс Элеонора, леди. Вы же знали мою маму и должны знать, что это действительно так.

– Конечно, Скарлетт, вы леди, и я, конечно, это знаю. Внешний вид бывает так обманчив – это несправедливо. Мы этим займемся, и это не будет стоить нам, по сути, никаких усилий. – Миссис Батлер мягко высвободила свои распухшие, ноющие пальцы из рук Скарлетт. – В вас столько жизни, дорогое дитя, вы вобрали в себя всю силу мира, в котором выросли. Здесь, в нашем старом, усталом краю, это несколько сбивает людей с толку. Но терять ваше жизнелюбие нельзя – слишком это ценное качество. Просто мы найдем способ сделать вас менее заметной, более похожей на нас. Тогда вы почувствуете себя уютнее.

«И я тоже», – подумала Элеонора Батлер. Она до последнего вздоха будет защищать женщину, которую, как она считала, любит Ретт, но все будет куда легче, если Скарлетт перестанет краситься и носить дорогие, вызывающие косые взгляды туалеты. Элеонора обрадовалась возможности перекроить Скарлетт на чарльстонский лад.

А Скарлетт с благодарностью проглотила то, как дипломатично миссис Батлер расправилась с ее проблемой. Она была слишком умна, чтобы всецело поверить Элеоноре, – она видела, как мисс Элеонора вела себя с Евлалией и Полин. Но мать Ретта поможет ей, а это было главным, во всяком случае – сейчас.

Глава 14

Чарльстон, сформировавший Элеонору Батлер и побудивший Ретта вернуться после десятилетий жизни спекуляциями, был старым городом, одним из самых старых в Америке. Он сгрудился на узком треугольнике между двумя большими реками, которые сливались в широкую гавань, открывающуюся в Атлантику. Первые поселенцы обосновались тут в 1682 году, и с самого начала здесь установилась атмосфера романтической неспешности и наслаждения существованием, чуждая быстрому темпу жизни и пуританской воздержанности, характерным для колоний Новой Англии. Соленый ветерок шелестел ветвями пальм и глициний, и цветы цвели здесь круглый год. Земля была черная, жирная, без камней, которые могут затупить плуг; воды кишели рыбами, крабами, креветками, черепахами и омарами, леса – дичью. Это был богатый край – живи и наслаждайся.

Корабли со всего земного шара бросали якорь в гавани, ожидая загрузки рисом, который выращивали на обширных чарльстонских плантациях вдоль рек, а сюда корабли привозили дорогие товары со всего света, которые могли доставить удовольствие и украсить жизнь небольшого населения города. Это был самый богатый город в Америке.

Чарльстону повезло: он стал городом уже в век Просвещения и теперь использовал свое богатство для приумножения красоты и познаний. Климат и природа побуждали его пользоваться своим богатством и для удовольствий. В каждом доме был повар и бальный зал, каждая дама ходила во французской парче и носила индийский жемчуг. Тут были ученые общества, музыкальные и танцевальные общества, школы для изучения разных наук и школы фехтования. Здесь интеллигентность в сочетании с гедонизмом создавали культуру необыкновенно рафинированную, где проявление чрезмерной роскоши сдерживалось диктатом разума и образования. Чарльстонцы красили свои дома во все цвета радуги и окружали их затененными верандами, по которым морской ветерок разносил запах роз. В каждом доме имелась комната, где стояли глобус и телескоп, а стены были уставлены книгами на многих языках. В середине дня чарльстонцы садились за обед из шести блюд – каждое подавалось на мягко поблескивающем старом серебре. Сдабривалось застолье беседой, приправлялось остроумием.

Таким был тот мир, который Скарлетт О’Хара, в прошлом красотка сельского графства в Северной Джорджии, где еще столько красной необработанной земли, собиралась покорить, имея на вооружении лишь свою энергию, упорство и отчаянную необходимость достичь цели. Время для этого было самое неудачное.

Чарльстонцы уже свыше столетия славились своим гостеприимством. Им нередко случалось принимать по сотне гостей, добрую половину которых хозяин и хозяйка знали лишь по рекомендательным письмам. Готовясь к Неделе скачек – вершине светского сезона в городе, владельцы лошадей из Англии, Франции, Ирландии и Испании привозили своих питомцев за несколько месяцев до события, чтобы они попривыкли к климату и воде. Останавливались эти господа в домах чарльстонцев, с которыми им предстояло состязаться; их лошади стояли в конюшнях рядом с лошадьми хозяина, против которых они будут бежать. Это был город, открытый нараспашку, с распахнутой душой.

Так было до Гражданской войны. Первые выстрелы в ту войну были сделаны по форту Самтер в Чарльстонской гавани. Для большей части света Чарльстон олицетворял собою таинственный и сказочный, затянутый мхом и пахнущий магнолией Юг. Так же воспринимали свой город и чарльстонцы.

Так же воспринимали его и на Севере. «Гордый и спесивый Чарльстон», – без конца повторялось в нью-йоркских и бостонских газетах. Военные чины Союза были полны решимости уничтожить цветущий пастельный старый город. Для начала был заблокирован вход в гавань; затем с близлежащих островов начался обстрел узких улиц и домов города, который находился в осаде почти шестьсот дней; под конец явилась армия Шермана с факелами и принялась жечь дома плантаторов вдоль рек. Когда войска Союза вошли в завоеванный город, их встретили руины. Сорняки росли на улицах и глушили сады, где стояли дома без стекол, с проломанными, продырявленными снарядами крышами. Их встретили жители, ставшие как раз такими, какими их описывали северяне, – гордыми и спесивыми.

Чужих в Чарльстоне больше не привечали.

Люди, как могли, чинили крыши и окна и запирали двери. В своем кругу они восстановили привычку к веселью. Они собирались и танцевали в разграбленных гостиных, поднимая тосты за Юг водой, которую пили из побитых и склеенных чашек. «Голодные вечеринки», – называли они свои сборища и смеялись. Времена, когда они пили французское шампанское из хрустальных бокалов, возможно, и прошли, но они по-прежнему оставались чарльстонцами. Они потеряли свои владения, но за их плечами было почти два века общей традиции и стиля жизни. Этого у них никто не отнимет. Война окончилась, но они не разгромлены. Янки никогда не смогут их разгромить, что бы они ни вытворяли. Этому не бывать, если чарльстонцы будут держаться вместе. И никого не пускать в свой тесный круг.

Военная оккупация и бесчинства периода Реконструкции были для них тяжким испытанием, но они держались стойко. Один за другим штаты Конфедерации входили в Союз, и население штатов вновь получало свое правительство. Но не Южная Каролина. И тем более не Чарльстон. Со времени окончания войны прошло более девяти лет, а вооруженные солдаты все еще патрулировали старые улицы и сохранялся комендантский час. Непрестанно меняющиеся установления регулировали всю жизнь – от цены на бумагу до разрешений на свадьбы и похороны. Внешне Чарльстон становился все более и более обветшалым, но тем сильнее была в нем решимость сохранить старый образ жизни. Возродился Котильон холостяков – новое поколение заполняло пробелы, образовавшиеся после резни под Булл-Рэном, у реки Антайтам и под Чанселлорсвиллем. Отработав положенное число часов клерками или рабочими, бывшие владельцы плантаций садились на конку или шли пешком на окраину города, где они отстраивали двухмильный овал для чарльстонских скачек и на пропитанной кровью обгорелой глине разбрасывали вокруг овала семена травы, купленные на вдовьи крохи.

Мало-помалу, дюйм за дюймом и символ за символом, чарльстонцы возвращали основу своего любимого утраченного мира. Но места в нем никому, кто к этому миру не принадлежал, не было.

Глава 15

Пэнси не могла скрыть изумления, слушая приказания Скарлетт, когда расшнуровывала ей корсет в их первую ночь в доме Батлеров.

– Возьми мой зеленый выходной костюм, который я надевала сегодня утром, и хорошенько вычисти. Затем сними с него всю отделку, включая золотые пуговицы, и нашей вместо них простые черные.

– А где мне найти простые черные пуговицы, мисс Скарлетт?

– Не докучай мне глупыми вопросами. Спроси у горничной миссис Батлер – как же ее зовут? Селия. И разбуди меня завтра в пять.

– В пять часов?

– Ты что, глухая? Ты же слышала меня. А теперь сгинь. Я хочу, чтобы этот зеленый костюм был готов, когда я встану.

Скарлетт с наслаждением опустилась на перовой матрас и пуховые подушки на большой кровати. День получился слишком уж наполненный событиями, слишком волнующий. Встреча с мисс Элеонорой, затем поход по магазинам, затем это дурацкое заседание по поводу приюта для сирот конфедератов, затем появление Ретта как из-под земли с серебряным чайным сервизом… Она протянула руку – рядом было пусто. Ей хотелось, чтобы он был с ней, но, может быть, лучше выждать несколько дней, пока Чарльстон действительно не примет ее. Этот несчастный Росс! Не станет она думать о нем или о том, как омерзительно он вел себя, какие гадости ей наговорил. Мисс Элеонора отказала ему от дома, так что больше встречаться с ним ей не придется, она надеется, никогда. А сейчас надо подумать о чем-нибудь другом. Она будет думать о мисс Элеоноре, которая любит ее и поможет ей вернуть Ретта, даже если сама не будет знать, что она это делает.

По словам мисс Элеоноры, рынок – то место, где всех можно встретить и услышать все новости. Значит, на рынок она и отправится – завтра. Скарлетт было бы куда приятнее, если б не надо было идти так рано – в шесть часов утра. Но раз надо, значит надо. «Одно должна сказать про Чарльстон, – подумала она, засыпая, – очень деловой город, и мне это нравится». Она даже не успела хорошенько зевнуть, как уже спала.

Рынок был идеальным местом для того, чтобы Скарлетт могла начать жизнь в качестве чарльстонской дамы. Он был внешним, видимым проявлением сути Чарльстона. С самого зарождения города именно здесь чарльстонцы покупали еду. Хозяйка дома – или в редких случаях хозяин – выбирала продукты и платила за них, а горничная или кучер укладывали их в корзинку, которую несли на руке. До войны продукты продавали рабы, привозившие их с хозяйских плантаций. Многие торговцы стояли на тех же местах, где торговали раньше, только теперь они были людьми свободными, а корзинки носили слуги, которым платили за это жалованье; как и торговцы, это были те же люди, и носили они те же корзинки, что и раньше. Для Чарльстона важно было сохранять прежний образ жизни.

Традиции составляли основу общества, были первородным правом чарльстонцев, их бесценным наследием, которое никакой «саквояжник» или солдат не мог у них отнять. И проявлением этого был рынок. Кто угодно мог там покупать – это ведь общественная собственность. Но люди пришлые тщетно пытались бы что-либо там купить. Как-то так получалось, что они не могли поймать взгляд женщины, продававшей овощи, или мужчины, продававшего крабов. Черные не менее гордились своей принадлежностью к Чарльстону, чем белые. А когда чужак уходил ни с чем, весь рынок гудел от хохота. Рынок – он для чарльстонцев, и только.

Скарлетт приподняла плечи, чтобы воротник выше закрыл шею. Несмотря на все ее старания, холодный палец ветра залезал за шиворот, и ее трясло. В глазах у нее было словно полно угольков, а сапожки, казалось, были подбиты свинцом. Интересно, сколько же миль занимают пять городских кварталов? Она ничего не видела. В призрачно-сером предрассветном свете фонари были лишь кругами более яркого тумана в тумане.

Как может мисс Элеонора быть такой препротивно веселой? Болтает так, будто вовсе и не холодно, и не темно, как в преисподней. Где-то впереди – далеко впереди – был свет. Скарлетт, спотыкаясь, шла к нему. Хоть бы этот несчастный ветер перестал дуть. Что это? Что доносит ветер? Она принюхалась. Конечно! Конечно, запах кофе. Может, она все-таки выживет. И она зашагала рядом с миссис Батлер энергичнее, быстрее.

Рынок был как базар – оазис света и тепла, красок и жизни в бесформенном сером тумане. На кирпичных столбах, поддерживающих высокие широкие арки, что ведут на близлежащие улицы, горели факелы, освещая пестрые фартуки и головные платки улыбчивых черных женщин и высвечивая их товар, выставленный в корзинах всех размеров и форм на длинных деревянных, крашенных зеленой краской столах. Народу было полно – большинство переходили от стола к столу, переговариваясь с другими покупателями или с продавцами, вызывающе, со смехом торгуясь, что явно доставляло всем удовольствие.

– Сначала кофе, Скарлетт?

– О да, пожалуйста.

Элеонора повела ее к стоявшей неподалеку группе женщин. Руками в перчатках они держали жестяные кружки, от которых шел пар, и, болтая и смеясь, не обращая внимания на стоявший вокруг шум, потягивали из них.

– Доброе утро, Элеонора… Как поживаете, Элеонора? Подвиньтесь, Милдред, дайте Элеоноре пройти… О Элеонора, вы слышали, у Керрисона распродажа настоящих шерстяных чулок? Оповещение в газете появится только завтра. Не хотите пойти туда с Элис и со мной? Мы собираемся сегодня после обеда… О, Элеонора, а мы как раз говорили про дочь Лавинии. Она вчера потеряла ребенка. И слегла от горя. Как вы думаете, ваша повариха не могла бы приготовить этого своего замечательного винного желе? Никто не делает его так, как она. У Мэри есть бутылка кларета, а я дам сахара…

– Доброго утречка, миссис Батлер, я видела, что вы идете, кофе ваш уже готов.

– И еще кружку для моей невестки, пожалуйста, Сьюки. Дамы, разрешите вас познакомить с женой Ретта – Скарлетт.

Все перестали болтать, и все повернули голову и посмотрели на Скарлетт.

Она улыбнулась и слегка наклонила голову. Она не без страха смотрела на дам: ей казалось, что слова Росса уже обошли весь город. «Не следовало мне сюда идти, это же невыносимо». Она стиснула зубы, и невидимая тяжесть опустилась ей на плечи. Она приготовилась к самому худшему, и к ней мигом вернулась старая враждебность к этой претенциозной чарльстонской аристократии.

Тем не менее она с улыбкой раскланивалась с каждой дамой, по мере того как Элеонора представляла ее…

– Да, мне очень нравится Чарльстон… Да, мэм, я – племянница Полин Смит… Нет, мэм, я еще не видела картинной галереи – я ведь только позавчера вечером приехала… Да, мэм, рынок – это на редкость увлекательно… Из Атланты – точнее, собственно, из графства Клейтон: у моих родных там хлопковая плантация… О да, мэм, погода – настоящий подарок: зима, а такие теплые дни… Нет, мэм, не думаю, чтобы я встречалась с вашим племянником, когда он был в Валдосте: это все-таки далеко от Атланты… Да, мэм, я люблю играть в вист… Ох, премного благодарна, я положительно умирала – так хотелось глотнуть кофе…

И она пригнула лицо к кружке: дело сделано. «У мисс Элеоноры не больше ума, чем у павы, – возмущенно подумала она. – Ну как могла она бросить меня вот так, в самую гущу? Она, видно, думает, что память у меня как у слона. Столько разных имен – и все перемешаны. Да и они тоже смотрят на меня, точно я слониха или какой-нибудь зверь из зоологического сада. Они знают, что сказал Росс, – уверена, что знают. Мисс Элеонору могли провести их улыбочки, но не меня. Свора старых кошек!» Она стиснула зубами край кружки.

Не выкажет она своих чувств – пусть даже ослепнет от непролитых слез. Но щеки ее так и пылали.

Когда она допила кофе, миссис Батлер взяла ее кружку и протянула хлопотливой торговке вместе со своей.

– Придется вам давать мне сдачу, Сьюки, – сказала она и дала пятидолларовый банкнот.

Размеренными движениями Сьюки окунула кружки в ведро с коричневатой водой, поболтала ими, вынула и поставила на столик у своего локтя; затем вытерла руку о передник, взяла банкнот, опустила в пристегнутую к поясу потрескавшуюся кожаную сумку и, не глядя, достала оттуда долларовую бумажку:

– Вот, миссис Батлер, надеюсь, получили удовольствие.

Скарлетт была потрясена. Два доллара за кружку кофе! Да за два доллара можно купить превосходную пару ботинок на Королевской улице.

– Я всегда получаю удовольствие от вашего кофе, Сьюки, хоть и вынуждена обходиться без еды, чтоб еще и за нее не платить. Неужели вам никогда не стыдно так обирать людей?

Белоснежные зубы Сьюки сверкнули на фоне шоколадной кожи.

– Нет, мэм, уж это наверняка, что нет! – сказала она, хрипло хохотнув. – Могу поклясться на Праведной книге – ничего такого во сне не вижу.

Те, кто пил у нее кофе, рассмеялись. Каждая из дам не раз вела подобные разговоры со Сьюки.

Элеонора Батлер огляделась и наконец обнаружила Селию с корзинкой.

– Пошли, душенька, – сказала она Скарлетт, – у нас сегодня много покупок. Надо успеть, пока все не расхватали.

Скарлетт проследовала за миссис Батлер в конец рынка, где на столах стояли оцинкованные лохани с остро пахнущей морской живностью. Скарлетт сморщила нос и пренебрежительно оглядела лохани. Ей казалось, что она хорошо разбирается в рыбе. Уродливой, костлявой, усатой зубатки полно было в реке, протекавшей неподалеку от Тары. Им приходилось есть ее, когда не было ничего другого. И как это люди покупают таких мерзких тварей, было выше ее понимания, но множество дам, сняв перчатку, голой рукой вылавливали рыбу из лоханей. Черт побери! Мисс Элеонора сейчас станет представлять ее каждой из них. И Скарлетт приготовилась улыбаться.

Маленькая седая дама вытащила большущую серебристую рыбину из стоявшей перед ней лохани.

– Я буду рада познакомиться с ней, Элеонора. Как вам эта плоская рыба? Я собиралась купить совсем другую, но той, что мне хочется, еще не привезли, а я не могу дожидаться. Не понимаю, почему рыбаки не могут приплыть вовремя, и, пожалуйста, не говорите мне, что нет ветра и у них не надуты паруса. У меня сегодня утром чуть шляпу с головы не сорвало.

– Я лично предпочитаю плоскую рыбу, Минни: она вкуснее с соусом. Разрешите представить вам жену Ретта – Скарлетт… Это миссис Уэнтуорс, Скарлетт.

– Здравствуйте, Скарлетт. Скажите, как вам эта рыбина?

Рыбина казалась Скарлетт омерзительной, но она прошептала:

– Я всегда была неравнодушна к таким рыбам.

Она надеялась, что не все друзья мисс Элеоноры станут спрашивать ее мнение. Она ведь ничего не понимала в этих рыбах, а тем более – хорошие они или плохие.

За последующие полчаса Скарлетт познакомилась более чем с двадцатью дамами и с десятком сортов рыбы. Она получила неплохое образование по части морской живности. Покупая крабов, миссис Батлер обошла пять разных продавцов, пока не набрала восемь штук.

– Я, наверное, кажусь вам ужасной придирой, – сказала она, наконец удовлетворившись, – но суп не будет таким, как надо, если варить его из крабов-самцов. Понимаете, икра придает ему особый аромат. В это время года крабов-самок найти труднее, но, мне кажется, стоит потрудиться.

Скарлетт было совершенно безразлично, какого пола крабы. Она с ужасом смотрела на то, как они копошатся в лоханях, вытягивают свои клешни, шуршат, взбираясь друг на друга, стараясь подняться по стенкам лохани, чтобы из нее выбраться. А сейчас Скарлетт слышала, как они шебуршат в корзинке у Селии, пытаясь прорвать бумажный пакет.

Еще хуже были креветки, хоть они и не были живые. Вместо глаз у них такие жуткие черные бусинки на ножке, и усы такие же длинные, как и щупальца, и такие острые брюшки. Скарлетт не могла поверить, что она когда-либо ела нечто подобное, а уж о том, чтобы такое могло ей нравиться, – и речи нет.

Вот омары не вызвали у нее отвращения – просто грязные камни, и все. Но когда миссис Батлер взяла со стола кривой нож и вскрыла одного омара, Скарлетт почувствовала, что ее сейчас вырвет. Точно харкотина, плавающая в грязной воде, подумала она.

После морской живности мясо было по крайней мере чем-то знакомым, хотя от мух, роившихся вокруг пропитанных кровью газет, на которых оно лежало, Скарлетт стало мутить. Она тем не менее заставила себя улыбнуться черному мальчугану, отгонявшему мух большим сердцевидным опахалом, сплетенным из сухой соломки. А к тому времени, когда они добрались до рядов, где лежали птицы со свернутыми шеями, Скарлетт уже настолько овладела собой, что даже предложила:

– Надо бы отделать шляпу перышками.

– Какими перышками, душенька? – спросила миссис Батлер. – Фазаньими? Конечно, можно немножко купить.

Она быстро сторговалась с черной, как тушь, женщиной, продававшей птицу, и под конец купила большую пригоршню перьев всего за пенни.

– Что это, скажите на милость, делает Элеонора? – раздался у локтя Скарлетт чей-то голос.

Она обернулась и увидела обезьянье лицо Салли Брутон.

– Доброе утро, миссис Брутон.

– Доброе утро, Скарлетт. Зачем Элеонора вздумала покупать несъедобные части птицы? Или кто-то изобрел способ варить перья? У меня есть несколько матрасов, которыми я не пользуюсь.

Скарлетт пояснила, зачем ей нужны перья. И почувствовала, что краснеет. Возможно, только «модные штучки» носят в Чарльстоне шляпы с отделкой.

– Отличная идея! – с искренним восторгом воскликнула Салли. – У меня есть старый цилиндр для верховой езды, который можно подновить, приделав к нему кокарду из лент и спустив вниз несколько перьев. Надо только его найти – я так давно им не пользовалась. Вы ездите верхом, Скарлетт?

– Уже много лет не ездила. С тех пор как…

Она попыталась припомнить.

– С тех пор, как началась война. Я знаю. Я тоже. И мне этого ужасно не хватает.

– Чего вам не хватает, Салли? – Миссис Батлер присоединилась к беседе. Она протянула Селии перья. – Свяжи их веревочкой с обоих концов – только смотри не раздави. – И внезапно охнула. – Извините меня, – сказала она со смешком, – я же упущу брутонскую колбасу. Слава богу, я увидела вас, Салли, а то совсем про нее забыла.

И она помчалась куда-то, а следом за ней – Селия.

Салли улыбнулась, видя озадаченное лицо Скарлетт:

– Не волнуйтесь: она не сошла с ума. Лучшая в мире колбаса продается только по субботам. И продают ее рано. Производит ее наш бывший раб-дворецкий. Зовут его Лукуллус. Когда он стал вольным, то взял себе фамилию Брутон. Почти все рабы так поступили – вы обнаружите среди них фамилии всей чарльстонской аристократии. Есть, конечно, и немало Линкольнов. Пойдемте со мной, Скарлетт. Мне надо купить овощей. А Элеонора нас найдет.

Салли остановилась у стола с луком.

– Где же, черт подери, Лайла… Ах, вот ты где. Скарлетт, это крошечное молодое существо – хотите верьте, хотите нет – ведет у меня весь дом и правит, как Иван Грозный. Это миссис Батлер, Лайла, супруга мистера Ретта.

Хорошенькая молодая служанка присела в реверансе.

– Нам надоть много луку, мисс Салли, – сказала она, – чтоб мариновать артишоки, как я делаю.

– Вы слышали, Скарлетт? Она думает, я уже ничего не соображаю. Я же знаю, что нам нужно много лука.

Салли схватила со стола бумажный пакет и принялась кидать туда луковицы. Скарлетт с ужасом наблюдала за ней. И наконец порывисто накрыла горловину пакета рукой:

– Извините, миссис Брутон, но это плохой лук.

– Плохой? Как может быть лук плохим? Он же не гнилой и не проросший.

– Этот лук слишком рано вырыли, – пояснила Скарлетт. – С виду он хороший, но аромата никакого. Я это знаю, потому что сама совершила такую же ошибку. Когда я взяла в свои руки хозяйство, я посадила у нас лук. Как его выращивать, я не знала и потому вырыла луковицы, как только верхушки побурели, – боялась, что они зачахнут и сгниют. Лук был красивый, как на картинке, и я возгордилась, точно пава, потому что все остальные мои посадки плохо прижились. Мы ели лук вареный и тушеный и добавляли во фрикасе, чтобы приглушить вкус белок и енотов. Но в этом луке совсем не было остроты. А потом, когда я стала вскапывать грядку, чтобы еще что-нибудь посадить, мне попалась одна луковица, которую я случайно оставила. Вот это был настоящий лук. Дело в том, что луку нужно время, чтобы набраться соку. Я покажу вам хороший лук.

Скарлетт глазами знатока оглядела корзины на столе, пощупала, понюхала.

– Вот то, что вам нужно, – наконец сказала она.

И вздернула подбородок. «Можете, если хотите, считать меня деревенщиной, – думала она, – но мне ничуть не было стыдно замарать руки работой, когда возникла нужда. Вы, задавалы-чарльстонцы, считаете, что вы – пуп земли. Так нет же!»

– Благодарю вас, – сказала Салли. Глаза у нее были задумчивые. – Я вам очень признательна. Я была несправедлива к вам, Скарлетт. Я не думала, что у такой хорошенькой женщины может быть голова на плечах. А что еще вы сажали? Я бы не прочь узнать и про сельдерей.

Скарлетт внимательно посмотрела на Салли. Увидев по ее лицу, что это действительно ее интересует, она охотно откликнулась на просьбу:

– Сельдерей оказался слишком для меня привередливым. Мне ведь надо было десять ртов кормить. Зато я все знаю про сладкий и обычный картофель, и про морковь, и про репу. Ну и про хлопок тоже.

Расхвасталась она или нет – не важно. Она могла поспорить на что угодно, что ни одна чарльстонская дама никогда не потела, собирая на солнце хлопок!

– Вы, должно быть, совсем заморили себя работой.

В глазах Салли Брутон читалось явное уважение.

– Нам же надо было что-то есть. – Пожатием плеч Скарлетт как бы отбросила прошлое. – Слава богу, это уже позади. – И она улыбнулась. Ей было легко с Салли Брутон. – Зато я стала хорошо разбираться в корнеплодах. Ретт как-то сказал, что он знал много случаев, когда люди отсылали назад вино, но только я одна отослала вино потому, что оно было из моркови. Мы с ним были в самом роскошном ресторане в Новом Орлеане, и какой же там поднялся переполох!

Салли так и покатилась со смеху:

– По-моему, я знаю этот ресторан. Ну-ка, расскажите. Официант тогда переложил салфетку на сгиб руки и с презрением посмотрел на вас?

Скарлетт хихикнула:

– Он уронил салфетку, и она упала прямо на сковородку, на которой готовили десерт.

Салли озорно улыбнулась:

– И загорелась?

Скарлетт кивнула.

– О господи! – Салли залилась смехом. – Я бы много дала, лишь бы быть там.

– О чем это вы тут беседуете? – вмешалась в их разговор Элеонора Батлер. – Я тоже не прочь посмеяться. У Брутона осталось всего два фунта колбасы, и он обещал их Минни Уэнтуорс.

– Попросите Скарлетт рассказать вам, – сказала Салли, все еще посмеиваясь. – Эта ваша родственница, Элеонора, просто чудо, но мне пора. – Она положила руку на корзину с луком, который выбрала для нее Скарлетт. – Я это беру, – сказала она продавщице. – Да, Лина, всю корзину. Ссыпьте лук в бумажный мешок и отдайте его Лайле. Как ваш мальчик, все еще кашляет? – И прежде чем перейти к обсуждению лекарств от коклюша, она повернулась к Скарлетт и, приподняв голову, посмотрела ей в лицо. – Надеюсь, вы будете звать меня Салли, Скарлетт, и навестите меня. Я принимаю в первую среду каждого месяца, во второй половине дня.

Хотя Скарлетт этого и не знала, но она только что поднялась на самую высокую ступень тесно спаянного, четко расслоенного чарльстонского общества. Двери, которые из вежливости только приоткрыли бы для невестки Элеоноры Батлер, широко распахнутся перед протеже Салли Брутон.

Элеонора Батлер охотно приняла советы Скарлетт по поводу того, какой картофель и морковь следует покупать. Затем она купила кукурузной муки, дробленой кукурузы, пшеничной муки и риса. А под конец купила масла, пахтанья, сливок, молока и яиц. Корзинка у Селии была набита с верхом.

– Придется все вынуть и заново уложить, – заволновалась миссис Батлер.

– Я могу что-нибудь понести, – предложила Скарлетт.

Скарлетт не терпелось поскорее уйти, чтобы не пришлось знакомиться еще с какими-нибудь приятельницами миссис Батлер. Они так часто останавливались, что обход зеленных и молочных рядов занял у них больше часа. Скарлетт не возражала против того, чтобы знакомиться с торговками, – ей хотелось хорошенько запомнить их, так как она была уверена, что ей придется иметь с ними дело. Мисс Элеонора слишком мягкая. Скарлетт не сомневалась, что выторгует все дешевле. Торговаться так весело. Как только она освоится, она предложит взять на себя часть закупок. Но только не рыбу. От рыбы ее тошнит.

И вовсе не тошнит, как она обнаружила, когда стала ее есть. Обед был для нее настоящим откровением. Суп из крабов-самок оказался таким бархатисто-вкусным, что она в изумлении раскрыла глаза. Никогда еще она не ела ничего столь тонкого по вкусу и восхитительного – разве что в Новом Орлеане. Ну конечно же! Она теперь вспомнила: многие блюда, которые заказывал тогда Ретт, были приготовлены из той или иной морской живности.

Скарлетт попросила вторую тарелку супа и с наслаждением съела все до последней капли, затем по достоинству оценила и остальные обильные блюда, включая десерт – нечто хрустящее из орехов и фруктов со взбитыми сливками, именуемое, как сказала миссис Батлер, «Гугенотским тортом».

В тот день Скарлетт впервые в жизни страдала от желудочных колик. И не от переедания. А из-за Евлалии и Полин.

– Мы едем навестить Кэррин, – объявила Полин, войдя к Батлерам в дом, – и мы подумали, что Скарлетт захочет с нами поехать. Извините, что мы так ворвались. Я не знала, что вы только что закончили обед.

Она осуждающе поджала губы – нельзя же так долго сидеть за столом. А Евлалия вздохнула от зависти.

Кэррин! Она вовсе не желает видеть Кэррин. Но сказать это она не может: с тетушками случится припадок.

– Я бы очень хотела поехать, тетушки, – воскликнула Скарлетт, – но я, право, не очень хорошо себя чувствую. Я собираюсь положить на голову холодное полотенце и лечь. – Она потупилась. – Вы же знаете, как оно бывает.

Вот! Пусть думают, что у нее женские неприятности. Слишком они благовоспитанные, чтобы задавать вопросы.

Она оказалась права. Тетушки как можно быстрее распростились. Скарлетт проводила их до двери, стараясь так держаться, будто у нее болит живот. Евлалия, целуя Скарлетт на прощание, сочувственно потрепала ее по плечу.

– Устрой себе хороший долгий отдых, – сказала она. Скарлетт покорно кивнула. – А утром в половине десятого приезжай к нам. От нас полчаса ходьбы до церкви Святой Марии – пойдем к мессе.

Скарлетт в ужасе уставилась на тетушек, раскрыв рот. Ей и в голову не приходило, что придется посещать мессу.

В эту минуту ее по-настоящему пронзила такая острая боль, что она согнулась пополам.

Весь остаток дня она промучилась в постели – пришлось расстегнуть корсет и держать на животе бутылку с горячей водой. Желудочные колики – штука неприятная, Скарлетт никогда с этим не сталкивалась и потому испугалась. Но много, много больше пугал ее страх перед Господом.

Эллин О’Хара была истой католичкой, и она постаралась сделать веру частью жизни в Таре. Там читали вечерние молитвы, устраивали молебны, перебирали четки, и Эллин постоянно, хоть и мягко, напоминала дочерям об их христианских обязанностях и долге. Эллин огорчала изолированность плантации, ибо ей не хватало утешения церкви. И она пыталась неназойливо восполнить этот пробел. К двенадцати годам терпеливыми стараниями матери Скарлетт и ее сестры знали назубок нравственные предписания катехизиса.

И сейчас Скарлетт вся внутренне сжалась от сознания своей вины: она ведь уже многие годы не соблюдала религиозных обрядов. Мама, наверное, плачет по этому поводу на небесах. Ну почему мамины сестры непременно должны были жить в Чарльстоне? Никто в Атланте не требовал, чтобы она ходила к мессе.

Миссис Батлер никогда не стала бы ей этим докучать, в худшем случае она могла бы предложить Скарлетт пойти с ней в епископальную церковь. Это было бы не так трудно. У Скарлетт создалось смутное впечатление, что Бог не обращает большого внимания на то, что творится в протестантской церкви. Но стоит ей переступить порог церкви Святой Марии, как Он уже будет знать, что она великая грешница, которая не исповедовалась с… с… она даже не помнит, когда это было в последний раз. Значит, она не сможет причаститься, и все поймут почему. Она представила себе невидимых ангелов-хранителей, о которых Эллин рассказывала ей в детстве. Все эти ангелы, нахмурясь, смотрели на нее – она натянула на голову одеяло. Она не знала, что в ее представлениях о религии полно суеверий и неточностей – совсем как у человека, жившего в каменном веке. Она знала одно: она испугана и несчастна и злится, что попала в столь сложное положение. Что же ей делать?

Ей вспомнилось безмятежное в свете свечей лицо матери, говорившей своему семейству и слугам, что Господь больше всех любит заблудшую овцу, но это было сейчас для Скарлетт небольшим утешением. Она ничего не могла придумать, чтобы не идти к мессе.

Это же несправедливо! К тому же когда как раз все начало хорошо складываться. Миссис Батлер говорила ей, что Салли Брутон устраивает очень интересные партии в вист, и Скарлетт не сомневалась, что получит приглашение.

Глава 16

Конечно, Скарлетт пошла к мессе. К ее удивлению, древний обряд и ответы прихожан священнику во время службы подействовали на нее успокаивающе, словно в этой новой своей жизни она встретила старых друзей. Ей сразу вспомнилась мама, как только губы ее зашептали «Отче наш», и гладкие бусины четок казались такими знакомыми ее пальцам. Эллин, наверно, довольна, видя ее в церкви, на коленях, – Скарлетт была в этом уверена, и от сознания этого ей становилось так хорошо.

Раз уж этого было не избежать, она исповедалась и съездила к Кэррин. И сам монастырь, да и сестра оказались для Скарлетт двойным сюрпризом. Скарлетт всегда представляла себе монастырь в виде этаких крепостей с запертыми воротами, где монахини с утра до вечера скребут каменные полы. В Чарльстоне сестры Божьей благодати жили в великолепном кирпичном особняке, а школа у них размещалась в прелестном бальном зале.

Кэррин была счастлива в своем призвании – она так и светилась и совсем не походила на тихую замкнутую девушку, какую помнила Скарлетт, – ну будто это другой человек. А на человека чужого разве можно злиться? Особенно если этот человек выглядит старше тебя и вовсе не кажется твоей младшей сестрой. К тому же Кэррин, или сестра Мария-Джозефина, была необычайно рада встрече. Скарлетт почувствовала, что оттаивает, видя такую любовь и восхищение. Будь Сьюлин хоть наполовину такая милая, подумала Скарлетт, она не чувствовала бы себя в изоляции в Таре. А этот визит к Кэррин доставил Скарлетт истинное удовольствие, как и чай, который они пили в дивном монастырском саду, хотя Кэррин и говорила без конца про своих девочек из того класса, где она преподавала арифметику, так что Скарлетт чуть не заснула.

Воскресная месса и последовавший за нею завтрак в доме тетушек, а потом чай с Кэррин во вторник были приятными тихими часами в хлопотной жизни Скарлетт.

А жизнь у нее была очень хлопотная.

На неделе, последовавшей за посещением рынка, где Скарлетт поучала Салли Брутон выбирать лук, вихрь визитных карточек обрушился на дом Элеоноры Батлер. Элеонора была признательна за это Салли, – во всяком случае, она считала, что должна быть признательна. Но, зная хорошо Чарльстон, она побаивалась за Скарлетт. Даже в спартанских условиях послевоенной жизни светское общество было зыбучими песками со своими неписаными законами поведения, поистине византийским лабиринтом сверхсложных тонкостей, в ловушку которых легко мог попасть человек неосторожный или непосвященный.

Элеонора попыталась наставить Скарлетт.

– Вам вовсе не обязательно отдавать визиты всем этим людям, которые оставили карточки, душенька, – сказала она. – Достаточно оставить свою карточку с загнутым уголком. Это означает: вы благодарите за нанесенный визит, изъявляете желание познакомиться и в то же время даете понять, что заходили вовсе не для того, чтобы увидеться.

– А-а, вот, значит, почему столько карточек было с загнутыми уголками? Я-то думала, что они просто старые и потрепанные. Ну так я навещу их всех. Я рада, что все хотят стать моими друзьями, – я тоже этого хочу.

Элеонора промолчала. Карточки были действительно в большинстве своем «старые и потрепанные». Никто не мог позволить себе новых – почти никто. А те, кто мог, не стали бы заказывать новые, чтобы не смущать тех, кто не мог. Теперь стало уже привычкой оставлять карточки на подносе в холле, у входа, а потом незаметно их забирать. Элеонора решила, что сейчас она не станет забивать голову Скарлетт дополнительной информацией. Милое дитя показало ей коробку с сотней только что отпечатанных белых карточек, которые она привезла из Атланты. Карточки были совсем новенькие, даже переложенные папиросной бумагой. Их хватит надолго. Она увидела, как Скарлетт весело и решительно отправилась с визитами, и почувствовала то же, что и в тот момент, когда услышала победный клич Ретта (которому было тогда три года), раздавшийся с верхней ветки гигантского дуба.

Опасения Элеоноры Батлер оказались излишними. Салли Брутон выразилась предельно ясно: «Эта молодая особа почти необразованна, и вкус у нее как у готтентота. Но она крепкая и сильная, и она сумела выжить. Такого рода люди нужны нам на Юге, да даже в Чарльстоне. Быть может, особенно в Чарльстоне. Я поддерживаю ее и рассчитываю, что все мои друзья ее приветят».

И вскоре Скарлетт завертелась в кипучей деятельности. День начинался с того, что она час, а то и больше проводила на рынке, за этим следовал обильный завтрак дома – включавший обычно брутонскую колбасу, – и к десяти часам, переодевшись, она уже выходила из дому вместе с Пэнси, которая семенила за ней с ящичком ее карточек и порцией сахара: во времена нормирования продуктов это требовалось от всех гостей. До обеда Скарлетт успевала сделать пять визитов. А во второй половине дня она наносила визиты дамам, у которых был «день открытых дверей», или играла в вист, или отправлялась с новыми приятельницами за покупками на Королевскую улицу, или принимала с мисс Элеонорой визитеров.

Скарлетт обожала что-то делать. А еще больше обожала, когда ей уделяли внимание. Больше же всего ей нравилось слышать имя Ретта у всех на устах. Несколько пожилых женщин, правда, открыто критиковали его. Они неодобрительно относились к нему, когда он был молод, и с тех пор не изменили своего мнения. Но большинство простили ему ранние грехи. Он ведь стал старше, остепенился. И так предан своей матушке. Пожилые дамы, потерявшие сыновей и внуков на войне, вполне могли понять, почему Элеонора Батлер светится счастьем.

А женщины помоложе смотрели на Скарлетт с плохо скрытой завистью. Они с наслаждением пересказывали друг другу все факты и слухи о том, что делал Ретт после того, как вдруг уехал из города. Кое-кто говорил, что их мужьям доподлинно известно, что Ретт дает деньги политическому движению, ставящему себе целью свержение правительства «саквояжников» в столице штата. Другие шепотом сообщали друг другу, что он под дулом ружья отбирает назад батлеровские семейные портреты и обстановку. У каждой был рассказ про его похождения во время войны, когда его юркий черный корабль смертоносным призраком прорывал блокаду Союзного флота. Когда они говорили о Ретте, на лице у них появлялось какое-то особенное выражение – смесь любопытства и романтической увлеченности. Ретт был для них не столько человеком, сколько мифом. И он был мужем Скарлетт. Как же можно не завидовать ей?

Скарлетт выглядела лучше всего, когда была занята, и с этой точки зрения все складывалось для нее удачно. Светские визиты были как раз тем, что ей требовалось после одиночества в Атланте, и она быстро забыла свое отчаяние. Должно быть, в Атланте ошибались – только и всего. Не заслуживает она столь жестокого отношения, иначе никто в Чарльстоне не любил бы ее так. А ее любили – в противном случае разве кто-нибудь стал бы ее приглашать?

Мысль эта была необычайно приятна. Скарлетт часто возвращалась к ней. И всякий раз, когда она бывала с визитом, или принимала вместе с миссис Батлер гостей, или посещала ее ближайшую подругу Энн Хэмптон в приюте для сирот конфедератов, или болтала за кофе на рынке, Скарлетт хотелось, чтобы ее видел Ретт. Желание ее было столь велико, что она иной раз даже быстро озиралась, думая, не появился ли он. Ох, если б только он вернулся домой!

Он становился особенно близким ей в тихие часы после ужина, когда она сидела с его матерью в кабинете и увлеченно ее слушала. А та всегда охотно вспоминала, что делал или говорил Ретт, когда был маленький.

Любила Скарлетт слушать и другие рассказы мисс Элеоноры. Иногда они были такие озорные и смешные. Элеонора Батлер, как большинство чарльстонцев ее времени, воспитывалась гувернантками, которых дополняли путешествия. Она была начитанна, но необразованна, говорила вполне прилично на романских языках – правда, с ужасным акцентом, – была знакома с Лондоном, Парижем, Римом, Флоренцией, но знала там лишь исторические достопримечательности и роскошные магазины. Она была продуктом своей эпохи и своего класса. Никогда не ставила под сомнение власть родителей или мужа и, не жалуясь, выполняла свой долг во всем.

Выделялась она среди большинства женщин своего типа неуемным неназойливым чувством юмора. Она получала удовольствие от всего, что дарила ей жизнь, и находила человеческое существование в общем и целом интересным, при этом она была талантливой рассказчицей с репертуаром, включавшим как рассказы о всяких забавных событиях из собственной жизни, так и толки из классической южной сокровищницы пересудов о жизни каждой семьи в округе.

Если бы Скарлетт слышала о Шахерезаде, она бы назвала Элеонору своей Шехерезадой. Она и не догадывалась, что миссис Батлер старалась косвенным путем развить ее ум и душу. Элеонора понимала, что ее любимого сына привлекло в Скарлетт сочетание мужества и одновременно бесстрашия. Понимала она также и то, что в этом браке что-то очень серьезно не заладилось – настолько серьезно, что Ретт не желал больше иметь ничего общего со Скарлетт. Она знала – хотя никто ей этого не говорил, – что Скарлетт преисполнена отчаянной решимости вернуть его, и уже по своим соображениям хотела этого примирения даже больше, чем Скарлетт. Элеонора не была уверена, сумеет ли Скарлетт сделать Ретта счастливым, но всем сердцем верила: родись у них ребенок, их брак уцелеет. Ретт приезжал к ней с Бонни – ей никогда не забыть, какая это была радость. Она полюбила девочку – тем более что видела, как счастлив ее сын. И матери хотелось, чтобы сын снова стал счастлив, а сама она могла радоваться. Она готова была сделать все, что в ее власти, чтобы этого добиться.

Будучи все время чем-то занята, Скарлетт только через месяц поняла, что в Чарльстоне ей скучно. Случилось это у Салли Брутон, в наименее скучном месте города, когда обсуждали моды, что ранее чрезвычайно интересовало Скарлетт. Сначала она с величайшим интересом слушала, как Салли и ее приятельницы упоминают про Париж. Ретт как-то раз привез ей из Парижа шляпку, самый прелестный, самый восхитительный подарок, какой она когда-либо получала. Зеленую – под цвет глаз, сказал он, – с чудесными широкими шелковыми лентами, которые завязывались под подбородком. Скарлетт заставила себя вслушаться в то, что говорила Алисия Сэвидж, – хотя что такая тощая старуха может знать о том, как одеваться. Да и Салли тоже. При таком лице и плоской груди ничто не способно украсить.

– А помните примерки у Уорта? – говорила миссис Сэвидж. – Я думала, я просто упаду – разве можно так долго стоять на помосте.

С полдюжины голосов заговорили сразу, жалуясь на бессердечие парижских портних. Другие возражали, говоря, что можно вытерпеть любые неудобства, лишь бы получить вещи того качества, какое может дать только Париж. Несколько дам завздыхали, вспоминая перчатки, и туфельки, и веера, и духи.

Скарлетт машинально поворачивалась к говорившей, придав лицу заинтересованное выражение. Услышав смех, она тоже смеялась. Но думала она о другом: не осталось ли от обеда того вкусного пирога на ужин… к синему платью не мешает пришить свежий воротничок… Ретт… Она взглянула на часы, которые частично перекрывала головой Салли. Надо пробыть здесь по крайней мере еще десять минут. А Салли заметила ее взгляд. Надо быть осторожнее.

Восемь минут протянулись для Скарлетт как восемь часов.

– Все говорили, мисс Элеонора, только про тряпки. Я думала – с ума сойду, так мне было скучно!

Скарлетт рухнула в кресло напротив миссис Батлер. Одежда утратила для нее всю свою привлекательность после того, как мать Ретта помогла ей заказать у портнихи четыре «расхожих» платья тусклых цветов. Даже бальные платья, которые ей шили, мало интересовали Скарлетт. Да и было их всего два на полуторамесячную череду балов, которые будут давать почти каждый вечер. Эти платья были тоже скучные-скучные по цвету – синее шелковое и бархатное цвета кларета – и скучные по фасону, почти без отделки. И все же даже самый скучный бал – это музыка… и танцы… а Скарлетт так любила танцевать. И Ретт к тому времени вернется с плантации – мисс Элеонора ей обещала. Если бы только не надо было так долго ждать начала сезона. До него осталось целых три невыносимо нудные недели, когда делать будет совсем нечего – сиди и болтай с другими женщинами.

Ох, хоть бы случилось что-то волнующее!

Пожелание Скарлетт осуществилось очень скоро, но совсем не так, как ей бы хотелось. Событие оказалось волнующим, но и страшным.

Все началось со злокозненных толков, обошедших весь город, – люди со смехом рассказывали об этом друг другу. Мэри-Элизабет Питт, сорокалетняя старая дева, утверждала, что, проснувшись ночью, обнаружила у себя в комнате мужчину. «Я видела его яснее ясного, – говорила она, – и лицо у него было завязано платком, как у Джесси Джеймса»[9].

«Более беспочвенных мечтаний в жизни не слыхал, – сказал кто-то недобрый. – Мэри-Элизабет ведь лет на двадцать старше Джесси Джеймса». Газеты как раз печатали серию статей, в которых весьма романтически описывались смелые похождения братьев Джеймс и их команды.

Но на другой день эта история превратилась в нечто весьма неприятное. Алисии Сэвидж было тоже за сорок, но она была уже второй раз замужем, и все знали, что женщина она спокойная и разумная. Она тоже проснулась ночью и при свете луны увидела в своей спальне мужчину, который стоял у ее кровати и смотрел на нее. Он приподнял полог, чтобы падал свет, и таращился на нее – нижнюю часть его лица скрывал повязанный платок. А верхнюю часть затенял козырек кепи.

Он был в форме солдата Союза.

Миссис Сэвидж схватила с ночного столика книгу и швырнула в него. Он выскочил сквозь портьеры на террасу, прежде чем в комнату вбежал ее муж.

Янки! Все вдруг перепугались. Одинокие женщины боялись за себя; женщины с мужьями боялись не столько за себя, сколько за мужей, так как, если кто-то ранит солдата Союза, ему не миновать тюрьмы, а то и виселицы.

Две последующие ночи солдат являлся к женщинам в спальню. Хуже всего было в третью ночь. Теодосию Хардинг разбудил не лунный свет, а прикосновение теплой руки к ее груди. Когда же она открыла глаза, то увидела лишь тьму. Но она слышала прерывистое дыхание, чувствовала чье-то затаившееся присутствие. Она закричала и от страха потеряла сознание. Неизвестно, что произошло дальше. Теодосию отправили к кузинам в Саммервилл. Все говорили, что она была в состоянии, близком к коллапсу. «Почти рехнулась», – добавляли недоброжелатели.

Депутация чарльстонцев отправилась в штаб армии во главе с пожилым юристом Джошуа Энсоном. Они решили ночью патрулировать старую часть города. И если застигнут на месте незваного гостя – сами с ним расправятся.

Комендант дал согласие на патрулирование. Но предупредил, что, если хоть один солдат Союза пострадает, человек или люди, повинные в этом, будут казнены. Он не допустит самосуда или нападения на войска северян под предлогом защиты чарльстонских женщин.

Страхи, среди которых Скарлетт жила долгие годы, вернулись, захлестнув ее приливной волной. В ней укоренилось презрение к оккупационным войскам – как и все в Чарльстоне, она игнорировала солдат, вела себя так, будто их тут и нет, и они уступали ей дорогу, когда она быстрым шагом направлялась с визитом или за покупками. Теперь же она стала бояться каждого синего мундира. Ведь любой из них мог быть ночным пришельцем. Она так и видела, как темная фигура одним прыжком влезает в окно.

Ей снились жуткие сны – то были, собственно, не сны, а воспоминания. Снова и снова она видела того душителя-янки, который явился к ним в Тару, чувствовала запах его немытого тела, видела его грязные волосатые руки, рывшиеся в рабочей корзинке мамы, его красные глаза с неуемной похотью смотрели на нее, а искривленный в оскале рот с выбитыми зубами был полон слюны. Она застрелила его. И рот, и глаза исчезли под хлынувшей кровью, осколками кости и мерзкими, с красными прожилками, кусочками мозга.

Она никогда не забудет раскатистого грохота выстрела, жутких красных фонтанов крови и своего неуемного, испепеляющего триумфа.

Ох, если б у нее был пистолет – она бы защитила себя и мисс Элеонору от янки!

Но в доме не было оружия. Скарлетт обыскала все шкафы и сундуки, гардеробы и комоды, даже полки за книгами в библиотеке. Она была беззащитна, беспомощна. Впервые в жизни она почувствовала себя слабой женщиной, которая не в состоянии, столкнувшись с препятствием, преодолеть его. Это положительно сломало ее. Она попросила Элеонору Батлер дать знать Ретту.

Элеонора не спешила. Да-да, она даст ему знать. Да-да, она расскажет, что говорила Алисия, – про то, каким огромным был незваный гость и каким нездешним светом поблескивали при луне его нечеловеческие черные глаза. Да, она напомнит Ретту, что они со Скарлетт на ночь остаются совсем одни в большом доме, что после ужина все слуги, кроме старика Маниго и маленькой слабой девчушки Пэнси, отправляются по домам. Да, она напишет, что это срочно, и сразу отправит письмо – со следующим же баркасом, который привезет дичь с плантации.

– Но когда же это будет, мисс Элеонора? Надо, чтобы Ретт приехал сейчас! Ведь по этой магнолии, как по лестнице, можно взобраться на открытую террасу, а оттуда – прямо в наши комнаты!

Скарлетт схватила миссис Батлер за плечо и для большей убедительности встряхнула ее.

Элеонора потрепала ее по руке:

– Скоро, душенька, уже скоро должен прийти баркас. У нас с месяц не было уток, а жареная утка – любимое мое блюдо. Ретт это знает. К тому же все будет в порядке. Росс и его друзья будут ходить теперь дозором каждую ночь.

Росс! Внутри у Скарлетт все закричало. Ну что может сделать такой пьяница, как Росс Батлер? Да и вообще кто-либо из чарльстонцев? В большинстве своем это либо старики, либо калеки, либо еще мальчишки. Если бы они хоть чего-то стоили, они не проиграли бы эту дурацкую войну. Почему же сейчас можно верить, что они не спасуют перед янки?

Она упорно пыталась пробить непроницаемый оптимизм Элеоноры Батлер и проиграла.

Некоторое время казалось, что патрулирование возымело должное действие. Никаких сообщений о появлениях ночного гостя не было, и все успокоились. Скарлетт провела свой первый день «открытых дверей», на котором было столько народу, что тетушка Евлалия пожаловалась на нехватку сладких пирогов: нечем-де гостей обносить. Элеонора Батлер порвала письмо, которое написала было Ретту. Люди ходили в церковь, делали покупки, играли в вист, вывешивали вечерние платья, чтобы проветрить, а затем подновить, прежде чем начнется сезон.

Скарлетт вернулась после утренних визитов с пылающими от быстрой ходьбы щеками.

– Где миссис Батлер? – спросила она Маниго.

Узнав в ответ, что миссис Батлер на кухне, Скарлетт бросилась к черному входу в дом.

Элеонора Батлер подняла глаза, удивленная ее столь стремительным появлением.

– Добрые вести, Скарлетт! Я получила сегодня утром письмо от Розмари. Послезавтра она будет дома.

– Дайте ей лучше телеграмму, чтоб не трогалась с места, – резко бросила Скарлетт. Голос ее звучал жестко, твердо. – Вчера ночью янки забрался к Хэрриет Мэдисон. Я только что об этом услышала. – Взгляд ее упал на стол, возле которого стояла миссис Батлер. – Утки? Вы ощипываете уток? Значит, баркас с плантации пришел? И я могу поехать на нем на плантацию, чтоб привезти Ретта?

– Не можете же вы поехать на баркасе одна с четырьмя мужчинами, Скарлетт.

– Я могу взять с собой Пэнси, нравится ей это или нет. Положите мне в пакет немного печенья. А то я проголодалась. Я съем их по дороге.

– Но, Скарлетт…

– Никаких «но», мисс Элеонора. Дайте мне печенья. И я поехала.

«Что я делаю? – подумала Скарлетт: она была близка к панике. – Не следовало мне отправляться к Ретту – он придет в ярость. К тому же и выгляжу я, наверно, ужасно. Плохо уже и то, что я появлюсь, где меня не ждут, но, по крайней мере, могла бы хоть выглядеть поинтереснее. У меня же было все задумано иначе».

А она уже тысячу раз представляла себе, как в следующий раз встретится с Реттом. Иногда ей виделось, что он приедет поздно; она будет уже в ночной рубашке – той, что с завязочками у шеи, и они будут лишь слегка завязаны – и будет расчесывать волосы перед сном. Ретту всегда нравились ее волосы – он говорил, что они точно живые; иногда – в самом начале – он даже расчесывал их, чтобы посмотреть, как от них летят синие искры.

Часто она представляла себе, что вот она сидит за чайным столом и, изящно держа в пальцах серебряные щипцы, опускает в чашку кусочек сахара. Она мило болтает с Салли Брутон, и Ретт видит, что она вполне тут освоилась и самые интересные люди Чарльстона охотно общаются с ней. Он поймает на лету ее руку и поцелует, и она выронит щипцы, но это не имеет значения…

Или же вот она сидит с мисс Элеонорой после ужина – обе сидят в креслах у огня, им так уютно вместе, они сидят так близко, но место Ретта ждет его. Скарлетт только однажды представила себе, что она поедет к Ретту на плантацию, потому что она совсем не знала этого места – знала лишь, что солдаты Шермана сожгли поместье. Мечта ее развивалась красиво: они с мисс Элеонорой приезжают на чудесной зеленой лодке, полулежа на шелковых подушках под пестрыми зонтиками, с корзинами, полными тортов и шампанского. «Пикник», – возвещают они, и Ретт со смехом бежит к ним, раскрыв объятия. Но дальше все растворялось в тумане. Во-первых, Ретт ненавидел пикники. Он говорил: если человек ест, сидя на земле, как животное, а не за столом, как цивилизованное существо, то можно и жить в пещере.

И уж безусловно, Скарлетт никогда не думала, что явится к Ретту вот так, зажатая среди картонок и бочек неизвестно с чем, на шелудивом судне, от которого воняет до небес.

Сейчас, отъехав от города, она больше тревожилась по поводу того, как разозлится Ретт, чем по поводу мародера-янки. «А что, если он просто велит гребцам развернуться и отвезти меня назад?»

Гребцы держали весла в зелено-бурой воде, только чтобы баркас не отклонялся от курса, – невидимый, могучий, медленно накатывавший прилив нес их. Скарлетт нетерпеливо поглядывала на берега широкой реки. Ей казалось, что они совсем не движутся. Никаких изменений: все те же широкие полосы высокой бурой травы, которая медленно колыхалась – ох как медленно! – под влиянием течения; за травяными просторами – густые леса с безжизненно свисающими серыми занавесями испанского мха, а под ними – непроходимые заросли вечнозеленых кустов. Кругом стояла такая тишина! Почему, ради всего святого, не поют птицы? И почему так рано стало темно?

Начался дождь.

Задолго до того, как весла стали неуклонно подгонять баркас к левому берегу, Скарлетт уже промокла до нитки, ее трясло, и она чувствовала себя несчастной – физически и духовно. Удар носа о причал вывел ее из отчаяния. Она подняла глаза и сквозь дождь, стекавший по лицу, увидела фигуру в мокром черном клеенчатом плаще, освещенную факелом. Лица под капюшоном не было видно.

– Бросайте канат. – Ретт нагнулся, протянув руку. – Хорошо доплыли, ребята?

Скарлетт оттолкнулась от ящиков, чтобы встать. Но у нее затекли ноги, и она рухнула назад, увлекая за собой верхний ящик.

– Какого черта? – Ретт поймал канат с петлей, который бросил гребец, и зацепил петлю за причальный столб. – Швырните мне канат с кормы, – приказал он. – Что это за грохот? Вы что, ребята, пьяны?

– Нет, сэр, мистер Ретт, – хором ответили лодочники.

Они впервые раскрыли рот с тех пор, как отчалили из Чарльстона. Один из них указал на двух женщин на корме.

– Боже мой! – вырвалось у Ретта.

Глава 17

– Вам лучше?

Голос Ретта звучал сдержанно.

Скарлетт тупо кивнула. Она сидела на табурете у огня в грубой рабочей рубашке Ретта, завернутая в одеяло, опустив голые ноги в лохань с горячей водой.

– А ты как там, Пэнси?

Горничная Скарлетт сидела на другом табурете, тоже в одеяле, как в коконе, и с ухмылкой объявила, что ей тут очень даже хорошо, вот только сильно она голодная.

Ретт хмыкнул:

– Я тоже. Как только пообсохнете, будем есть.

Скарлетт плотнее закуталась в одеяло. «Слишком уж он хороший – я и раньше видела его таким: сплошная улыбка и теплый, как солнышко. А потом выяснится, что на самом-то деле он был презлющий – прямо кипел от бешенства. Сейчас же он такой, потому что тут Пэнси, – вот он и разыгрывает комедию. А как только она уйдет, он на меня накинется. Может, сказать ему, что она нужна мне… Но для чего? Я ведь уже раздета, и надеть мне нечего, пока все не высохнет, а одному Богу известно, когда это будет, притом что на улице дождь, а внутри сыро. И как только Ретт может жить в таком месте? Это же ужасно!»

Комната, в которой они находились, освещалась лишь огнем из очага. Она была большая, квадратная – футов в двадцать по каждой стене, с земляным полом и облупленными стенами в пятнах. В ней пахло дешевым виски и табачной жвачкой, а также паленым деревом и тканью. Всю мебель составляли грубо сколоченные табуретки и скамьи да несколько оббитых металлических плевательниц. Каминная облицовка большого очага, притолоки у дверей и рамы на окнах, казалось, попали сюда по ошибке. Они были сосновые, с красивой тонкой резьбой и, хорошо протертые маслом, отливали золотистым блеском. В углу была лестница со щербатыми деревянными ступенями и прогнувшимися, ненадежными перилами. Сохнущая одежда Скарлетт и Пэнси закрывала всю их длину. Сквозняк время от времени вздувал белые нижние юбки, так что казалось, это призраки затаились в глубокой тени.

– Почему вы уехали из Чарльстона, Скарлетт?

Они отужинали и отослали Пэнси спать со старой черной женщиной, готовившей Ретту. Скарлетт расправила плечи.

– Ваша матушка не желала тревожить вас в этом вашем раю. – Она брезгливым взглядом окинула комнату. – А я считаю, вы должны знать, что творится. Солдат-янки повадился наведываться по ночам в спальни – к дамам в спальни – и щупать их. Одна девушка ума лишилась, и ее пришлось увезти из города.

Скарлетт пыталась по лицу Ретта понять, как он это встретил, но оно было бесстрастно. Ретт молча смотрел на нее, как бы ожидая, что будет дальше.

– Ну? Неужели вам безразлично, если нас с вашей матушкой убьют в постели или произойдет что-то похуже?

Губы Ретта поползли вниз в иронической усмешке.

– Я правильно расслышал? Да неужели девичья застенчивость напала на женщину, которая проехала в фургоне сквозь всю армию янки, потому что эта армия стояла на ее пути? Послушайте, Скарлетт, вы же всегда отличались правдивостью. Почему все-таки вы проделали такой путь сюда, да еще под дождем? Надеялись застигнуть меня в объятиях какой-нибудь ветреницы? Или это Генри Гамильтон посоветовал вам предпринять нечто подобное, чтобы заставить меня вновь оплачивать ваши счета?

– О чем это вы, черт подери, Ретт Батлер? Какое дядя Генри имеет ко всему этому отношение?

– Какое убедительное неведение! Поздравляю. Но не думаете же вы, что я хоть на секунду поверю, будто ваш проныра-адвокат не оповестил вас, что я перестал посылать деньги в Атланту. Я слишком доброго мнения о Генри Гамильтоне и не считаю его способным на подобное небрежение.

– Перестали посылать деньги? Нет, вы не можете так поступить!

Ноги у Скарлетт стали как ватные. Ретт сказал это несерьезно. Что же с ней будет? Дом на Персиковой улице… тонны угля, которые требуются на его обогрев, слуги, которые убираются, готовят, и стирают, и работают в саду, и ухаживают за лошадьми, и моют карету, – их же всех надо кормить… Все это стоит целое состояние. Как же дядюшка Генри оплачивал счета? Значит, он брал ее деньги! Нет, не может этого быть. Как она старалась выкарабкаться, сколько ходила с пустым желудком, в рваных туфлях, спину у нее ломило, руки были изодраны в кровь работой на полях – лишь бы не умереть с голоду. Она забыла о гордости, выбросила из головы все, чему ее учили, имела дело с подонками, которые недостойны плевка, ловчила и обманывала, работала день и ночь, чтоб были деньги. Не даст она им уплыть, просто не может допустить такое. Это ее деньги. Единственное, что у нее есть.

– Вы не можете отбирать у меня деньги! – выкрикнула она.

Но получился лишь хриплый шепот.

Ретт рассмеялся:

– Я ничего еще у вас не отбирал, моя кошечка. Я только перестал ваши деньги пополнять. Сейчас вы живете в Чарльстоне, в доме, где я за все плачу, – зачем же мне содержать пустой дом в Атланте? Конечно, если вы туда вернетесь, он уже не будет пустым. Тогда я буду считать себя обязанным снова за него платить.

Ретт подошел к камину, чтобы при его свете видеть ее лицо. Задиристая улыбка его исчезла, лоб озабоченно сморщился.

– Вы в самом деле этого не знали? Стойте, Скарлетт, я сейчас принесу вам бренди. У вас такой вид, точно вы сейчас лишитесь чувств.

Ему пришлось взять ее руки в свои, чтобы помочь донести до рта рюмку. Она дрожала, не в силах совладать с собой. Когда рюмка была пуста, Ретт швырнул ее на пол и принялся тереть Скарлетт руки, пока они не согрелись и ее не перестало трясти.

– А теперь скажите мне по правде – солдат действительно врывается в спальни?

– Ретт, вы ведь сказали это несерьезно, верно? Вы не перестали посылать деньги в Атланту?

– Да ну их к черту, эти деньги, Скарлетт, я же задал вам вопрос.

– Пошел ты сам к черту, – сказала она, – я тоже задала тебе вопрос.

– Следовало бы мне знать, что, когда дело касается денег, вы уже ни о чем другом не можете думать. Хорошо, я пошлю определенную сумму Генри. А теперь вы мне ответите?

– Клянетесь?

– Клянусь.

– Завтра?

– Да! Да, черт подери, завтра. А теперь выкладывайте: что это за история про солдата-янки?

Скарлетт издала такой долгий вздох облегчения, что, казалось, он никогда не кончится. Потом набрала воздуха в легкие и рассказала Ретту все, что знала про незваного гостя.

– Вы говорите, Алисия Сэвидж видела, в какой он форме?

– Да, – ответила Скарлетт. И со злорадством добавила: – Ему все равно – старые женщины или молодые. Может, в эту самую минуту он насилует вашу мать.

Большие руки Ретта сжались в кулаки.

– Мне следовало бы удавить вас, Скарлетт. Мир тогда был бы лучше.

Он расспрашивал ее почти целый час, пока не выкачал все, что она слышала.

– Хорошо, – сказал он затем, – мы уедем завтра, как только начнется отлив. – Он подошел к двери и распахнул ее. – Прекрасно, – сказал он, – небо чистое. Переправа будет легкой.

Скарлетт увидела ночное небо за ним. Луна была почти полная. Скарлетт устало поднялась. И тут увидела, что земля затянута туманом с реки. В лунном свете все казалось белым, и на мгновение ей подумалось, что выпал снег. Сгусток тумана закрутился вокруг ног Ретта и рассеялся в комнате. Он закрыл дверь и повернулся. Без лунного света в комнате стало очень темно – потом вспыхнула спичка, осветив снизу подбородок и нос Ретта. Он поднес ее к фитилю лампы, и Скарлетт увидела целиком его лицо. Ее до боли потянуло к нему. А он надел на лампу стекло и высоко поднял ее.

– Пойдемте со мной. Наверху есть спальня, где вы можете устроиться.

Спальня была далеко не такая голая, как комната внизу. На кровати с четырьмя высокими столбами лежали толстый матрас и пышные подушки, а на накрахмаленных льняных простынях – яркое шерстяное одеяло. Скарлетт сбросила с плеч накрывавшее ее одеяло, взобралась по ступенькам на кровать и нырнула между простынями.

Ретт постоял над ней и вышел из комнаты. Она прислушалась к его шагам. Нет, он не пошел вниз, он будет где-то рядом. Она улыбнулась и заснула.

Кошмар начался, как всегда, с тумана. Этот сон снился Скарлетт много лет назад, но она подсознательно помнила, как он возникал, и заворочалась, заметалась, завсхлипывала, заранее боясь того, что будет. А потом она опять бежала, и сердце так колотилось, что даже гудело в ушах, – бежала, спотыкалась и снова бежала сквозь густой белый туман, который холодными крутящимися щупальцами окольцовывал ее горло, руки и ноги. Ей было холодно – холодно, как в могиле, и хотелось есть, и было страшно. Все было как прежде, всегда все было как прежде, и всякий раз хуже, чем в предыдущий, словно страх, и голод, и холод скапливались, набирали силу.

И однако же, было не совсем так. Ибо в прошлом она бежала за чем-то, стараясь поймать что-то безымянное и неизвестное, а сейчас она видела впереди – сквозь прорывы в тумане – широкую спину Ретта, которая неизменно удалялась от нее. И она знала, что ищет его и, когда до него доберется, кошмар потеряет свою силу и рассеется – и больше уже не вернется. Она бежала и бежала, но Ретт все время был далеко впереди, она все время видела только его спину. Тут туман стал густеть, и Ретт начал исчезать из виду, и она закричала:

– Ретт… Ретт… Ретт… Ретт…

– Тише, тише. Это же только сон – не на самом деле.

– Ретт…

– Да, я здесь. Успокойся же. Ничего с тобой не происходит.

Сильные руки приподняли ее и обняли, и Скарлетт наконец почувствовала себя в тепле и безопасности. Она вздрогнула и очнулась. Тумана не было. На столе стояла лампа, и она увидела лицо Ретта, пригнувшегося совсем близко к ней.

– Ох, Ретт! – воскликнула она. – Это было так жутко.

– Все тот же старый сон?

– Да, да… ну, почти. Что-то в нем было другое – не помню что… Но мне было холодно и хотелось есть, и я ничего не видела из-за тумана, и я так боялась, Ретт, это было так ужасно.

Он прижал ее к себе, и она услышала, как гудит в груди его голос.

– Конечно, ты замерзла и хотела есть. Ужин был несъедобный, и ты сбросила с себя одеяла. Я сейчас тебя накрою, и ты прекрасно будешь спать.

Он положил ее на подушки.

– Не оставляй меня. А то он вернется.

Ретт натянул ей до подбородка одеяло.

– На завтрак будет печенье, кукурузная каша и много масла, чтобы она стала желтая. Думай об этом, а также о деревенской ветчине и свежих яйцах – и будешь спать, как дитя. Ты ведь всегда любила поесть, Скарлетт.

Голос его звучал насмешливо. И устало. Она опустила отяжелевшие веки.

– Ретт? – сонно, заплетающимся языком произнесла она.

Он приостановился в дверях, прикрывая рукой лампу:

– Да, Скарлетт?

– Спасибо за то, что разбудил меня. Как ты узнал?

– Ты так кричала, что стекла дрожали.

Последнее, что она услышала, был его теплый, тихий смешок. Он прозвучал для нее как колыбельная.

Как и предсказывал Ретт, Скарлетт очень плотно позавтракала, а уж потом стала его разыскивать. Он встал до зари, сообщила ей повариха. Он всегда встает до восхода. Она с нескрываемым любопытством смотрела на Скарлетт.

«Следовало бы ее распечь за такое бесстыдство», – подумала Скарлетт, но ей было так хорошо, что она не могла сейчас злиться. Ретт обнимал ее, успокаивал, даже подтрунивал над ней. Совсем как прежде – до того, как их отношения испортились. Правильно она поступила, что приехала на плантацию. Ей давно следовало это сделать, вместо того чтобы тратить время на миллион чаепитий.

Выйдя из дома, она сощурилась от яркого солнечного света. Солнце было жаркое и уже припекало голову, хотя было еще очень рано. Она прикрыла глаза рукой и посмотрела вокруг.

Легкий стон вырвался у нее. Кирпичная терраса, на которую она вышла, тянулась влево еще ярдов на сто. Разбитая, почерневшая от огня, заросшая травой, она служила основанием монументальным развалинам. Зазубрины стен да трубы – вот все, что осталось от некогда великолепного дома. Горы закопченных и полуобгорелых кирпичей внутри этих стен напоминали о том, что здесь побывала армия Шермана.

Скарлетт была сражена. Это же был дом Ретта, здесь текла его жизнь – и такой ему ее уже не вернуть.

В жизни Скарлетт хоть и было немало тревог, но не было ничего похожего. Она никогда не знала такой боли, какую Ретт, должно быть, испытал и, наверное, по сотне раз на день испытывает, когда видит руины своего дома. Неудивительно, что он исполнен решимости заново все отстроить, отыскать и вернуть все, что можно, из принадлежавших им ранее вещей.

Она же могла бы помочь ему! Разве она своими руками не перепахала и не засадила поля Тары и не собрала с них урожай? Да она может поклясться, что Ретт не способен даже отличить хорошую кукурузу от плохой. Ей будет приятно ему помочь – она ведь знает, что значит видеть, как земля возрождается и дает новые, нежные ростки, какая это победа над теми, кто ее испоганил. «Я понимаю его, – ликуя, подумала она. – Я чувствую то же, что и он. Я могу работать рядом с ним. Мы можем заняться этим вместе. Меня не смущает земляной пол. Лишь бы рядом был Ретт. Но где же он? Я должна ему все это сказать!»

Скарлетт отвернулась от остова дома, и перед ней открылась такая панорама, какой она в жизни еще не видела. Кирпичная терраса, на которой она стояла, выходила на травяной партер, отсюда вниз плавно спускались травяные террасы к двум искусственным озерам, вырытым в форме крыльев гигантской бабочки. Между ними пролегала заросшая травой дорожка, которая вела к реке и к причалу. Невзирая на размах, все пропорции были так тщательно соблюдены, что большие расстояния не казались такими большими, а все вместе производило впечатление ковра под открытым небом. Пышная трава скрывала шрамы войны, так что казалось, ее никогда тут и не было. Это был залитый солнцем мирный пейзаж, природа, любовно подогнанная, чтобы быть в гармонии с человеком. Вдали, словно вознося хвалу, завела протяжную песню птица.

– Ох, какая красота! – вырвалось у Скарлетт.

Глаз ее уловил движение левее нижней террасы. Должно быть, это Ретт. Она побежала. Под уклон – с террасы на террасу – бежалось быстро, и пьянящее, кружащее голову чувство свободы овладело ею: она смеялась, широко раскинув руки, – птица или бабочка, взмывающая в синее-синее небо.

У нее перехватило дыхание, когда она добежала до того места, где стоял, наблюдая за нею, Ретт. Скарлетт тяжело дышала, прижав руку к груди. Затем, вновь обретя дыхание, но все еще немного задыхаясь, сказала:

– Никогда еще я не получала такого удовольствия! Какое же это чудесное место, Ретт. Не удивляюсь, что ты любишь его. Ты бегал тут вниз, когда был маленьким? У тебя не бывало такого чувства, что ты можешь взлететь? Ох, мой дорогой, как же страшно видеть это пепелище! У меня сердце кровью обливается за тебя – так бы и перебила всех янки на свете! Ох, Ретт, мне надо столько всего тебе сказать. Я подумала. Все можно вернуть, дорогой мой, – вырастает же новая трава. Я понимаю, в самом деле понимаю, чем ты занят.

Ретт странно, настороженно посмотрел на нее:

– Что вы «понимаете», Скарлетт?

– Понимаю, почему ты сидишь здесь, а не живешь в городе. Почему ты должен вернуть к жизни плантацию. Расскажи мне, что ты уже сделал, что собираешься делать. Это так интересно!

Лицо Ретта засветилось, и он указал на длинные ряды растений за своей спиной.

– Они сгорели, – сказал он, – но не умерли. Похоже даже, будто они набрали сил после пожара. Возможно, зола дала им нужную подкормку. Мне надо это выяснить. Мне еще столькому надо учиться.

Скарлетт посмотрела на низкие, приземистые растения с темно-зелеными блестящими листьями. Она не знала, что это такое.

– Что это за деревья? Вы выращиваете здесь персики?

– Это не деревья. Это, Скарлетт, кусты. Камелии. Первые кусты камелий, привезенные в Америку, были высажены здесь, в Данморской Пристани. Это – черенки, всего их больше трехсот.

– Вы хотите сказать, это цветы?

– Конечно. Самый близкий к идеальному цветок в мире. Он считается священным у китайцев.

– Но цветы же нельзя есть. А какие вы разводите культуры?

– Мне не до культур. Надо сто акров сада спасать.

– Но это же безумие, Ретт. Кому нужен сад? Вы же могли бы выращивать что-то на продажу. Я знаю, хлопок здесь не растет, но наверняка есть какая-то денежная культура. Мы вот в Таре используем каждый фут земли. И вы могли бы засадить здесь все до самых стен дома. Вы только посмотрите, какая тут зеленая, густая трава. Земля, должно быть, богаче некуда. Надо только пройтись по ней плугом и бросить зерно, а всходы, скорей всего, полезут так быстро, что еле успеешь с поля уйти.

Она в нетерпении смотрела на него, готовая поделиться своими тяжело добытыми познаниями.

– Вы – варвар, Скарлетт, – с горечью произнес Ретт. – Идите в дом и скажите Пэнси, чтоб была готова. Встретимся у причала.

Где же она допустила промашку? Ведь только что он был такой живой и возбужденный, и вдруг все это исчезло, и он стал холоден, как чужой. Да доживи она до ста лет, все равно ей его не понять. Скарлетт быстро поднялась по зеленым террасам, уже не видя их красоты, и вошла в дом.

Судно, стоявшее у причала, было совсем не похоже на шелудивый баркас, который привез Скарлетт и Пэнси на плантацию. Это был изящный коричневый шлюп с начищенными медными приборами и позолоченной каймой отделки. За ним на реке стояло другое судно, на котором, со злостью подумала Скарлетт, она, безусловно, предпочла бы ехать. Это был двухпалубный пароход раз в пять больше шлюпа, с сине-белой каймой между палубами и ярко-красным колесом сзади. С труб его свисали весело расцвеченные флаги, мужчины и женщины в ярких одеждах толпились у перил обеих палуб. Судно выглядело праздничным и веселым.

«Так похоже на Ретта, – мрачно размышляла Скарлетт, – ехать в город на паршивом суденышке, вместо того чтобы снять пароход, который отвез бы нас». Она как раз добралась до причала, когда Ретт, сняв шляпу, широким жестом раскланялся с пассажирами парохода.

– Вы там кого-то знаете? – спросила она.

Возможно, она ошиблась, возможно, это он просто подал сигнал.

Ретт повернулся спиной к реке и надел шляпу.

– Безусловно, знаю. Не кого-то лично, надеюсь, а в целом. Это экскурсионный пароход, который раз в неделю приходит из Чарльстона и едет назад. Что приносит немалую прибыль одному из наших «саквояжников». Янки заблаговременно покупают билеты, чтобы посмотреть на обгорелые скелеты наших поместий. Я всегда при случае приветствую их – меня забавляет, какое это вызывает смятение.

Скарлетт была настолько поражена, что слова не могла вымолвить. Как может Ретт потешаться, глядя на то, как эти стервятники-янки хохочут при виде развалин его дома? Она покорно села на мягкую скамью в маленькой кабине, но, как только Ретт ступил на палубу, вскочила и принялась рассматривать сложное сочетание шкафов, полок и разных инструментов – все на своем месте, явно предназначенном именно для него. Она еще продолжала восхищаться порядком, когда шлюп медленно тронулся вдоль берега и вскоре снова к нему пристал. Раздалась отрывистая команда Ретта:

– Погрузите эти штуки и привяжите их на корме.

Скарлетт выглянула из кабины.

Силы небесные, что это происходит? Десятки черных стояли, опершись на заступы и лопаты, и наблюдали за тем, как на шлюп загружают какие-то большущие мешки. Где это они очутились? Похоже, на обратной стороне луны. В лесу была расчищена огромная просека, и на ней сделана большая выемка, у одной из стенок которой громоздились глыбы светлого камня. Меловая пыль стояла в воздухе, она забивала ноздри, и Скарлетт чихнула.

Она услышала, что и Пэнси зачихала на корме. «Бесплатная пассажирка, – подумала Скарлетт. – А видит оттуда все».

– Я иду к тебе, – крикнула Скарлетт.

– Отдать концы! – одновременно скомандовал Ретт.

Шлюп дернулся, подгоняемый быстрым речным течением, и Скарлетт полетела вниз с лесенки и совсем не изящно растянулась на полу кабины.

– Черт бы тебя побрал, Ретт Батлер, я же могла сломать себе шею.

– Но вы же ее не сломали. Побудьте там. Я сейчас.

Скарлетт услышала, как заскрипели канаты, и шлюп стал набирать скорость. Ухватившись за одну из скамей, Скарлетт поднялась с пола.

Почти тут же появился Ретт – он легко спустился с лесенки, нагнув голову, чтобы не удариться о края люка. Когда он распрямился, голова его почти уперлась в полированную обивку потолка. Скарлетт возмущенно смотрела на него.

– Вы это нарочно? – возмутилась она.

– Что – нарочно? – Он открыл один из иллюминаторов и закрыл люк. – Отлично, – сказал он. – У нас попутный ветер и сильное течение. Мы в рекордное время доберемся до города. – Он опустился на скамью напротив Скарлетт и откинулся на подушки, словно большая кошка. – Я полагаю, вы не станете возражать, если я закурю.

Длинные пальцы его нырнули во внутренний карман сюртука и извлекли оттуда сигару.

– Очень даже возражаю. Почему вы заперли меня здесь, в темноте? Я хочу быть на верхнем этаже, на солнце.

– Наверху, – машинально поправил ее Ретт. – Суденышко у нас небольшое. Команда вся черная, и Пэнси – черная, а вы, мадам, – белая женщина. У них есть кубрик, у вас – кабина. Пэнси может там сколько угодно закатывать глаза перед двумя мужчинами, смеяться их весьма неделикатным шуточкам, и все трое будут получать от такого времяпрепровождения великое удовольствие. А ваше присутствие все испортит… И если вы будете дуться и хныкать, то мы, привилегированная элита, будем мучиться в обществе друг друга в то время, как низший класс будет наслаждаться поездкой.

– Это я-то дуюсь и хныкаю?! Кстати, буду очень вам признательна, если вы перестанете говорить со мной, как с ребенком! – Скарлетт втянула нижнюю губу. Она терпеть не могла, когда Ретт делал из нее дурочку. – Что это за каменоломня, возле которой мы останавливались?

– Это, прелесть моя, спасение Чарльстона и мой пропуск в лоно моего народа. Это фосфатные копи. Их десятки вдоль обеих рек. – Он не спеша раскурил сигару, и дым от нее заклубился спиралью вверх, к отверстию люка. – Я вижу, у вас заблестели глазки, Скарлетт. Это не то же, что золотые прииски. Из фосфата не сделаешь ни монет, ни драгоценностей. Но если его размять, промыть и обработать определенными химикалиями, получается лучшее в мире быстродействующее удобрение. Покупатели расхватывают все, что мы производим.

– Значит, вы станете еще богаче.

– Да, стану. Но куда важнее то, что это деньги, заработанные в Чарльстоне и почтенным путем. Теперь я смогу тратить столько денег из капиталов, нажитых неправедно, спекуляцией, сколько захочу, и никто меня не осудит. Все смогут сказать себе, что это деньги, вырученные за фосфаты, хотя каменоломня у меня и крошечная.

– А почему вы ее не расширите?

– Мне это не нужно. Она служит моим целям – и этого достаточно. У меня есть надсмотрщик, который не слишком меня обманывает, дюжины две рабочих, которые трудятся ровно столько, сколько и отдыхают, и респектабельное дело. Так что я могу тратить время, и деньги, и силы на то, что мне дорого, и сейчас моя мечта – возродить сады.

Скарлетт была до предела раздосадована. Вот опять Ретт угодил прямиком в бочку с маслом. И упускает свой шанс! Как бы ни был он богат, разве плохо стать богаче?! Переизбытка в деньгах не бывает. Да если бы он уволил надсмотрщика и сам взялся за дело, чтобы люди у него как следует весь день работали, он мог бы утроить добычу. А если бы нанял еще пару сотен рабочих, мог бы удвоить и это количество…

– Извините, что прерываю ваши имперские замыслы, Скарлетт, но у меня к вам серьезный вопрос. Что требуется, чтобы убедить вас оставить меня в покое и вернуться в Атланту?

Скарлетт уставилась на него. Она была искренне удивлена. Не может же быть, чтобы он говорил это серьезно, – ведь он так нежно обнимал ее вчера вечером.

– Вы шутите, – с укоризной сказала она.

– Нет, не шучу. Никогда в жизни я не был более серьезен и хочу, чтобы вы серьезно отнеслись к тому, что я говорю. Не в моей привычке объяснять кому бы то ни было, что я делаю или что думаю, да и не верю я, чтобы вы поняли, что я намерен вам сказать. Но я попытаюсь… Я работаю сейчас больше, чем когда-либо в жизни, Скарлетт. Я сжег мои мосты в Чарльстоне так старательно и настолько публично, что запах горелого все еще стоит в ноздрях всего города. Мои поступки запечатлелись в их памяти с большей силой, чем самые худшие деяния Шермана, потому что я из их среды и я бросил вызов всему, на чем они строят свою жизнь. Вернуть себе расположение Чарльстона – все равно что взбираться в темноте по леднику. Один неосторожный шаг – и я мертв. До сих пор я был очень осторожен и двигался очень медленно – и немного преуспел. Я не могу допустить, чтобы вы все это разрушили. Я хочу, чтобы вы уехали, и я спрашиваю, какова ваша цена.

Скарлетт рассмеялась от облегчения:

– И это все? Если только это вас волнует, можете не тревожиться. Да все в Чарльстоне просто обожают меня. Я с ног сбилась, отвечая на приглашения, и не проходит и дня, чтобы кто-нибудь не подошел ко мне на рынке и не спросил моего совета о том, что лучше купить.

Ретт затянулся сигарой. Затем долго смотрел на то, как пылающий кончик остывает и превращается в пепел.

– Я боялся, что зря потеряю время, – наконец сказал он. – Я был прав. Признаю, вы продержались дольше и вели себя сдержаннее, чем я ожидал, – да, хоть я живу на плантации, вести из города до меня доходят, – но, Скарлетт, вы же как бочонок с порохом, притороченный к моей спине, сейчас, когда я лезу на ледник. Вы для меня настоящее ярмо – необразованная, невоспитанная, католичка, чуждая всему пристойному в Атланте. Вы же в любую минуту можете меня взорвать. Я хочу, чтобы вы уехали. Что для этого надо?

Скарлетт ухватилась за единственное из перечисленного, где она могла отстаивать свои позиции:

– Я была бы благодарна вам, Ретт Батлер, если бы вы сказали мне, чем плохо быть католичкой! Мы, католики, были богобоязненными людьми задолго до того, как о вас, протестантах, узнал мир.

Она не поняла, почему Ретт вдруг расхохотался.

– Pax[10], Генри Тюдор[11], – сказал он, чего она тоже не поняла. Но следующие его слова нанесли ей удар в самое больное место своей точностью. – Не будем тратить время на теологические споры, Скарлетт. Факт остается фактом – и вы это знаете так же хорошо, как и я, – что католиков по необъяснимой причине ни во что не ставят в южном обществе. В Чарльстоне нынче можно ходить в церковь Святого Филиппа, или Святого Михаила, или в гугенотскую, или в первую шотландскую пресвитерианскую. На другие протестантские и пресвитерианские церкви уже смотрят с легким сомнением, а любые другие протестантские вероучения считаются проявлением испорченного личного вкуса. Католицизм же считается совершенно недопустимым. Это неразумно, ей-богу, не по-христиански, но это факт.

Скарлетт молчала. Она знала, что он прав. Воспользовавшись ее временным поражением, Ретт повторил свой первоначальный вопрос:

– Так чего же вы хотите, Скарлетт? Скажите мне. Меня никогда не шокировали самые темные закоулки вашей натуры.

«Он это всерьез, – в отчаянии подумала она. – Все эти чаепития, которые я высидела, и все скучные платья, которые носила, и все эти походы холодными темными утрами на рынок – все оказалось ни к чему». Она приехала в Чарльстон, чтобы вернуть Ретта, и не выиграла.

– Я хочу тебя, – с прямолинейной откровенностью сказала Скарлетт.

На этот раз молчал Ретт. Скарлетт видела лишь очертания его фигуры и светлый дымок от сигары. Он был совсем рядом – так близко, что достаточно подвинуть ногу на несколько дюймов, и нога коснется его. Она до физической боли хотела его. Согнуться бы сейчас пополам, чтобы стало легче, не дать разрастись боли. Но она сидела выпрямившись и ждала, когда он заговорит.

Глава 18

Сверху до Скарлетт доносились перекаты голосов, прорезаемые пронзительными взвизгами Пэнси. От этого тишина в кабине казалась только хуже.

– Полмиллиона золотом, – сказал Ретт.

– Что вы сказали?

«Должно быть, я ослышалась. Я же открылась ему, а он на это не реагировал».

– Я сказал, что дам полмиллиона долларов золотом, если вы уедете. Удовольствие, какое вы получаете от пребывания в Чарльстоне, едва ли так дорого стоит. Я даю вам неплохую взятку, Скарлетт. Ваша алчная маленькая душонка едва ли предпочтет тщетную попытку спасти наш брак взамен такого состояния, какое вам никогда и не снилось. В качестве награды – если вы примете мое предложение – я возобновлю оплату расходов на содержание этого чудовища на Персиковой улице.

– Вы же обещали мне вчера, что вышлете сегодня деньги дяде Генри, – машинально произнесла она.

Хоть бы он немного помолчал. Ей необходимо подумать. Неужели это действительно «тщетная попытка»? Она отказывалась этому поверить.

– Обещания для того и даются, чтобы их нарушать, – спокойно произнес Ретт. – Так как же насчет моего предложения, Скарлетт?

– Мне надо подумать.

– В таком случае думайте, пока я докуриваю сигару. А тогда я хочу знать ваш ответ. Подумайте о том, что будет, если вам самой придется вкладывать деньги, как в бездонную бочку, в этот ужасный дом на Персиковой улице, который так вам мил, – вы же понятия не имеете, во сколько обходится его содержание. А затем подумайте, что у вас будет в тысячу раз больше средств, чем вы сумели накопить за все эти годы, – это же королевские отступные, Скарлетт, и вы получите все деньги сразу, в полное свое распоряжение. Это куда больше, чем вы сумеете потратить. Да и расходы по дому я буду оплачивать. Я даже передам вам право на владение.

Кончик его сигары ярко тлел.

Скарлетт с сосредоточенностью отчаяния начала думать. Надо найти какой-то способ остаться. Не может она уехать – ни за какие деньги в мире.

Ретт поднялся и подошел к иллюминатору. Он выбросил сигару и какое-то время смотрел на берег в поисках ориентира. Солнце светило ему прямо в лицо. «До чего же он изменился с тех пор, как уехал из Атланты!» – подумала Скарлетт. Тогда он пил так, точно хотел забыть в вине весь мир. А сейчас это был снова Ретт – загорелая кожа туго обтягивала его точеное лицо, а ясные глаза были бездонными, как желание. Под хорошо скроенным пиджаком проступали твердые мускулы, так и игравшие, когда он двигался. Это был мужчина, каким он и должен быть. Она хотела вернуть его, и она его получит – чего бы ей это ни стоило. Скарлетт глубоко глотнула воздуха. И была уже готова, когда он повернулся к ней, вопросительно подняв бровь.

– Так как же, Скарлетт?

– Вы сказали, Ретт, что хотите заключить сделку. – Скарлетт говорила деловито. – Но вы же не ведете со мной переговоры, а, точно камнями, забрасываете угрозами. Кроме того, я знаю, что вы блефуете, говоря, что прекратили посылать деньги в Атланту. Слишком вы озабочены тем, чтобы вас приняли в Чарльстоне, а люди не ставят высоко мужа, который не заботится о жене. Если пойдет такой слушок, ваша матушка не сможет больше ходить с высоко поднятой головой. Теперь второе – деньги. Тут вы правы. Я бы рада иметь такие деньги. Но не при условии, что я немедля возвращаюсь в Атланту. Я могу раскрыть карты, потому что вы и так уже все знаете. Я наделала больших глупостей, и сейчас ничего уже не вернешь. В данную минуту у меня нет ни единого друга во всем штате Джорджия… А в Чарльстоне я завела друзей. Вы можете не поверить, но это так. И я многому тут учусь. Как только пройдет время и в Атланте забудут о двух-трех моментах, я, думается, сумею загладить мои ошибки. Так вот: это я могу предложить вам сделку. Перестаньте так злобствовать – держитесь поприятнее и не портите мне жизнь. Давайте проведем зимний сезон как преданные, счастливые муж и жена. А наступит весна – я вернусь домой и начну все сначала.

Она затаила дыхание. Он должен сказать «да», просто должен. Зимний сезон длится почти два месяца, и они каждый день будут вместе. А нет такого мужчины, стоящего ногами на земле, который, пробыв с нею столько времени рядом, не стал бы есть из ее рук. Ретт не похож на других, но не настолько же. А до сих пор не было мужчины, которого ей не удалось бы залучить.

– Вы хотите сказать – вернетесь с деньгами.

– Ну конечно с деньгами. Вы что, принимаете меня за дурочку?

– Я не представляю себе такой сделки, Скарлетт. Она мне ничего не дает. Вы берете деньги, которые я готов заплатить за то, чтобы вы уехали, но не уезжаете. Какая же мне от такого решения выгода?

– Я не остаюсь навсегда, и я не говорю твоей матушке, какая ты дрянь.

Она была почти уверена, что видела на его лице улыбку.

– Вы знаете, как называется река, по которой мы плывем, Скарлетт?

Что за дурацкий вопрос?! И ведь он еще не дал согласия, чтобы она осталась на сезон. Что происходит?

– Это река Эшли. – Ретт произнес эти слова подчеркнуто четко. – Название ее наводит на мысль о достойном джентльмене, мистере Уилксе, чьего расположения вы в свое время так добивались. Я был свидетелем вашей чертовской преданности, Скарлетт, а ваша целеустремленность и решимость в достижении цели – вещь страшноватая. Недавно вы любезно упомянули о своем решении возвести меня на пьедестал, некогда занимаемый Эшли. Эта перспектива тревожит меня.

Скарлетт прервала его – не могла не прервать. Она понимала, что он сейчас скажет «нет».

– Какая чепуха, Ретт. Я ведь знаю, что вас мне не заловить. Вы недостаточно любезны, чтобы меня вытерпеть. А кроме того, вы слишком хорошо меня знаете.

Ретт невесело рассмеялся.

– Если вы это признаете, тогда мы можем пойти на сделку, – сказал он.

Скарлетт постаралась не улыбнуться.

– Я готова поторговаться, – сказала она. – Что же вы собираетесь мне предложить?

На сей раз Ретт от души расхохотался.

– Теперь я верю, что настоящая мисс О’Хара присоединилась к нам, – сказал он. – Вот мои условия: вы скажете маме по секрету, что я храплю, и потому спать мы будем всегда в разных комнатах; после бала святой Цецилии, которым завершается зимний сезон, вы изъявите желание срочно вернуться в Атланту, а как только вы туда приедете, немедленно выберете себе адвоката – Генри Гамильтона или кого-то другого, – чтобы он встретился с моими адвокатами и они определили условия соглашения о разъезде и положенную вам сумму. Далее: чтобы ноги вашей никогда больше не было в Чарльстоне. И вы не будете ни писать, ни как-либо иначе связываться ни со мной, ни с моей матушкой.

Мозг Скарлетт усиленно работал. Она почти выиграла. Если не считать «разных комнат». Может, следует попросить побольше времени. Нет, не надо просить. Она же торгуется.

– Я могла бы согласиться на ваши условия, Ретт, но я не согласна со сроком, какой вы мне даете. Если я уеду на другой день после того, как кончатся балы, все это заметят. После балов вы ведь вернетесь на плантацию. Вот тогда будет естественно, если я подумаю об Атланте. Почему бы нам не установить время моего отъезда на середину апреля?

– Я не возражаю, чтобы вы побыли еще немного в Чарльстоне после того, как я уеду в деревню. Но первое апреля больше подойдет.

Это же куда лучше, чем она могла надеяться! Весь сезон до конца и еще больше месяца. И она же не сказала, что останется в городе после того, как он уедет на плантацию. Она может поехать за ним туда.

– Я не хочу знать, кто из нас будет одурачен первого апреля, Ретт Батлер, но, если вы клянетесь, что до моего отъезда будете мило относиться ко мне, ударим по рукам. Если же вы станете подличать, это будет значить, что вы нарушили соглашение, и я никуда не уеду.

– Миссис Батлер, преданность вашего мужа сделает вас предметом зависти каждой женщины в Чарльстоне.

Он подтрунивал над ней, но Скарлетт было все равно. Она победила.

Ретт открыл люк, впустив в кабину остро пахнущий солью воздух, и солнце, и на удивление сильный бриз.

– Вы страдаете морской болезнью, Скарлетт?

– Не знаю. Я ведь до вчерашнего дня никогда не плавала.

– В таком случае это скоро выяснится. Мы приближаемся к гавани, а там изрядная зыбь. Достаньте-ка на всякий случай ведерко из шкафчика, что позади вас. – Он выскочил на палубу. – А ну поднять кливер и закрепить. Мы сбиваемся с курса! – крикнул он, перекрывая ветер.

А через минуту скамья угрожающе накренилась, и Скарлетт беспомощно заскользила вниз. Медленное продвижение широкого баркаса, на котором она плыла накануне вверх по реке, никак не подготовило ее к тому, что происходит на шлюпе. Вниз по реке они шли быстрее, подгоняемые течением и ветерком, надувавшим грот-мачту, но так же плавно, как и на баркасе. С трудом добравшись до лесенки, Скарлетт поднялась во весь рост, так что голова ее оказалась над палубой. Ветер со страшной силой обрушился на нее, сорвал с головы шляпу с перьями. Скарлетт подняла глаза и увидела, что шляпа бултыхается в воздухе, а над нею отчаянно кричит и хлопает крыльями чайка, пытаясь улететь подальше от этого предмета, похожего на птицу. Скарлетт весело рассмеялась. Шлюп накренился, и пенящаяся вода окатила его опустившийся край. От этого зрелища дух захватывало! Сквозь вой ветра до Скарлетт донесся испуганный вскрик Пэнси. Ну и гусыня же эта девчонка!

Обретя равновесие, Скарлетт полезла наверх. Грозный окрик Ретта остановил ее. Он крутанул рулевое колесо, и палуба выровнялась, паруса захлопали. Жестом Ретт велел одному из матросов встать за руль. Другой матрос поддерживал Пэнси, перегнувшуюся через поручни, – ее рвало. А Ретт в два прыжка очутился у лесенки – он смотрел на Скарлетт, сдвинув брови:

– Какая же вы дурочка, вам голову могло снести гиком. Сейчас же спускайтесь вниз, на свое место.

– Ох, Ретт, нет! Позвольте мне подняться наверх – мне хочется видеть, что происходит. Это так интересно. Я хочу чувствовать ветер, ощущать брызги.

– И вас не тошнит? Вы не боитесь?

В ответ она лишь презрительно посмотрела на него.

– Ох, мисс Элеонора, это было самое чудесное время в моей жизни! Просто не понимаю, почему все мужчины на свете не становятся моряками.

– Я рада, что вы получили удовольствие, душенька, но не следовало Ретту держать вас на солнце и на ветру. Вы стали совсем краснокожая – как индианка.

Миссис Батлер велела Скарлетт пойти к себе и приложить к лицу компрессы из розовой воды с глицерином. А потом отчитала своего большого смеющегося сына – пришлось ему потупиться и сделать вид, будто ему очень стыдно.

– Если я развешу рождественскую зелень, которую я привез, вы дадите мне в обед десерт или отошлете в угол? – с притворным смирением спросил он.

Элеонора Батлер, сдаваясь, развела руками.

– Просто не знаю, что мне с тобой делать, Ретт, – сказала она, но не смогла удержаться от улыбки. Она безумно любила своего сына.

Днем, пока Скарлетт лечилась лосьонами от ожогов, Ретт понес Алисии Сэвидж в подарок от своей матушки один из венков, привезенных с плантации.

– Как это любезно со стороны Элеоноры и с твоей стороны, Ретт. Спасибо. Не хочешь ли, предварив сезон, выпить пунша?

Ретт с удовольствием согласился, и они обменялись несколькими замечаниями о капризах погоды – как тридцать лет назад шел настоящий снег, а был год, когда тридцать восемь дней подряд лил дождь. Они знали друг друга с детства. Сады их родителей примыкали друг к другу – возле ограды стояло дерево со сладкими, пачкавшими руки красным соком плодами, и ветви его спускались до земли по обе стороны стены.

– Скарлетт до смерти напугана этим янки, который лазает по спальням, – заметил Ретт после того, как они с Алисией кончили обмениваться воспоминаниями. – Надеюсь, ты не возражаешь поговорить об этом со старым другом, который заглядывал под твою юбчонку, когда тебе было пять лет.

Миссис Сэвидж от души рассмеялась:

– Охотно поговорю, если ты забудешь о том, что в детстве я не выносила белья. Все наше семейство по крайней мере год было в отчаянии. Сейчас смешно и вспоминать об этом… А вот история с янки – дело вовсе не смешное. Кто-то ведь может схватиться за пистолет и пристрелить солдата, а тогда уж придется расплачиваться.

– Расскажи мне, Алисия, как он выглядел. Есть у меня одна теория.

– Я ведь видела его всего какой-то миг, Ретт…

– Этого будет достаточно. Он высокий или низкорослый?

– Высокий, да, даже очень высокий. Голова у него была лишь на фут ниже верха портьер, а окна у меня в семь футов четыре дюйма.

Ретт усмехнулся:

– Я знал, что могу положиться на тебя. Ты единственная из моих знакомых, кто мог на дне рождения увидеть с другого конца комнаты, в какой вазочке больше мороженого. Мы ведь так и прозвали тебя за твоей спиной – Орлиный Глаз.

– И, насколько я припоминаю, звали так даже в лицо, присовокупляя прочие малоприятные высказывания о моей особе. Ты был отвратительный мальчишка.

– А ты была препротивная девчонка. Но я все равно любил бы тебя, даже если б ты носила нижнее белье.

– А я полюбила бы тебя, если б ты его не носил. Я заглядывала тебе под платьице много раз, но так ничего и не обнаружила.

– Смилуйся, Алисия. Скажи хотя бы, что это было не платьице, а шотландская юбочка.

Они, как старые приятели, улыбнулись друг другу. Затем Ретт возобновил расспросы. Алисия, подумав, припомнила немало подробностей. Солдат был молодой – собственно, совсем молоденький, – и двигался он неуклюже, как мальчишка, еще не привыкший к тому, что стал взрослым. При этом он был очень тощий. Форма свободно висела на нем. И руки торчали из рукавов – вполне возможно, что форма была вовсе и не его. Волосы у него были темные – «не черные, как у тебя, Ретт, кстати, тебе очень идет эта легкая седина, – нет, у него волосы были, очевидно, каштановые, просто они выглядели темнее в темноте». Да, тщательно подстриженные и почти наверняка ничем не смазанные. Она бы учуяла запах макассарского масла. Кусочек за кусочком Алисия вытягивала из памяти образ. И наконец умолкла.

– Ты знаешь, кто это, верно, Алисия?

– Я, наверное, ошибаюсь.

– Нет, ты, должно быть, права. У тебя есть сын такого же возраста – лет четырнадцати-пятнадцати, – ты наверняка знаешь его приятелей. Как только я об этом услышал, я подумал, что это кто-то из чарльстонских мальчишек. Неужели ты и вправду веришь, что солдат-янки станет вламываться в спальню к женщине только затем, чтобы посмотреть на очертания ее тела под одеялом? Это не желание нагнать ужас, Алисия, – это просто несчастный мальчишка, истерзанный собственной плотью. Он хочет знать, как выглядит женское тело без корсетов и турнюров, ему так хочется это знать, что он подглядывает за спящими женщинами. А когда он видит женщину бодрствующую и одетую, ему, скорей всего, становится стыдно своих мыслей. Бедный чертяга. У него, наверное, отца убили на войне и нет мужчины, с которым он мог бы поговорить.

– У него есть старший брат…

– Вот как? Тогда, возможно, я не прав. Или ты думаешь не на того мальчишку.

– Боюсь, что нет. Мальчика зовут Томми Купер. Он самый высокий из всей компании и самый чистенький. А кроме того, он чуть не задохнулся, когда я поздоровалась с ним на улице через два дня после этого случая в моей спальне. Его отец погиб под Булл-Рэном. Томми не знал его. У Томми есть брат на десять или одиннадцать лет старше.

– Ты хочешь сказать – Эдвард Купер, адвокат?

Алисия кивнула.

– В таком случае ничего удивительного. Купер состоит в комитете моей матушки по надзору за приютом для сирот конфедератов – я встречал его у нас в доме. Он настоящий евнух. Никакой помощи Томми от него не получит.

– Никакой он не евнух, просто до того влюблен в Энн Хэмптон, что не видит, в чем нуждается его брат.

– Возможно, Алисия, пусть будет по-твоему. Но я проведу небольшое совещание с Томми.

– Ретт, нельзя этого делать. Ты до смерти перепугаешь бедного мальчика.

– А «бедный мальчик» до смерти пугает женское население Чарльстона. Слава богу, пока ничего серьезного не произошло. А в следующий раз он может потерять над собой власть. Или его пристрелят. Где он живет, Алисия?

– На Церковной улице, как раз за поворотом с Широкой. Средний из кирпичных домов на южной стороне переулка Святого Михаила. Но, Ретт, что же ты ему скажешь? Не можешь же ты просто войти в дом и вытащить Томми за шкирку.

– Положись на меня, Алисия.

Алисия взяла лицо Ретта в ладони и нежно поцеловала его в губы:

– Хорошо, что ты снова дома, соседушка. Успеха тебе с Томми.

Ретт сидел на террасе у Куперов и пил чай с матерью Томми, когда тот явился домой. Миссис Купер познакомила сына с Реттом, затем отослала его в дом, чтобы он положил учебники и вымыл руки.

– Мистер Ретт сводит тебя к своему портному, Томми. У него есть племянник в Эйкене, который растет так же быстро, как ты, и мистер Ретт хочет померить на тебя кое-что, чтобы купить племяннику на Рождество.

Как только взрослые не могли его видеть, Томми скорчил рожу. А потом вспомнил всякие истории про буйную молодость Ретта и решил, что интересно будет пойти с мистером Батлером и помочь ему. Может, у него даже хватит духу задать мистеру Батлеру несколько вопросов о том, что его волнует.

Томми не пришлось спрашивать. Как только они отошли от дома, Ретт обнял мальчишку за плечи.

– Том, – сказал он, – я надумал преподать тебе несколько ценных уроков. Во-первых, как соврать матери, чтоб это звучало убедительно. Пока мы будем ехать на конке, поговорим о моем портном, его мастерской и его привычках. Ты попрактикуешься с моей помощью, пока не получится складного рассказа. Дело в том, что у меня нет племянника в Эйкене и мы вовсе не едем к портному. Мы с тобой доедем до конца Ратледж-авеню, а затем для здоровья прогуляемся до дома, где я хочу познакомить тебя с некоторыми моими друзьями.

Томми Купер сразу согласился. Он привык к тому, что старшие всегда им командуют, а кроме того, ему понравилось, что мистер Батлер зовет его Том. Прежде чем кончился день и Том был возвращен своей матушке, мальчишка уже смотрел на Ретта с таким обожанием, что Ретт понял: ему теперь многие годы не избавиться от Тома Купера.

Уверен он был и в том, что Томми никогда не забудет друзей, к которым водил его Ретт. Среди многих запечатленных в истории «нововведений» в Чарльстоне значился первый зарегистрированный публичный дом – «только для джентльменов». За почти два столетия своего существования он много раз переезжал, но не закрывался ни на один день, несмотря на войны, эпидемии и ураганы. И одной из специальностей, практиковавшихся в этом доме, было осторожное, мягкое приобщение юношей к радостям зрелого мужчины. Это была одна из традиций, которых придерживался Чарльстон. Ретт иной раз задумывался, насколько иначе могла бы сложиться его жизнь, если бы его отец последовал этой традиции, как следовал всем остальным правилам поведения чарльстонского джентльмена… Но прошлого не вернешь. Губы Ретта искривила улыбка сожаления. По крайней мере, он сумел заменить Томми умершего отца, который наверняка именно так поступил бы с мальчиком. Традиции бывают полезны. Хотя бы в том, что янки не будет больше влезать по ночам в чужие спальни. Ретт отправился домой, чтобы выпить в честь этого события, а потом ехать на станцию встречать сестру.

Глава 19

– А что, если поезд придет раньше, Ретт? – Элеонора Батлер в десятый раз за две минуты посмотрела на часы. – Мне страшно даже подумать, что Розмари может оказаться одна на станции, притом что уже темнеет. Ты же знаешь, что горничная у нее совсем неопытная. И, с моей точки зрения, полудурок. Не понимаю, почему Розмари терпит ее.

– Этот поезд за всю историю своего существования еще ни разу не опаздывал меньше чем на сорок минут, мама, и даже если он придет вовремя, до его прихода все равно еще целых полчаса.

– Я спросила только для того, чтобы ты выехал заранее. Следовало мне самой поехать, как я и собиралась, когда еще не знала, что ты будешь дома.

– Постарайтесь не волноваться, мама. – И Ретт повторил то, что уже говорил матери: – Я нанял извозчика, который заедет за мной через десять минут. До станции нам ехать пять минут. Я приеду за четверть часа, поезд опоздает на час, а то и больше, и Розмари войдет в наш дом об руку со мной как раз к ужину.

– А можно мне поехать с тобой, Ретт? Мне б хотелось подышать немного воздухом.

Скарлетт представила себе, как проведет с ним час в маленьком тесном кебе. Она расспросит Ретта про сестру – ему это понравится. Он ведь помешан на Розмари. И если он разоткровенничается, тогда Скарлетт, возможно, поймет, чего следует ждать. Она очень боялась, что не понравится Розмари, что сестра Ретта окажется вторым Россом. Напыщенные извинения его никак не действовали на Скарлетт – она его ненавидела.

– Нет, прелесть моя, вы со мной не поедете. Я хочу, чтобы вы не вставали с этой кушетки и полежали с компрессами на глазах. Они у вас еще опухшие.

– А ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой, дорогой? – Миссис Батлер скатала свои кружева и отложила в сторону. – Боюсь, тебе придется долго там ждать.

– Я не против того, чтобы подождать, мама. Мне надо продумать план весенних посадок на плантации.

Скарлетт откинулась на подушки – какая жалость, что сестра Ретта приезжает. Она плохо представляла себе Розмари и вовсе не стремилась к знакомству. По дошедшим до нее слухам, она знала, что появление Розмари на свет вызвало немало скрытых улыбочек. Она слыла «подкидышем», потому что родилась, когда Элеоноре Батлер было за сорок. К тому же Розмари была старой девой, жертвой войны, слишком молоденькой, чтобы выйти замуж до ее начала, и слишком некрасивой и бедной, чтобы привлечь внимание тех немногих мужчин, которые еще были в женихах, когда война кончилась. Возвращение Ретта в Чарльстон и его сказочное богатство развязали людям языки. Теперь у Розмари будет неплохое приданое. Но она, похоже, все время отсутствовала – то гостила в другом городе у какой-то кузины, то у подруги. Искала там себе мужа? Чарльстонские мужчины, видно, недостаточно хороши для нее? Все уже больше года ожидали объявления об ее помолвке, но не было и намека на какую-либо привязанность, а тем более обручение. «Богатое поле для догадок» – так суммировала ситуацию Эмма Энсон.

Скарлетт суммировала ее по-своему. Она была бы рада, если б Розмари вышла замуж, чего бы это ни стоило Ретту. Скарлетт вовсе не жаждала иметь ее в доме. Пусть Розмари некрасива, как глиняная изгородь, – она моложе Скарлетт и к тому же сестра Ретта. Он будет уделять ей слишком много внимания. И, услышав сейчас, за несколько минут до ужина, как открылась входная дверь, она вся напряглась. Розмари приехала.

Ретт вошел в библиотеку и улыбнулся матери.

– Ваша странствующая дочь наконец прибыла домой, – сказал он. – Она здорова и телом и духом и злющая, как голодный лев. Как только она вымоет руки, она, очевидно, сойдет вниз и скушает вас с потрохами.

Скарлетт с тревогой смотрела на дверь. Минуту спустя в комнату вошла молодая женщина с приятной улыбкой на лице. В ней не было ничего дикарского. Но внешность ее поразила Скарлетт не меньше, чем если бы перед ней явилась кобылица, потрясла гривой и заржала. Розмари была как две капли воды похожа на Ретта! Нет, не в том дело. У нее такие же черные глаза, и черные волосы, и белые зубы, но не это главное. Дело скорее в том, как она держится, – сразу берет в свои руки бразды правления, как и он. «Не нравится мне это, совсем не нравится».

Сузив зеленые глаза, Скарлетт изучала Розмари. «Она вовсе не такая некрасивая, как говорят, но она ничего с собой не делает. Взять хотя бы прическу – просто взяла и стянула волосы на затылке в пучок. И она даже не носит сережек, хотя уши у нее вполне красивые. Цвет лица немного болезненный. Но и у Ретта, наверное, была бы такая же кожа, если бы он все время не находился на солнце. Однако это можно подправить с помощью яркого платья. Надо же было выбрать такой унылый буро-зеленый цвет – хуже придумать трудно. Может, я сумею ей помочь».

– Это, значит, Скарлетт.

Розмари четырьмя шагами пересекла комнату. «О господи, надо будет научить ее ходить, – подумала Скарлетт. – Мужчины не любят, когда женщины так скачут». Скарлетт поднялась навстречу Розмари и с сестринской улыбкой подставила лицо для поцелуя. Но Розмари, вместо того чтобы по установившейся моде прикоснуться к Скарлетт щекой, стояла и разглядывала ее.

– Ретт сказал, что вы хищница, – сказала она. – Теперь я понимаю, почему он так сказал: зеленые глаза. Надеюсь, вы будете мурлыкать со мной, а не плеваться, Скарлетт. Мне бы хотелось, чтоб мы стали друзьями.

Скарлетт молча смотрела на нее. Она была настолько поражена, что не могла произнести ни слова.

– Мама, скажите, пожалуйста, что ужин готов, – обратилась к матери Розмари. Она уже отвернулась от Скарлетт. – Я обозвала Ретта безмозглой скотиной за то, что он не привез на станцию корзинки с едой.

Взгляд Скарлетт нашел Ретта, и она вскипела. Ретт стоял, прислонившись к притолоке, губы его кривила сардоническая усмешка. «Скотина! – подумала она. – Это ты так ее настроил. Я, видите ли, хищница, да? Хотелось бы мне показать тебе, какая я хищница. Так бы и выцарапала тебе эту смешинку из глаз». Скарлетт быстро взглянула на Розмари. Она тоже смеется? Нет, она в этот момент целовалась с Элеонорой Батлер.

– Ужинать! – сказал Ретт. – Я вижу, Маниго идет сообщить нам, что ужин подан.

Скарлетт размазывала еду по тарелке. Обожженная кожа у нее горела, а трескотня Розмари вызывала головную боль. Ибо сестра Ретта высказывалась громко, пылко и пространно. Кузины, у которых она гостила в Ричмонде, – безнадежные идиотки, объявила она, и ей ненавистна была каждая минута своего пребывания там. Она абсолютно уверена, что ни одна из кузин не прочла ни единой книги – во всяком случае, такой, какую следует читать.

– О господи! – тихо произнесла Элеонора Батлер и умоляюще посмотрела на Ретта.

– Общение с двоюродной родней – это всегда испытание, Розмари, – сказал он с улыбкой. – Разреши рассказать тебе о моей последней встрече с нашим кузеном Таунсендом Эллинтоном. Я недавно виделся с ним в Филадельфии и потом неделю не мог наладить зрение. Я все пытался смотреть ему в глаза, и в результате у меня голова пошла кругом.

– Уж лучше пусть кружится голова, чем умирать со скуки! – прервала его сестра. – Посидел бы ты с мое после ужина и послушал бы, как Миранда читает вслух романы автора «Уэверли»! Эту сентиментальную дребедень!

– А мне всегда нравился Вальтер Скотт, милочка, и, по-моему, тебе тоже, – заметила Элеонора, пытаясь утихомирить дочь.

Но Розмари было не утихомирить.

– Это же было много лет назад, мама, я тогда никого лучше не знала.

Скарлетт пожалела о тихих часах, которые она проводила после ужина с Элеонорой. Теперь, когда в доме появилась Розмари, такого уже больше не будет. И как это Ретт может так любить ее? Сейчас она явно решила затеять с ним ссору.

– Будь я мужчиной, ты бы меня отпустил, – громко объявила Розмари Ретту. – Я читала статьи Генри Джеймса о Риме, и если я этого своими глазами не увижу, то погрязну в невежестве – так я считаю.

– Но ты же не мужчина, моя милая, – спокойно возразил Ретт. – Где ты, черт побери, раздобыла номера «Нейшн»? Тебя же могут вздернуть за чтение такого либерального хлама.

Скарлетт сразу оживилась и вмешалась в разговор:

– Почему бы вам не отпустить Розмари, Ретт? Рим не так ведь далеко. И я уверена, что у кого-то из наших знакомых там есть родственники. Рим едва ли дальше Афин, а у Тарлтонов миллион кузенов в Афинах.

Розмари в изумлении уставилась на нее.

– Кто такие эти Тарлтоны и какое отношение имеет Рим к Афинам? – сказала она.

Ретт закашлялся, чтобы не расхохотаться. Затем прочистил горло.

– Афины и Рим – так называются, Розмари, небольшие городки в Джорджии, – сказал он, растягивая слова. – Ты не хотела бы их посетить?

Розмари драматическим жестом отчаяния схватилась за голову:

– Ушам своим не верю! Да кому же охота ехать в Джорджию, ради всех святых? Я хочу ехать в Рим, в настоящий Рим, в Вечный город. В Италию!

Скарлетт почувствовала, как краска прилила к щекам. «Следовало бы мне понять, что она имела в виду Италию».

Но прежде чем она успела взорваться столь же шумно, как и Розмари, дверь в столовую с треском распахнулась – от неожиданности они все умолкли, – и в освещенную свечами комнату ввалился, тяжело дыша, Росс.

– Выручайте, – с трудом произнес он, – за мной гонится гвардеец. Я пристрелил янки, который вламывался в спальни.

Через секунду Ретт уже стоял рядом с братом, поддерживая его за локоть.

– Шлюп стоит у причала, и луны нет; мы вдвоем вполне можем уплыть на нем, – спокойно и властно произнес Ретт. Уже выходя из комнаты, он обернулся и тихо бросил через плечо: – Скажете им, что я уехал, как только привез Розмари, – хотел захватить прилив, а Росса вы не видели и вообще ничего не знаете. Я пришлю весточку.

Элеонора Батлер не спеша поднялась, будто это был самый обычный вечер и она только что отужинала. Она подошла к Скарлетт и обняла ее. Скарлетт трясло. Сейчас сюда явятся янки. Они повесят Росса за то, что он пристрелил одного из них, и повесят Ретта за то, что он помог Россу бежать. Ну почему он должен помогать Россу – пусть тот сам заботится о себе! Ретт не имеет права оставлять беззащитных женщин одних, когда к ним должны нагрянуть янки.

Элеонора заговорила, и в ее речи, медлительной, как обычно, и тихой, звучала сталь:

– Я сейчас отнесу тарелки и прибор Ретта на кухню. Надо сказать слугам, что говорить, и все убрать, чтоб никаких следов пребывания Ретта здесь не осталось. А вы с Розмари переставьте приборы, чтобы стол выглядел накрытым на троих.

– Что же мы будем делать, мисс Элеонора? Янки ведь явятся сейчас.

Скарлетт понимала, что надо сохранять спокойствие, – она презирала себя за страх. Но ничего не могла с собой поделать. Она уже привыкла было думать, что янки – это беззубые существа, которые вызывают смех и только путаются под ногами. Напоминание о том, что оккупационной армии все дозволено и любые ее действия будут названы законными, вдребезги разбивало это представление.

– А мы докончим ужин, – сказала миссис Батлер. В глазах ее заплясали смешинки. – Потом я, пожалуй, почитаю вам «Айвенго».

– Вам что, делать больше нечего, как стращать женщин у них в доме?

Розмари, уперев кулаки в бедра, возмущенно смотрела на капитана Союзных войск.

– Сядь и успокойся, Розмари, – сказала миссис Батлер. – Прошу извинить мою дочь за грубость, капитан.

На офицера не произвели впечатления примирительный тон и вежливость Элеоноры.

– Обыскать дом, – приказал он своим людям.

Скарлетт лежала, вытянувшись, на диване с компрессами из ромашки на обожженных щеках и распухших глазах. Она была благодарна судьбе за то, что может не смотреть на янки. Какая мисс Элеонора холодно-рассудительная – надо же было придумать такое: устроить в библиотеке комнату, где лежит больная. Однако Скарлетт положительно умирала от любопытства. Определить по звукам, что происходит, она не могла. Она слышала шаги, хлопанье дверей, потом – тишина. Капитан что – ушел? А мисс Элеонора и Розмари тоже ушли? Нет, она больше этого не вынесет. Она медленно поднесла руку к глазам и приподняла краешек мокрой ткани, накрывавшей их.

Розмари сидела в кресле у письменного столика и преспокойно читала книгу.

– Пст! – прошипела Скарлетт.

Розмари быстро захлопнула книгу и накрыла название рукой.

– В чем дело? – шепотом спросила она. – Вы что-то услышали?

– Нет, я ничего не слышу. Что они делают? Где мисс Элеонора? Они арестовали ее?

– Ради всего святого, Скарлетт, почему вы говорите шепотом? – Обычный голос Розмари звучал до ужаса громко. – Солдаты ищут в доме оружие: они конфискуют все ружья в Чарльстоне. А мама ходит с ними, чтобы они заодно не конфисковали чего-нибудь еще.

Только и всего? Скарлетт облегченно вздохнула. Оружия в доме нет – она это знает, потому что сама искала. Она закрыла глаза и стала погружаться в сон. День был длинный. Она вспомнила, с каким восторгом смотрела на пенящуюся воду, разрезаемую быстроходным шлюпом, и на секунду позавидовала Ретту, плывшему сейчас под звездами. Как хорошо было бы находиться там с ним вместо Росса. Она не тревожилась: янки его не поймают – она никогда не тревожилась за Ретта. С ним ничего не случится.

Элеонора Батлер, выпроводив солдат Союза, вернулась в библиотеку и, увидев, что Скарлетт спит глубоким сном, подоткнула под нее кашемировую шаль.

– Не надо ее будить, – тихо произнесла она, – ей здесь удобно. А мы пошли спать, Розмари. Ты проделала долгий путь, а я устала, и завтрашний день, несомненно, будет очень хлопотным.

Миссис Батлер улыбнулась про себя, заметив, где лежит закладка в «Айвенго». Розмари читала быстро. И была вовсе не такой современной, какой хотела казаться.

На другое утро рынок гудел от возмущения и плохо скрытой жажды мщения. Скарлетт с презрением слушала возбужденные разговоры вокруг. Чего они ожидали, эти чарльстонцы? Что янки позволят в них стрелять и ничего не предпримут? Если чарльстонцы станут спорить или протестовать, они только себе же сделают хуже. В конце концов, ну что толку, что генерал Ли уговорил Гранта позволить офицерам-конфедератам сохранить холодное оружие после поражения при Аппоматтоксе? Все равно Югу конец, и зачем человеку револьвер, если он слишком беден, чтобы купить к нему пули? А что до дуэльных пистолетов… Кому, черт побери, они нужны? Они же ни на что не годны – разве лишь для того, чтобы мужчины могли похвастать своей храбростью и дать размозжить себе башку.

Но Скарлетт держала рот на замке и сосредоточенно занималась покупками. Иначе никогда с этим не покончишь. Даже мисс Элеонора и та бегала как курица с отрезанной головой и разговаривала со всеми еле слышным, взволнованным голосом.

– Говорят, все мужчины намерены поступить по примеру Росса, – сообщила она Скарлетт, когда они направились домой. – Чтобы их дома обыскивали солдаты – такого стерпеть они уже не в состоянии. Придется нам, женщинам, взяться за дело – мужчины слишком разгорячились.

У Скарлетт от страха мороз пошел по коже. Она-то ведь думала, что это пустые разговоры. Никто же не собирался ничего осложнять!

– Ни за какое дело браться не надо! – воскликнула она. – Надо залечь и лежать тихо, пока не пронесет. Ретт наверняка благополучно вывез Росса, иначе мы бы услышали.

Вид у миссис Батлер был удивленный.

– Не можем же мы допустить, чтобы солдатам Союза все сходило с рук, Скарлетт, вы наверняка это понимаете. Они уже устроили обыски в наших домах и объявили о введении комендантского часа, и они арестовывают всех, кто торгует на черном рынке товарами, которые выдают по талонам. Если мы их не остановим, то скоро вернемся к тому, что у нас было в шестьдесят четвертом, когда их сапог стоял у нас на горле и они управляли каждым нашим вздохом. Так дальше просто не может продолжаться.

Скарлетт подумала, не сошел ли весь мир с ума. Ну что может сделать против целой армии группа чарльстонских дам, которые только и умеют, что пить чай да плести кружева?

Она это выяснила двумя вечерами позже.

Свадьба Люсинды Рэгг была назначена на двадцать третье января. Приглашения были расписаны, и рассылка их должна была начаться второго января, но этого так и не произошло. Мать Люсинды, мать Розмари и все дамы Чарльстона вкупе с Розмари развили «невероятную активность», и это принесло свои плоды. Свадьба Люсинды состоялась девятнадцатого декабря в церкви Святого Михаила в девять часов вечера. Величественные аккорды свадебного марша понеслись из открытых дверей и окон до отказа заполненной, красиво убранной церкви, как раз когда начинался комендантский час. Звуки марша отчетливо были слышны в караульной, через дорогу от церкви. Какой-то офицер говорил потом своей жене – а кухарка услышала, – что ни разу не видел, чтобы его люди так нервничали – даже перед тем, как вступить в непролазные дебри. На другой день рассказ об этом обошел весь город. Все от души посмеялись, но никто не был удивлен.

В половине десятого весь старый Чарльстон высыпал из церкви Святого Михаила и пешком отправился по улице Встреч на прием в здание администрации Южной Каролины. Мужчины, женщины и дети всех возрастов – от пяти до девяноста семи лет – медленно шли теплым вечером, смеясь и болтая, в явное нарушение закона. Командование Союзными войсками никак не могло утверждать, что ему это было неизвестно, так как все происходило под носом у солдат. Не могли они и арестовать нарушителей. В караульной было всего двадцать шесть камер. И даже если бы занять кабинеты и коридоры, все равно там не разместить столько людей. В церкви Святого Михаила пришлось убрать все скамьи, чтобы всем хватило места, причем люди стояли плечом к плечу.

Во время приема приглашенные поочередно выходили из переполненного зала на крыльцо с колоннадой, чтобы глотнуть воздуха и посмотреть на патруль, беспомощно маршировавший по пустынной улице.

В тот день Ретт вернулся с известием, что Росс благополучно переправлен в Уиллингтон. Скарлетт, выйдя с мужем на крыльцо, призналась, что боялась идти на эту свадьбу – даже с ним.

– Я просто поверить не могла, чтобы какая-то группка дам, устраивающих чаепития, могла взять верх над армией янки. Признаюсь, Ретт, ну и находчивые же эти ваши чарльстонцы.

Он улыбнулся:

– Люблю задир – всех до единого. Даже беднягу Росса. Надеюсь, он никогда не узнает, что промахнулся на целую милю, когда стрелял в янки, а то он будет очень смущен.

– Он даже не пристрелил его? Наверное, он был пьян. – В голосе Скарлетт звучало бесконечное презрение. Потом чуть не на визге она в страхе воскликнула: – Так, значит, этот незваный гость все еще бродит где-то!

Ретт похлопал ее по плечу:

– Нет. Можете быть уверены, прелесть моя, больше вы о нем не услышите. Мой братец и поспешная свадьба крошки Люсинды внушили страх божий янки.

И он хмыкнул, от души веселясь собственным мыслям.

– Что тут смешного? – подозрительно спросила Скарлетт.

Она терпеть не могла, когда люди смеялись, а она не знала почему.

– Вам этого не понять, – сказал Ретт. – Я поздравлял себя с тем, что сумел в одиночку решить одну проблему, а тут мой неуклюжий братец подбросил такой сюрприз: сам того не подозревая, доставил удовольствие целому городу и позволил его жителям гордиться собой. Посмотрите на них, Скарлетт.

На крыльце толпилось множество народу. Люсинда Рэгг, ныне Люсинда Гримбалл, бросала солдатам цветы из своего букета.

– Тьфу! Я бы лучше бросала в них кирпичи!

– Не сомневаюсь. Вы всегда любили банальное. А то, что делает Люсинда, требует воображения.

В его медленной протяжной речи звучала уже не насмешка, а что-то более злое.

Скарлетт вскинула голову:

– Я пошла внутрь. Лучше там задыхаться, чем слушать оскорбления.

Розмари, незаметно стоявшая в тени ближайшей колонны, съежилась от жестокости в тоне Ретта и злости и обиды в голосе Скарлетт. Поздно вечером, когда все уже легли, она постучала в дверь библиотеки, где читал Ретт, затем вошла и закрыла за собой дверь. Лицо у нее было красное от слез.

– Я думала, что знаю тебя, Ретт, – вырвалось у нее, – а оказывается, совсем не знаю. Я слышала, как ты разговаривал сегодня на крыльце со Скарлетт. Как ты можешь быть таким мерзким с собственной женой? Кто будет следующим, против кого ты ополчишься?

Глава 20

Ретт быстро поднялся с кресла и направился к сестре, протянув руки. Но Розмари остановила его, выставив перед собой ладони, и попятилась. Лицо Ретта потемнело от боли, он стоял, свесив руки. Больше всего на свете он хотел оградить Розмари от страданий и вот теперь явился их источником.

Он думал о печальной картине, нарисованной Розмари, и своей роли во всем этом. Ретт никогда не жалел о том, что творил в годы бурной молодости, и никому не давал объяснений. Он не стыдился своих поступков. Стыдился лишь того, как это сказывалось на его сестре.

Ретт бросил дерзкий вызов семье и обществу, и отец отрекся от него. Когда Розмари вписывали в книгу семьи Батлер, имя Ретта было вычеркнуто там чернилами. Розмари была на двадцать лет моложе его. Он впервые увидел ее в тринадцать лет – нескладную длинноногую девчонку с широкими ступнями и чуть проклевывающимися грудками. То был один из немногих случаев, когда их мать нарушила запрет отца, наложенный после того, как Ретт начал вести полную опасностей жизнь браконьера, прорывая блокаду Чарльстонской гавани, которую установил флот Союза. Элеонора пришла с Розмари поздно вечером на причал, возле которого стояло судно Ретта. Вид молоденькой сестренки, растерянной и явно нуждавшейся в опоре, затронул глубоко запрятанные в Ретте запасы нежности и любви, и он принял ее с таким теплом, какого она никогда не получала от отца. И Розмари ответила Ретту доверием и привязанностью, каких никогда не проявляла к отцу. Узы, связавшие брата и сестру, больше уже не порывались, хотя со времени их первой встречи и до того, как Ретт одиннадцатью годами позже приехал в Чарльстон, они виделись не более двенадцати раз.

Ретт не мог простить себе, что поверил заверениям матери, будто у Розмари все хорошо и она счастлива и ни в чем не нуждается благодаря деньгам, которые он стал щедро посылать им, как только умер отец, перехватывавший и отсылавший назад его переводы. Ретт винил себя потом – следовало ему быть более чутким, более внимательным. Тогда сестра, возможно, не относилась бы с таким недоверием к мужчинам. Тогда, возможно, она полюбила бы, и вышла бы замуж, и имела бы детей.

А сейчас, вернувшись домой, он обнаружил двадцатичетырехлетнюю женщину, столь же угловатую, как и та тринадцатилетняя девчушка, которую он впервые увидел. Она чувствовала себя неловко в присутствии всех мужчин, кроме него; не приемля непредсказуемости реальной жизни, она жила абстрактной жизнью героев романов и не считалась с условностями, требовавшими, чтобы женщина определенным образом выглядела, думала и держалась. Розмари была настоящим синим чулком – обескураживающе прямолинейная и полностью лишенная женской хитрости и тщеславия.

Ретт любил сестру и уважал ее колкую независимость. Нагнать упущенные годы он уже не мог, но мог дать Розмари редчайший дар – раскрыть ей свою душу. Он был предельно честен с сестрой, беседовал с ней как с равной и при случае даже поверял ей свои сердечные дела, чего не открывал никому другому. Она ценила это и обожала его. За те четырнадцать месяцев, что Ретт был дома, высокая, нескладная и наивная старая дева и сверхумудренный опытом, во всем разочаровавшийся авантюрист и спекулянт стали самыми близкими друзьями.

А сейчас Розмари чувствовала себя одураченной. Она обнаружила такую сторону в характере Ретта, о существовании которой не имела понятия, – в брате, неизменно добром и любящем, оказывается, гнездилась жестокость. Розмари была сбита с толку, исполнена недоверия.

– Ты не ответил на мой вопрос, Ретт.

Розмари смотрела на него красными осуждающими глазами.

– Извини, Розмари, – осторожно начал он. – Мне очень жаль, что ты меня услышала. Я не мог поступить иначе. Я хочу, чтобы она уехала и оставила всех нас в покое.

– Но она же твоя жена!

– Я расстался с ней, Розмари. Я предлагал развестись, но она не хочет, хотя и знает, что наш брак больше не существует.

– Тогда почему же она здесь?

Ретт передернул плечами:

– Пожалуй, лучше будет сесть. А то это долгая и утомительная история.

Медленно, последовательно, без эмоций Ретт рассказал сестре о двух браках Скарлетт, о том, как он сделал ей предложение и Скарлетт согласилась ради денег выйти за него. Рассказал он и о близкой к наваждению любви Скарлетт к Эшли Уилксу на протяжении всех тех лет, что он знал ее.

– Но если ты все это знал, почему же ты женился на ней? – спросила Розмари.

– Почему? – Губы Ретта скривились в усмешке. – Потому что она была такая огневая и такая безрассудно, упрямо храбрая. И потому, что под всем этим скрывалось такое дитя. А также потому, что она не была похожа ни на одну женщину, которую я знал. Она завораживала меня, злила, доводила до безумия. Я любил ее так же безраздельно, как она любила Эшли. С самого первого дня, как увидел. Это было точно болезнь.

В голосе его звучала грусть. Он уткнулся головой в руки и затрясся от смеха. Теперь голос его сквозь пальцы звучал тихо и глухо.

– Какая нелепая шутка – жизнь. Теперь Эшли Уилкс свободен и в мгновение ока может жениться на Скарлетт, а я хочу избавиться от нее. Ну и потому она, естественно, цепляется за меня. Ей нужно лишь то, чего она не может иметь.

Ретт поднял голову.

– А я боюсь, – тихим голосом продолжал он, – боюсь, что все начнется сначала. Я знаю, насколько она бессердечна и эгоистична: она – как ребенок, который плачет, требуя игрушку, а получив ее, тут же ломает. Но бывают минуты, когда она наклонит так голову или улыбнется своей сияющей улыбкой или вдруг у нее становится такое потерянное лицо, – и я почти забываю все, что знаю о ней.

– Бедненький мой Ретт!

Розмари положила руку ему на плечо. Он накрыл ее своей рукой. Улыбнулся и снова стал самим собой.

– Ты видишь перед собой, моя милая, человека, который некогда озадачивал всех, кто плавал по Миссисипи. Я всю жизнь играл и никогда не проигрывал. И эту партию я тоже выиграю. Мы со Скарлетт заключили сделку. Не могу я ей позволить слишком долго задерживаться здесь. Я либо снова влюблюсь в нее, либо ее убью. Поэтому я позвенел перед нею золотом, и ее алчность перевесила неугасимую любовь, которую она якобы питает ко мне. Она уедет по окончании сезона. А до тех пор я должен держать ее на расстоянии, мне необходимо переиграть ее и перехитрить. Я чуть ли не с нетерпением жду этого поединка. Она ненавидит проигрывать и не скрывает этого. А одержать верх над человеком, который умеет проигрывать, не так интересно. – Он смеющимися глазами посмотрел на сестру. Потом глаза стали серьезными. – Это убьет маму, если она узнает, какой у меня незадавшийся брак, но ей будет за меня стыдно, если она узнает, что я его порвал, каким бы несчастным он ни был. Ужасная дилемма. А так, если Скарлетт уедет, я буду пострадавшей, но стоически все вынесшей стороной и никакого бесчестья не произойдет.

– И никаких сожалений не будет?

– Лишь о том, что я был идиотом много лет назад. Зато у меня будет мощное утешение, что вторично я идиотом не стану. Правда, это не стирает унижения за первый раз.

Розмари смотрела на него в упор, не скрывая любопытства:

– А что, если Скарлетт изменится? Она ведь может повзрослеть.

Ретт усмехнулся:

– Цитирую саму даму: «Когда свиньи летать станут».

Глава 21

– Убирайся!

Скарлетт зарылась лицом в подушку.

– Сегодня воскресенье, мисс Скарлетт, нельзя долго спать. Вас ведь мисс Полин и мисс Евлалия дожидаются.

Скарлетт застонала. Нет, лучше уж перейти в епископальную веру. Они, по крайней мере, дольше спят: служба в церкви Святого Михаила не начинается раньше одиннадцати. Она вздохнула и вылезла из постели. Как только они встретились, тетушки, не теряя времени, начали поучать ее, как вести себя во время сезона. Она нетерпеливо слушала, а Евлалия и Полин вдалбливали ей, как важно соблюдать приличия, держаться незаметно, почтительно относиться к старшим, вести себя, как подобает леди. Ради всего святого! Да она все эти правила уже знает назубок! Мама и Мамушка вбивали их ей в голову с тех пор, как она начала ходить. Внутренне бунтуя, Скарлетт стиснула зубы и уставилась себе под ноги, шагая с тетушками в церковь Святой Марии. Она просто не станет их слушать – и все.

Однако, когда они, вернувшись в тетушкин дом, сели завтракать и Полин снова заговорила, Скарлетт стала вслушиваться в слова тетушки.

– Не надо на меня дуться, Скарлетт. Я передаю тебе для твоего же блага лишь то, что говорят люди. Ходят слухи, что у тебя два новых бальных платья. Это скандал: ведь все остальные будут рады-радешеньки, если смогут надеть хоть что-то из старого. Ты у нас в городе человек новый, и тебе надо заботиться о своей репутации. И репутации Ретта тоже. Видишь ли, люди еще окончательно не составили себе мнения о нем.

Сердце у Скарлетт ушло в пятки. Ретт убьет ее, если она ему напортит.

– А что там насчет Ретта? Расскажите, пожалуйста, тетушка Полин.

Полин рассказала. С удовольствием. Все старые истории: как Ретта выгнали из Вест-Пойнта[12]; как отец отрекся от него из-за его диких выходок; как он нажил деньги неблаговидным путем, играя в карты на пароходах, ходивших по Миссисипи, в драках на золотых приисках в Калифорнии, а уж хуже всего – объединяясь в компании с подлипалами и «саквояжниками». Да, конечно, Ретт был бравым солдатом, сражавшимся за Конфедерацию, он прорывал блокаду, был конвоиром в армии генерала Ли и большую часть своих грязных денег отдал на дело Конфедерации…

«Ха! – подумала Скарлетт. – А Ретт – молодец, какие про себя распространяет истории».

– …И тем не менее его прошлое явно не слишком хорошо пахнет. Это прекрасно, что он вернулся, чтобы заботиться о матери и сестре, но не слишком-то он с этим спешил. Если бы его отец не загнал себя в гроб, выплачивая большую страховку на случай смерти, мать и сестра Ретта уже умерли бы, не дождавшись его забот.

Скарлетт крепко сжала зубы, чтобы не накричать на Полин. Это же неправда про страховку! Ретт никогда, никогда, ни на минуту не переставал заботиться о матери, но отец не разрешал ей ничего принимать от него! Ведь Ретт только после смерти мистера Батлера смог купить мисс Элеоноре дом и давать деньги. Миссис Батлер пришлось даже распустить слух про страховку, чтобы объяснить, откуда у нее такие средства. Потому что деньги Ретта считались грязными. А деньги всегда деньги, неужели эти задавалы-чарльстонцы этого не понимают? Ну какая разница, откуда они, если они дают возможность иметь крышу над головой и не ходить с пустым желудком?

И почему Полин не прекратит своих нравоучений! О чем, скажите на милость, она сейчас-то болтает? Об этих дурацких удобрениях. Еще одна басня. Да все удобрения в мире не могут дать тех денег, которые швыряет Ретт на всякие глупости, вроде, например, старой мебели своей матушки, которую он выискивает, или ее серебра, или портретов прапрадедов, или найма вполне здоровых мужчин для ухода за своими драгоценными камелиями вместо того, чтобы велеть им выращивать то, что приносит хорошие деньги.

– …Немало чарльстонцев недурно зарабатывают на фосфатах, но они этого не выставляют напоказ. Так что остерегайся экстравагантности и ничего не афишируй. Ретт – твой муж, твой долг предупредить его. Элеонора Батлер считает, что ее сын не способен ни на что плохое, – она всегда баловала его, но ради ее блага, как и ради твоего и ради блага Ретта, проследи за тем, чтобы Батлеры не слишком привлекали к себе внимание.

– Я пыталась говорить с Элеонорой, – дернула носом Евлалия, – но я уверена, она ни слова не слышала из того, что я ей сказала.

Скарлетт сузила глаза – в них появился опасный блеск.

– Я и сказать не могу, как я вам благодарна, – преувеличенно сладким тоном произнесла она, – и я приму к сведению каждое ваше слово. А сейчас мне, право, пора. И спасибо за чудесный завтрак.

Она встала, клюнула в щеку каждую из тетушек и поспешила к выходу. «Я закричу, если не сбегу сию же секунду. Тем не менее надо будет все-таки сообщить Ретту то, что сказали тетушки».

– Вы ведь понимаете, правда, Ретт, почему я решила, что надо вам об этом рассказать? Люди критикуют вашу матушку. Я знаю, мои тетушки – нудные старухи, которые во все вмешиваются, но именно от таких нудных старух, похоже, и бывают беды. Вы же помните миссис Мерриуэзер, миссис Мид и миссис Элсинг.

Скарлетт надеялась, что Ретт поблагодарит ее. И уж никак не ожидала, что он рассмеется.

– Да благословит Бог их въедливые старые души, – со смешком произнес он. – Пойдемте, Скарлетт, надо, чтобы вы рассказали это маме.

– Ох, Ретт, я не могу. Она расстроится.

– Надо. Это дело серьезное. Нелепое, но самые серьезные вещи всегда нелепы. Пошли. И уберите это выражение дочерней озабоченности. Вам же наплевать, что происходит с моей мамой, лишь бы вам по-прежнему получать приглашения на званые вечера – мы оба это знаем.

– Это несправедливо! Я люблю вашу маму.

Ретт уже почти вышел из комнаты, но тут он повернулся и шагнул назад к Скарлетт. Он взял ее за плечи и так встряхнул, что голова ее откинулась. Холодным, жестким взглядом он впился в ее лицо, точно она сидела на скамье подсудимых:

– Не лгите мне насчет моей матери, Скарлетт. Предупреждаю: это опасно.

Он стоял совсем близко, почти касаясь ее. Губы Скарлетт приоткрылись – она знала, что ее взгляд говорит ему: «Поцелуй меня». Опусти он чуточку голову – и их губы встретятся. Ей казалось, она сейчас задохнется.

Она почувствовала, как руки Ретта стиснули ее плечи, – сейчас он притянет ее к себе… В горле уже рождался всхлип радости.

– Черт бы вас побрал! – тихо буркнул Ретт. И оторвался от нее. – Пошли вниз. Мама в библиотеке.

Элеонора Батлер опустила свои кружева на колени и прикрыла их руками, положив левую поверх правой. Это указывало на то, что она воспринимает сообщение Скарлетт всерьез, вся внимание. Окончив рассказ, Скарлетт с волнением стала ждать отклика со стороны миссис Батлер.

– Садитесь, оба, – безмятежно-спокойным тоном произнесла Элеонора. – Евлалия ошибается. Я со всем вниманием слушала ее, когда она говорила, что я слишком много трачу.

Глаза у Скарлетт расширились от удивления.

– И я немало думала об этом потом, – продолжала Элеонора. – В особенности когда ты решил, Ретт, преподнести Розмари большое турне в качестве рождественского подарка. Никто в Чарльстоне уже многие годы не может себе такое позволить – собственно, с тех пор, когда в такое турне мог бы отправиться ты, если бы не стал игроком, что и вынудило твоего отца отправить тебя вместо этого в военную школу… Тем не менее я решила, что подлинного остракизма мы на себя не навлечем. Чарльстонцы – прагматики: старые цивилизации всегда таковы. Мы признаем, что богатство желанно, а бедность крайне неприятна. И если ты беден, полезно иметь богатых друзей. Люди сочли бы непростительным – а не только огорчительным, – если бы я вместо шампанского подала виноградную настойку.

Скарлетт сидела, сдвинув брови. Она не все понимала. Хотя не так уж это было важно: ровный миролюбивый тон миссис Батлер указывал на то, что все в порядке.

– Возможно, мы были чуть слишком на виду, – говорила тем временем Элеонора, – но сейчас никому в Чарльстоне не придет в голову порицать Батлеров – а вдруг Розмари примет ухаживания чьего-то сына, или брата, или кузена, брачный же ее контракт вполне может заставить забыть любые неловкие моменты.

– Мама, вы беззастенчивый циник, – рассмеялся Ретт.

Элеонора Батлер лишь улыбнулась.

– Чему это вы смеетесь? – спросила Розмари, открывая дверь. Взгляд ее быстро перебежал с Ретта на Скарлетт и обратно. – Я еще из холла слышала, как ты покатывался, Ретт. Расскажи и мне.

– Мама познает мир, – сказал он.

Они с Розмари давно заключили пакт оберегать свою матушку от реальностей окружающего мира и сейчас, словно заговорщики, обменялись улыбкой. Скарлетт, почувствовав себя выключенной из их компании, повернулась к ним спиной.

– Можно мне посидеть с вами, мисс Элеонора? Я хочу спросить вашего совета, что мне надеть на бал.

«Вот, смотри, Ретт Батлер, волнует ли меня то, что ты обихаживаешь эту старую деву, свою сестрицу, точно она – Майская королева[13]. И если ты думаешь, что можешь меня этим расстроить или вызвать ревность, придется тебе передумать!»

Элеонора Батлер с изумлением озадаченно смотрела на Скарлетт, а та сидела, приоткрыв рот, с блестящими от волнения глазами. Элеонора даже обернулась, чтобы выяснить, что за ее плечом увидела Скарлетт.

А Скарлетт, хоть и смотрела в одну точку, не видела ничего. Ее ослепило внезапно пришедшее озарение.

«Ревность! Какая же я была дура! В этом, конечно, все и дело. Это все объясняет. И почему мне понадобилось столько времени, чтобы это понять? Ретт же, по сути дела, ткнул меня в это носом, когда взбил такую пену вокруг названия реки. Эшли. Он все еще ревнует к Эшли. Он всегда завидовал Эшли, потому так и хотел меня заполучить. Значит, надо снова пробудить в нем ревность. Не к Эшли – боже, ни в коем случае: достаточно ведь мне улыбнуться Эшли, как он с жалостным выражением посмотрит на меня и станет просить, чтобы я вышла за него замуж. Нет, я найду кого-нибудь другого, кого-нибудь прямо тут, в Чарльстоне. Это будет совсем нетрудно. Через шесть дней начинается сезон, и пойдут званые вечера, и балы, и танцы, и чаепития на воздухе с тортами и пуншем. Хоть Чарльстон и старый, снобистский, придурковатый город, но мужчины везде одинаковы. Первый званый вечер еще не кончится, как у меня уже будет хвост воздыхателей. Хоть бы поскорее все началось».

После воскресного обеда все семейство отправилось в приют с корзинами хвои, привезенной с плантации, и двумя фруктовыми тортами мисс Элеоноры, пропитанными виски. Скарлетт, чуть не пританцовывая, шла по тротуару, покачивая корзинкой и распевая рождественский гимн. Ее веселость заразила остальных, и вскоре они уже вчетвером славили Рождество у каждого дома по пути.

– Заходите! – кричали им хозяева домов, возле которых они устраивали серенады.

– Идемте с нами, – предлагала миссис Батлер, – мы хотим убрать приют.

Когда они подошли к прелестному, но нуждавшемуся в ремонте старому дому на Широкой улице, охотников помочь в убранстве было уже больше дюжины.

Сироты заверещали от удовольствия при виде тортов, но Элеонора решительно заявила:

– Это только для взрослых. Правда…

И стала вынимать принесенное для них обсыпанное сахаром печенье.

Две вдовы – обитательницы приюта поспешили принести чашки с молоком и усадили детей вокруг низкого стола на террасе.

– Теперь мы сможем спокойно развесить хвою, – сказала миссис Батлер. – Ретт, полезай, пожалуйста, на стремянку.

Скарлетт села рядом с Энн Хэмптон. Ей хотелось быть особенно милой с этой застенчивой девушкой, потому что Энн так напоминала Мелани. Скарлетт казалось, что тем самым она как бы заглаживает свою вину перед Мелли, когда так плохо о ней думала, а Мелли все эти годы была так предана ей. К тому же Энн открыто восхищалась ею, и Скарлетт получала удовольствие от ее общества. Энн чуть ли не с пылом принялась расхваливать волосы Скарлетт.

– Как, должно быть, чудесно иметь такие черные-черные волосы, – сказала она. – Они точно чернущий шелк. Или точно красивая гладкая черная пантера, какую я видела однажды на картинке.

Лицо Энн светилось наивным обожанием, затем она покраснела от собственной смелости: разве можно говорить человеку такое прямо в глаза.

Скарлетт дружески потрепала ее по руке. Ну что может Энн поделать, если она такая мягкая, застенчивая полевая мышка. Через некоторое время, когда высокие комнаты были убраны хвоей и в них сладко запахло смолой, Энн извинилась и пошла собирать детишек для пения рождественских гимнов. Как все это понравилось бы Мелли, подумала Скарлетт. В горле ее встал комок при виде Энн, а та стояла, обняв двух взволнованных девчушек, пока те пели гимн. Мелли ведь обожала детей. Скарлетт повинила себя за то, что не послала Уэйду и Элле больше подарков к Рождеству, но тут дуэт окончился, и пора было присоединяться к общему хору, а для этого надо сосредоточиться, чтобы не забыть слов «Первого Рождества».

– Как было весело! – воскликнула она, когда они вышли из приюта. – Я очень люблю Рождество.

– Я тоже, – сказала Элеонора. – Это хорошая подготовка к зимнему сезону. Хотя в этом году он будет не таким спокойным. Эти бедняги, солдаты-янки, скорее всего, будут держать нас за горло. Их полковник едва ли забудет, как мы нарушили комендантский час. – Она хихикнула, будто девчонка. – Вот мы повеселились!

– Право же, мама! – воскликнула Розмари. – Как вы можете называть синемундирников «беднягами»?!

– Да потому, что они предпочли бы провести праздники дома, со своими семьями, а не докучать нам. По-моему, им не по себе.

Ретт хмыкнул:

– Могу поклясться, вы с вашими подружками что-то заготовили и припрятали в своих кружевных рукавчиках.

– Лишь на тот случай, если нас вынудят. – Миссис Батлер снова хихикнула. – Мы считаем, сегодня все так спокойно только потому, что их полковник – большой поклонник Библии и не устроит никакой акции в субботу. А завтра увидим. В прошлом они изводили нас, обыскивая наши корзины, когда мы выходили с рынка: нет ли там контрабанды. Если они снова попытаются этим заняться, то под турнепсами и рисом попадут рукой в кое-что интересное.

– В требуху? – предположила Розмари.

– В разбитые яйца? – вставила Скарлетт.

– В порошок, вызывающий зуд, – подсказал Ретт.

Мисс Элеонора в третий раз хихикнула.

– И в кое-что еще, – с самодовольной улыбкой произнесла она. – Мы придумали в свое время несколько интересных тактических приемов. Этих солдат тогда ведь здесь не было, так что наши уловки будут для них внове. Держу пари, многие из них никогда и не слыхали о ядоносном сумахе. Мне неприятно быть такой жестокой в Рождество, но янки должны почувствовать, что мы давно перестали их бояться… Хотелось бы мне, чтобы Росс был тут, – внезапно добавила она уже без смеха. – Когда, ты думаешь, Ретт, твоему брату безопасно будет вернуться домой?

– Все зависит от того, как скоро вам и вашим друзьям, мама, удастся заставить янки пристойно себя вести. Безусловно, до святой Цецилии.

– Тогда все в порядке. Не так уж важно, если он что-то и пропустит, лишь бы был дома к большому балу.

Скарлетт услышала, как мисс Элеонора подчеркнула слово «бал».

Скарлетт была уверена, что время до двадцать шестого декабря и до начала сезона протянется бесконечно долго. Но, к ее удивлению, время бежало так быстро, что она едва успевала поворачиваться. Самым увлекательным было сражение с янки. Полковник действительно приказал принять меры в ответ на унижение, нанесенное нарушением комендантского часа. И в понедельник рынок звенел от смеха, когда чарльстонские дамы стали выбирать и укладывать в свои корзины оружие защиты.

На другой день солдаты уже не снимали перчаток. Они вовсе не хотели снова попадать рукой в какую-нибудь мерзость или мучиться потом, когда руку вдруг раздувало или она начинала отчаянно чесаться.

– Этим идиотам следовало бы знать, что мы будем ждать от них подобных действий, – сказала Скарлетт Салли Брутон, когда они в тот день играли в вист.

Салли согласилась с ней и весело рассмеялась, вспомнив, как все было.

– У меня среди покупок была неплотно закрытая коробка, вымазанная копотью, – сказала она. – А у вас?

– Кайенский перец. Я до смерти боялась расчихаться и выдать трюк… Кстати, о трюках, – по-моему, я выиграла.

Накануне были объявлены новые нормы на некоторые товары, и чарльстонские дамы играли теперь не на деньги, а на кофе. Черный рынок на время заглох, и Скарлетт в жизни своей еще не делала таких больших ставок. Ей это очень нравилось.

Нравилось ей также изводить янки. Патрули по-прежнему ходили по чарльстонским улицам, но нос им прищемили и будут прищемлять снова и снова, пока они не сдадутся. И она – среди тех, кто прищемляет им нос.

– Сдавайте карты, – сказала она. – Мне сегодня везет.

Еще несколько дней – и она будет танцевать на балу с Реттом. Сейчас он держится на расстоянии от нее, делая так, чтобы они никогда не оставались наедине, но на балу они будут вместе – будут танцевать, касаясь друг друга, – и будут наедине, сколько бы ни танцевало пар вокруг.

Скарлетт приложила к локонам у шеи белые камелии, которые прислал ей Ретт, и, повернув голову, посмотрелась в зеркало.

– Точно ком жира на связке сосисок, – с отвращением заметила она. – Перечеши меня, Пэнси. Подними все волосы кверху.

Можно приколоть цветы между прядями – это будет неплохо. Ну почему Ретт такой мерзкий, почему он сказал – никаких драгоценностей, единственным ее украшением должны быть цветы с его бесценной плантации? Плохо уже и то, что бальное платье у нее такое неинтересное. Но если простоту платья ничем нельзя скрасить, кроме букетика цветов, с таким же успехом можно было надеть мешок из-под муки с дыркой для головы. Она-то рассчитывала надеть жемчуга и бриллиантовые сережки.

– Вовсе не обязательно делать мне щеткой дырку на голове, – буркнула она Пэнси.

– Да, мэм.

Пэнси продолжала сильными взмахами щетки расчесывать ее длинные черные волосы, уничтожая уложенные с таким трудом локоны. Скарлетт с возрастающим удовлетворением смотрела на свое отражение. Да, так гораздо лучше. Слишком у нее красивая шея, чтобы закрывать ее. Гораздо лучше зачесать вверх волосы. И серьги будут больше на виду. Она все-таки их наденет, что бы ни говорил там Ретт. Она должна быть ослепительной, должна вызвать восхищение всех мужчин на балу и завоевать сердца по крайней мере нескольких. Это расшевелит Ретта и заставит кое-что принять к сведению.

Она вдела в уши бриллианты. Вот! И наклонила голову вправо-влево, довольная впечатлением.

– Вам так нравится, мисс Скарлетт?

Пэнси указала на творение рук своих.

– Нет. Сделай над ушами попышнее.

Слава богу, Розмари отказалась от ее предложения одолжить на вечер Пэнси. Хотя почему Розмари не воспользовалась этим – непонятно: любая помощь ей бы не помешала. Правда, скорей всего, она, по обыкновению, соберет все волосы в свой стародевичий пучок. Скарлетт улыбнулась. Зато когда она войдет в бальный зал с сестрой Ретта, все заметят, насколько она красивее.

– Прекрасно, Пэнси, – сказала она, вновь обретя хорошее настроение. Волосы ее блестели, как вороново крыло. Белые цветы тут будут очень к месту. – Дай мне несколько шпилек.

Получасом позже Скарлетт была готова. Она в последний раз посмотрелась в высокое трюмо. Густо-голубой шелк платья переливался при свете лампы, подчеркивая белизну ее напудренных плеч и груди, словно они были из алебастра. Бриллианты, как и зеленые глаза Скарлетт, ярко сверкали. Черная бархатная лента петлями шла по трену, а на турнюре, подчеркивая тонкую талию Скарлетт, сидел большой черный бархатный бант, подбитый более светлым по тону голубым шелком. Голубые бархатные туфельки были с черной шнуровкой, и узкая черная бархотка обвивала шею и запястья. Букетики белых камелий, перевязанные черными бархатными бантами, были приколоты к плечам Скарлетт, и такой же букетик стоял в филигранной серебряной подставке, которую Скарлетт держала в руке. Скарлетт выглядела прелестнее, чем когда-либо, и сознавала это. От волнения щеки ее розовели естественным румянцем.

Первый бал в Чарльстоне оказался для Скарлетт полным сюрпризов. Почти все было не так, как она ожидала. Во-первых, ей сказали, что надо надеть сапожки вместо туфелек. Потому что на бал они пойдут пешком. Знай она об этом, она бы заказала извозчика – ей просто не верилось, что Ретт этого не сделал. Не облегчало дела и то, что Пэнси должна нести ее туфельки в чарльстонском изобретении, известном под названием «мешка для туфель», ибо такого мешка у Скарлетт не было, а потому горничная мисс Элеоноры добрых четверть часа искала корзинку, которая могла бы выполнить эту миссию вместо него. Почему никто не сказал, что ей понадобятся эти злополучные вещи?

– Мы об этом не подумали, – сказала Розмари. – У всех есть мешки для туфель.

У всех в Чарльстоне – возможно, подумала Скарлетт, но не в Атланте. Там люди на балы не ходят, а ездят. Радостное предвкушение первого бала в Чарльстоне начало сменяться у нее неуверенностью и беспокойством. Что там еще будет иначе? Как она обнаружила – все. За долгие годы своей истории Чарльстон создал церемонии и ритуалы, неведомые мужественному приграничному миру Северной Джорджии. Когда с крушением Конфедерации исчезли роскошь и богатства, питавшие эти церемонии, ритуалы все же остались – единственное, что сохранилось от прошлого, – а потому незыблемые и тщательно оберегаемые.

В бальном зале на верхнем этаже дома Уэнтуорсов, сразу за дверью, цепочкой стояли хозяева, принимавшие гостей. Гости же стояли на лестнице, по одному входили в зал, обменивались рукопожатиями и что-то бормотали сначала Минни Уэнтуорс, затем ее мужу, ее сыну, ее невестке, мужу их дочери, их замужней дочери, их незамужней дочери. И все это время играла музыка, и те, кто раньше прибыл, уже танцевали, а у Скарлетт чесались ноги – так ей хотелось танцевать.

В Джорджии, думала она, сгорая от нетерпения, хозяева выходят навстречу гостям. Они не заставляют их ждать и стоять гуськом, точно кандальные рабы. Это куда гостеприимнее, чем такой дурацкий обычай.

Перед тем как Скарлетт вслед за миссис Батлер вступила в зал, почтенного вида слуга протянул ей поднос. На нем лежали горой сложенные бумажки, такие маленькие книжечки, скрепленные синей тесьмой с болтающимся на ней крошечным карандашиком. Блокнотики для записи танцев? Должно быть, да. Скарлетт слышала рассказы Мамушки про балы в Саванне, на которые ездила Эллин О’Хара, когда еще была девушкой, но Скарлетт как-то не верилось, чтобы званые вечера протекали так безмятежно и у девушки было время заглянуть в книжечку и выяснить, с кем она дальше танцует. Да близнецы Тарлтоны и мужская часть Фонтейнов хохотали бы до упаду, если б кто-то сказал им, что они должны записаться на крошечном листочке бумаги тонюсеньким карандашиком, который мигом сломается в пальцах настоящего мужчины! Она даже не уверена, захочется ли ей танцевать с таким слюнтяем, который на это пойдет.

Да, захочется! Можно не сомневаться – она с самим чертом готова танцевать. Даже будь он с хвостом и с рогами – только бы танцевать. Ей казалось, что прошел не один год, а десять со времени маскарада в Атланте.

– Я так рада быть здесь, – сказала Скарлетт Минни Уэнтуорс, и голос ее дрогнул под напором чувств.

Она улыбнулась всем остальным Уэнтуорсам по очереди, и вот она уже покончила с приветствиями. Она повернулась к танцующим, чувствуя, как ноги двигаются в такт музыке, и у нее перехватило дыхание. Ох, до чего же красиво – такое все чужое и одновременно знакомое, будто смутно вспоминаемый сон. В освещенной свечами комнате царило оживление – звучала музыка, шуршали, переливаясь всеми цветами, и взлетали юбки. Вдоль стен на хрупких золоченых стульях сидели матроны и, как всегда, перешептывались, поверяя друг другу под прикрытием вееров то, что поверяли всегда: говорили о молодежи, которая слишком прижимается друг к другу в танце; о том, как долго рожала чья-то дочь; о новом скандале, приключившемся с их ближайшими друзьями. Официанты во фраках, с серебряными подносами в руках, переходили от группы к группе, обнося мужчин и дам бокалами с вином и замороженными серебряными кубками с джулепом. В комнате стоял гул голосов, прорезаемый взрывами смеха, звонкого и басовитого, – извечные звуки преуспевающей, беззаботно веселящейся толпы. Скарлетт показалось, будто старый мир, прекрасный беспечный мир ее юности, все еще существует, будто ничто не изменилось и войны вовсе не было.

Острый глаз ее заметил облупившуюся краску на стенах и выбоины от шпор на полу под восковым покрытием, но она отказывалась это видеть. Лучше жить иллюзией – забыть про войну и про патрули янки на улицах. Звучала музыка, и люди танцевали, и Ретт обещал быть милым с ней. А больше ничего и не нужно.

Ретт был не просто мил – он был обаятелен. А никто на свете не мог быть обаятельнее Ретта, когда он того хотел. К сожалению, он был обаятелен со всеми, а не только с ней. Настроение Скарлетт резко менялось: она то гордилась тем, что все женщины завидуют ей, то кипела ревностью оттого, что Ретт уделяет внимание столь многим. Он был внимателен к ней – она не могла обвинить его в том, что он ею пренебрегал. Но он был внимателен также и к своей матери, и к Розмари, и к десятку других женщин, скучных старых матрон, по мнению Скарлетт.

Она сказала себе – перестань обращать на это внимание, и через какое-то время перестала. По окончании каждого танца ее тотчас окружали мужчины, требовавшие, чтобы ее партнер представил их ей и они могли пригласить ее на следующий танец.

И дело было не только в том, что она была новым человеком в городе, свежим лицом в толпе, где все знали друг друга. Она была необычайно привлекательна. Решение вызвать ревность у Ретта прибавило блеска ее необычным, поразительным зеленым глазам, а от возбуждения щеки ее горели, словно красный сигнальный флажок, предупреждающий об опасности.

Многие мужчины, оспаривавшие право танцевать с нею, были мужьями ее новых приятельниц, женщин, у которых она бывала, с которыми сидела за вистом, болтала за кружкой кофе на рынке. Ее это не беспокоило. Еще будет время выправить ущерб после того, как она вновь завоюет Ретта. А пока ею восхищались, ее осыпали комплиментами, с ней флиртовали, и она была в своей стихии. Право же, ничто не изменилось. На мужчин все так же действовали ее уловки – стоило начать хлопать ресницами, играть ямочками и превозносить их до небес. Да они поверят любому вранью, лишь бы это позволяло им чувствовать себя героями, подумала она с шаловливой улыбкой, от которой партнер тут же сбился с ноги. Она выдернула ногу из-под его каблука.

– Ах, ну скажите, что вы меня прощаете! – взмолилась она. – Я, должно быть, зацепилась каблуком за подол. Надо же быть такой неуклюжей – особенно когда мне так повезло с партнером: ведь вы чудесно вальсируете!

Глаза ее манили, а слегка надутые в гримаске сожаления губы, казалось, готовы были поцеловать. Есть вещи, делать которые женщина никогда не разучится.

– Какой прелестный был вечер! – весело объявила Скарлетт, когда они шли назад к дому.

– Я рада, что вы приятно провели время, – сказала Элеонора Батлер. – И я очень, очень рада за тебя тоже, Розмари. Ты, по-моему, тоже повеселилась.

– Ха! Все это я терпеть не могу, мама, ты же знаешь. Но я так счастлива, что поеду в Европу, поэтому и этот дурацкий бал вытерпела.

Ретт рассмеялся. Он шел позади Скарлетт и Розмари со своей матерью, опиравшейся на его левую руку. Смех его прозвучал так тепло в холодной декабрьской ночи. Скарлетт вспомнился жар его тела, и ей показалось, что она чувствует его спиной. Почему не она идет с ним об руку, не ее согревает он? Она прекрасно знала почему: миссис Батлер уже немолода и сыну положено поддерживать мать. Но это не уменьшило тяги Скарлетт к нему.

– Можешь смеяться сколько угодно, милый братец, – сказала Розмари, – но, по-моему, ничего смешного тут нет. – Шагнув назад, она чуть не наступила на трен своего платья. – За весь вечер мне не удалось и двух слов сказать мисс Джулии Эшли из-за танцев с этими смешными мужчинами.

– А кто это – мисс Джулия Эшли? – спросила Скарлетт.

Имя вызвало ее интерес.

– Это женщина, которую обожествляет Розмари, – сказал Ретт, – и единственный человек, которого я во взрослом состоянии боялся. Вы бы сразу заметили мисс Эшли, Скарлетт, если бы она попалась вам на глаза. Она всегда в черном, и вид у нее такой, будто она пьет уксус.

– Ах ты!.. – чуть не захлебнувшись слюной, выкрикнула Розмари.

Она подбежала к Ретту и заколотила кулаками по его груди.

– Pax! – воскликнул он, обнял сестру правой рукой и привлек к себе.

Дыхание холодного ветра с реки пахнуло на Скарлетт. Она вздернула голову, повернулась и остававшиеся до дому несколько шагов прошла одна.

Глава 22

Новое воскресенье уж непременно принесет с собой новую лекцию Евлалии и Полин – Скарлетт была в этом уверена. Вообще-то, она немного этого боялась из-за своего поведения на балу. Пожалуй, она была чуточку слишком… оживленна – вот верное слово. Но она так давно не веселилась, и разве ее вина, что она привлекала к себе больше внимания, чем чопорные чарльстонские дамы? К тому же вела-то она себя так исключительно из-за Ретта – чтобы он перестал отчужденно и холодно держаться с ней. Никто не может винить жену за то, что она пытается склеить свой брак.

Она молча выдержала тяжелое, насыщенное неодобрением молчание, в котором они шли в церковь Святой Марии и из нее. Евлалия мрачно дергала носом во время мессы – Скарлетт чувствовала, что сейчас взорвется, но потом все же сумела переключиться на другое и стала думать о том, как все будет, когда Ретт отбросит свою несгибаемую гордость и признает, что любит ее. Он же ее любит, верно? Всякий раз, как в танце он обвивал ее талию рукой, у нее подгибались колени. И если ее пронзало током, когда они касались друг друга, несомненно, пронзало током и его, ведь так? Или нет?

Она скоро это выяснит. Вот наступит Новый год, и тогда уж Ретту придется сделать еще один шаг, а не только танцевать, держа ее за талию рукой в перчатке. Ему придется в полночь поцеловать ее. Ждать этого осталось всего пять дней, а тогда их губы встретятся и он поверит, что она действительно любит его. Ее поцелуй скажет ему больше, чем все слова…

Извечная красота и таинство мессы разворачивались перед Скарлетт, а она смотрела на все это невидящими глазами и представляла себе, как сбудутся ее мечты. Всякий раз, как она задерживалась с ответом священнику, острый локоть Полин тыкал ее в бок.

Тетушки не нарушили молчания и когда сели завтракать. У Скарлетт было такое чувство, будто все ее нервы оголены и она каждой клеточкой ощущает ледяной взгляд Полин и шмыганье носом Евлалии. Наконец она не выдержала и ринулась в атаку на них, не дожидаясь, пока они атакуют ее.

– Вы говорили мне, что все тут ходят пешком, я вас послушалась и все ноги в кровь стерла. А вчера вечером перед домом Уэнтуорсов, где был бал, полно было карет!

Полин подняла брови и поджала губы.

– Ты теперь видишь, что я имею в виду, сестра? – обратилась она к Евлалии. – Скарлетт решила пренебречь всем, что ценят в Чарльстоне.

– Едва ли проблема карет имеет такое уж большое значение, сестра, по сравнению с тем, о чем мы решили с ней поговорить.

– Это один из примеров, – не отступала Полин. – Великолепный пример отношения ко всему вообще.

Скарлетт выпила до капли бледный слабый кофе, который налила ей Полин, и с треском опустила чашку на блюдце.

– Вы меня очень обяжете, если перестанете говорить обо мне в моем присутствии, точно я глухонемая. Можете, если хотите, читать мне нотации до посинения, но сначала скажите, кому принадлежат все эти кареты!

Тетушки уставились на нее широко раскрытыми глазами.

– Как кому – янки, конечно, – сказала Евлалия.

– «Саквояжникам», – добавила Полин для уточнения.

Поправляя и дополняя друг друга, сестры рассказали Скарлетт, что кучера хранят верность своим довоенным хозяевам, хоть и работают теперь у живущих в центре нуворишей. И во время зимнего сезона придумывают разные способы одурачить своих нынешних хозяев и отвезти «своих белых» на бал или прием, когда расстояние слишком большое или слишком злая непогода, чтобы идти пешком.

– Вечером в День святой Цецилии они решительно требуют дать им отгул и карету в собственное пользование, – добавила Евлалия.

– Это все хорошо обученные кучера и очень достойные люди, – сказала Полин, – поэтому «саквояжники» боятся их обидеть. – Она чуть не смеялась. – Они знают, что кучера презирают их. Домашние слуги всегда ведь были самыми большими снобами.

– А уж эти домашние слуги – и подавно, – весело произнесла Евлалия. – В конце концов, они такие же чарльстонцы, как и мы. Вот почему им небезразлично, сохранится у нас сезон или нет. Янки отобрали у нас все, что смогли, а остальное постарались уничтожить, но сезон у нас остался.

– Как и наша гордость! – объявила Полин.

«Вот они и ездят на трамвае со своей гордостью и с пенни в кармане», – мрачно подумала Скарлетт. Но она была благодарна судьбе за то, что тетушки отвлеклись и до конца еды рассказывали о преданных старых слугах. Она даже съела только половину своего завтрака, чтобы Евлалия могла докончить его, как только она выйдет из комнаты. Тетя Полин уж очень экономно вела хозяйство.

Вернувшись в дом Батлеров, Скарлетт не без удивления и с удовольствием обнаружила там Энн Хэмптон. Приятно будет хоть ненадолго насладиться восхищением Энн, после того как ей пришлось провести несколько часов в атмосфере холодного неодобрения со стороны тетушек.

Но Энн и пришедшая с нею вдова из приюта были всецело поглощены камелиями, привезенными с плантации и стоявшими сейчас в вазах.

Этим же был поглощен и Ретт.

– Они были сожжены дотла, – говорил он, – но, как никогда, пошли в рост, лишь только выпололи сорняки.

– Ой, взгляните! – воскликнула Энн. – Это же королева цветов!

– И рядом – рубра-плена! – Тощая пожилая вдова взяла в ладони нежный красный цветок. – Я любила держать цветы в хрустальной вазе на рояле.

Энн быстро заморгала:

– И у нас так было, мисс Хэрриет, а альба-плену мы держали на чайном столике.

– У меня альба-плена не принялась, как я надеялся, – сказал Ретт. – Все бутоны какие-то недоноски.

Вдова и Энн рассмеялись.

– До января не увидите ни единого цветочка, мистер Батлер, – пояснила Энн. – Альба зацветает поздно.

Губы Ретта скривились в грустной усмешке.

– Вот и я, похоже, поздно стал садоводом.

«Надо же! – подумала Скарлетт. – Сейчас они, видно, начнут обсуждать, что лучше для удобрения – коровьи лепешки или конские орешки. Да разве такому мужчине, как Ретт, пристало говорить о подобной ерунде!» И она села спиной к ним в кресло рядом с диванчиком, на котором Элеонора Батлер плела свои кружева.

– Этот кусок будет достаточно длинный, чтобы пропустить по горлу вашего винного платья, когда понадобится обновить отделку, – сказала она Скарлетт с улыбкой. – Где-то посредине сезона всегда приятно сменить гардероб. К тому времени я эти кружева доплету.

– Ох, мисс Элеонора, вы всегда такая милая и внимательная. Я просто чувствую, как у меня улетучивается дурное настроение. По чести сказать, я поражаюсь, как вы умудряетесь быть в добрых друзьях с моей тетей Евлалией. Она совсем на вас не похожа. Только и делает, что всхлипывает, да жалуется, да ссорится с тетушкой Полин.

Элеонора опустила кукольницу из слоновой кости.

– Вы меня удивляете, Скарлетт. Конечно же, Евлалия – моя подруга, я считаю ее все равно что сестрой. Да разве вы не знаете, что она чуть не вышла замуж за моего младшего брата?

У Скарлетт отвисла челюсть.

– Вот уж представить себе не могу, чтобы кому-то захотелось жениться на тетушке Евлалии, – откровенно призналась она.

– Но, дорогая моя, она была прелестной девушкой, просто прелестной. Она приехала сюда погостить к Полин, после того как та вышла замуж за Кэри Смита и поселилась в Чарльстоне. Дом, в котором они сейчас живут, был городским домом Смитов, а их плантация находилась возле реки Уондо. Мой брат Кемпер был сразу покорен ею. Все ждали, что они вот-вот поженятся. А потом его сбросила лошадь, и он умер. Евлалия с тех пор считает себя вдовой.

Тетушка Евлалия была влюблена! Скарлетт не могла этому поверить.

– Я была уверена, что вы знаете, – сказала миссис Батлер. – Она же вам родная.

«Но у меня нет родных, – подумала Скарлетт, – в том смысле, как это понимает мисс Элеонора. Близких, любящих и знающих все тайны моей души. У меня есть лишь противная Сьюлин да Кэррин, с ее монашеской вуалью и обетом, данным монастырю». Внезапно она почувствовала себя такой одинокой, несмотря на веселые лица и разговоры вокруг. «Должно быть, проголодалась, – решила она, – потому и готова разреветься. Надо было съесть весь завтрак полностью».

Она с аппетитом поглощала обед, когда в столовую вошел Маниго и тихо сообщил что-то Ретту.

– Извините, – сказал Ретт, – но, похоже, у нашей двери стоит офицер-янки.

– И что же, вы полагаете, они на этот раз удумали? – недоуменно спросила Скарлетт.

Через некоторое время Ретт вернулся, смеясь.

– Для полной капитуляции не хватает только белого флага, – сказал он. – Мама, вы победили. Всех мужчин приглашают прийти в караульню и забрать конфискованное у них оружие.

Розмари громко зааплодировала. Мисс Элеонора шикнула на нее.

– Ну, не всем мы себе обязаны. Янки не рискуют оставить все эти дома без защиты в День освобождения. – И, увидев вопросительное выражение на лице Скарлетт, ответила на ее невысказанный вопрос: – Первое января теперь не то, что было, – это больше не тихий день, когда люди лечатся от головной боли после перепоя. Мистер Линкольн первого января издал Прокламацию об освобождении рабов, так что теперь для всех бывших рабов это главный праздник. Они занимают парк в конце Бэттери, и весь день и всю ночь пускают фейерверки, и палят из пистолетов, и все больше и больше напиваются. Мы, конечно, запираемся в доме и закрываем ставни, как при урагане. Но иметь вооруженного мужчину при этом тоже не помешает.

Скарлетт сосредоточенно нахмурилась:

– В доме же нет оружия.

– Будет, – сказал Ретт. – Плюс двое мужчин. Они приедут из Пристани на всякий случай.

– А ты когда уезжаешь? – спросила Элеонора Ретта.

– Тридцатого. У меня назначена встреча с Джулией Эшли на тридцать первое. Нам надо составить план общей стратегии.

Ретт уезжает! Отправляется на эту злополучную вонючую плантацию! И значит, его тут не будет в канун Нового года и он не поцелуется с ней! Вот теперь Скарлетт была уверена, что сейчас заплачет.

– Я поеду с тобой, – сказала Розмари. – Я не была в нашей Пристани уже много месяцев.

– Ты не сможешь поехать со мной, Розмари.

Ретт старался говорить терпеливо.

– Боюсь, Ретт прав, дорогая, – сказала миссис Батлер. – Он не сможет быть с тобой все время: слишком много у него дел. А ты не можешь оставаться в доме или куда-либо ездить с этой девчушкой, которая тебе прислуживает. Слишком много народу болтается там, слишком много там сорвиголов.

– В таком случае я возьму с собой вашу Селию. А Скарлетт одолжит вам Пэнси, чтобы помогла одеться, верно, Скарлетт?

Скарлетт улыбнулась. Оказывается, можно и не плакать.

– Я поеду с вами, Розмари, – ласково произнесла она. – И Пэнси тоже.

И встречать Новый год они будут на плантации. Не в зале, полном народа, а только она и Ретт.

– Как это великодушно с вашей стороны, Скарлетт, – сказала мисс Элеонора. – Я знаю, вам не хочется пропускать все эти балы на будущей неделе. А ты, Розмари, – счастливица, ты не заслуживаешь такой внимательной невестки.

– А я считаю, что ни одна из них не должна ехать, я этого не допущу, – сказал Ретт.

Розмари открыла было рот, чтобы возразить, но мать подняла руку, останавливая ее. И спокойно произнесла:

– Ты не думаешь о людях, Ретт: Розмари не меньше, чем ты, любит Пристань, а ездить туда по желанию, как это делаешь ты, не может. Я считаю, что ты должен взять ее, тем более что ты поедешь к Джулии Эшли. Она очень любит твою сестру.

Мозг Скарлетт усиленно работал. Да разве так уж важно пропустить какие-то танцы ради того, чтобы быть наедине с Реттом? А от Розмари она как-нибудь избавится, – может, эта мисс Эшли пригласит ее погостить. И тогда останутся только Ретт… и Скарлетт. Она вспомнила, каким он был с нею там, в Пристани. Как держал ее в объятиях, успокаивал, с какой нежностью говорил с ней…

– Подождите, Скарлетт, вот увидите плантацию мисс Джулии… – громко произнесла Розмари. – Это образцовая плантация.

Ретт ехал впереди, раздвигая или обламывая ветви жимолости, которой заросла тропа, шедшая сквозь хвойный лес. Скарлетт ехала следом за Розмари – ее не интересовало, что делал в данную минуту Ретт, – она думала о другом. «Хвала Всевышнему, эта старая кляча такая толстая и ленивая. Я так давно не ездила верхом, что норовистое животное наверняка бы меня сбросило. А как я любила скакать верхом… в те далекие времена… когда в Таре еще полны были конюшни. Папа так гордился своими лошадьми. И мной. У Сьюлин руки были как наковальни – она и крокодилу могла рот испортить. А Кэррин боялась даже своего пони. Мы же с папой мчались во весь опор по дорогам – и я иной раз даже обгоняла его. „Кэти-Скарлетт, – говаривал он, – у тебя ручки ангела, а нервы как у самого дьявола. Это в тебе говорит кровь рода О’Хара, а лошадь всегда учует ирландца и покажет себя ради него“. Милый папка!.. В Таре в лесу пахло как здесь – от запаха хвои щипало нос. И так же пели птицы, и шуршали под ногой листья, и такой же царил покой. Интересно, сколько у Ретта акров? Узнаю у Розмари. Она, наверно, знает точно – до последнего квадратного дюйма. Надеюсь, эта мисс Эшли – не такой дракон, каким изображает ее Ретт. Как это Ретт сказал про нее? Что у нее такой вид, будто она пьет уксус. Он бывает такой смешной, когда говорит гадости – если, конечно, не про меня».

– Скарлетт! Поднажмите – мы почти приехали.

Голос Розмари донесся откуда-то спереди. Скарлетт ударила хлыстом по шее лошади, и та зашагала быстрее. Ретт и Розмари уже выехали из леса, когда она их нагнала. Сначала она видела только Ретта, четко вырисовывавшегося на ярком солнечном свету. «Как же он хорош и как ладно сидит на лошади, да и лошадь под ним – не такая вялая старая кляча, как у меня, а настоящий конь, с огоньком. А как играют у коня под кожей мускулы, хоть он и стоит точно статуя, зажатый коленями Ретта. Как туго Ретт натянул поводья. Руки у Ретта…»

В поле зрения Скарлетт попала рука Розмари – она указывала на открывавшийся вид, и у Скарлетт захватило дух. Архитектура никогда не волновала Скарлетт – она просто не замечала зданий. Даже великолепные дома в Бэттери, прославившие Чарльстон на весь мир, были для нее просто домами. Однако строгая красота дома Джулии Эшли в Эшлиевых Владениях была не похожа ни на что, ранее ею виденное, – трудно было понять почему, но дом выглядел величественным. Он высился в одиночестве на широких травяных просторах, вдали от огромных древних каменных дубов, расставленных, как часовые, по периметру лужайки. Квадратный кирпичный, с белыми дверьми и белыми переплетами окон, дом был… «Особенный», – прошептала Скарлетт. Неудивительно, что из всех плантаций на реке он один не был сожжен армией Шермана. Даже янки не посмели тронуть величественную постройку, находившуюся перед глазами Скарлетт.

Раздался смех, а за ним – пение. Скарлетт повернула голову. Дом преисполнял ее удивления и робости. Вдали, в левой от нее стороне, колыхалось что-то интенсивно-зеленое, совсем другого цвета, чем знакомый густой цвет травы. Среди этой зелени работали и пели десятки черных мужчин и женщин. Так это же полевые рабочие собирают урожай. И их так много. Мысленно она перенеслась на хлопковые поля Тары, которые когда-то простирались до горизонта, так же как и эти пронзительно-зеленые поля, уходившие вдоль реки в бесконечность. О да, Розмари права. Это настоящая плантация, какой плантация и должна быть. Ничто не сожжено, ничто не изменилось, ничто никогда не изменится. Само время не посмело тронуть величия Эшлиевых Владений.

– Вы очень любезны, мисс Эшли, что согласились встретиться со мной, – сказал Ретт.

Он склонился над рукой, которую протянула ему Джулия Эшли, и хотя почтительно держал ее на ладони, сняв перчатку, однако губами не коснулся, ибо ни один джентльмен не позволит себе поцеловать руку незамужней дамы, сколько бы ей ни было лет.

– Это к нашей взаимной пользе, мистер Батлер, – сказала Джулия. – Вы, как всегда, неприбраны, Розмари, но я рада вас видеть. Представьте же меня вашей невестке.

«Надо же, а ведь она и в самом деле настоящий дракон, – волнуясь, подумала Скарлетт. – Она, может, ожидает, чтобы я присела?»

– Это Скарлетт, мисс Джулия, – сказала с улыбкой Розмари.

Казалось, ее ничуть не расстроила критика старшей женщины.

– Как поживаете, миссис Батлер?

Скарлетт была уверена, что Джулии Эшли глубоко безразлично, как она поживает.

– Как поживаете? – эхом отозвалась Скарлетт и наклонила голову в легком поклоне – ровно настолько, насколько требовала холодная вежливость мисс Эшли.

Да кого эта старуха гнет из себя?

– В гостиной стоит поднос с чаем, – сказала Джулия. – Поухаживайте за миссис Батлер, Розмари. Позвоните, чтобы вам принесли еще кипятку, если понадобится. А мы с вами, мистер Батлер, займемся делом в моей библиотеке, чаю же попьем потом.

– Ох, мисс Джулия, а мне нельзя послушать, как вы будете разговаривать с Реттом? – взмолилась Розмари.

– Нет, Розмари, нельзя.

«И это, насколько я понимаю, окончательно», – сказала себе Скарлетт. Джулия Эшли пошла в другую комнату – за нею покорно следовал Ретт.

– Пойдемте, Скарлетт, в гостиную – она тут.

Розмари открыла высокую дверь и поманила Скарлетт.

Комната, куда Скарлетт вошла, поразила ее. В ней не было ничего от холодности хозяйки, как и ничего пугающего. Она была очень большая – больше, чем зал Минни Уэнтуорс. Но пол был накрыт старым персидским ковром с тускло-красной основой, а на высоких окнах висели портьеры теплого розового цвета. В большом камине потрескивал яркий огонь; солнечный свет, проникая сквозь до блеска намытые стекла, играл на начищенном серебре чайного сервиза, заливал широкие диваны и кресла, обитые золотистым, с розовым и голубым узором, бархатом. А у камина спал огромный желтый кот.

От изумления Скарлетт потрясла головой. Трудно поверить, чтобы эта веселая, гостеприимная комната имела какое-то отношение к чопорной женщине в черном платье, которую Скарлетт видела за дверьми. Она села на диван рядом с Розмари.

– Расскажите мне про мисс Эшли, – сгорая от любопытства, попросила она.

– Мисс Джулия – поразительная женщина! – воскликнула Розмари. – Она сама управляет Эшлиевыми Владениями: говорит, что еще не встречала надсмотрщика, за которым не надо было бы присматривать. А рисовых полей у нее почти столько же, сколько было до войны. Она могла бы, как и Ретт, добывать фосфат, но не желает этим заниматься. Плантации для того и существуют, говорит она, чтобы их засаживать, а не для того… – тут голос Розмари упал до потрясенного и в то же время одобрительного шепота, – не для того, чтобы «насиловать землю, раздирая ее недра». Мисс Джулия оставила все, как было. Она выращивает сахарный тростник, и у нее есть пресс, чтобы гнать собственную патоку, и есть кузнец, который подковывает мулов и делает ободья для колес, и бочкарь, который делает кадки для риса и патоки, и плотник, чтобы ремонтировать где надо, и кожевенных дел мастер, чтобы делать сбрую. Она возит рис в город на мельницу, покупает там муку, кофе и чай, но все остальное производит сама. Она держит коров, и овец, и птицу, и свиней, у нее есть молочня, и теплица, и коптильня, и кладовые, полные консервированных овощей, лущеной кукурузы и летних варений. Она делает и свое вино. Ретт утверждает, что в лесу у нее есть даже перегонный куб и она гонит там смолу.

– У нее что же, до сих пор есть рабы?

Скарлетт произнесла это весьма ядовито. Дни больших плантаций ушли, и ничто их уже не вернет.

– Ох, Скарлетт, вы иногда говорите совсем как Ретт. Так бы и тряхнула вас обоих. Мисс Джулия, как все, платит людям жалованье. Но ее стараниями плантация дает достаточно, чтобы всем платить. И я заведу такой же порядок в Пристани, если мне доведется. Я считаю это ужасным, что Ретт не хочет даже попробовать возродить плантацию.

Розмари зазвенела блюдечками и чашками на подносе.

– Не могу припомнить, вы пьете с молоком или с лимоном, Скарлетт?

– Что? А-а… с молоком, пожалуйста.

Скарлетт не интересовал чай. Она снова, как когда-то, размечталась о том, как она вдохнет жизнь в Тару, и поля ее запестреют, на сколько хватит глаз, белым хлопком, и в амбарах будет полно, и дом примет тот же вид, какой он имел при жизни ее матери. Да, в этой комнате попахивало давно забытым запахом лимонного масла, и полироли для меди, и воском для полов. Запах был слабый, но Скарлетт не сомневалась, что чувствовала именно его, невзирая на острый аромат хвои, исходивший от поленьев в камине.

Рука ее машинально приняла чашку от Розмари, но Скарлетт не притронулась к ней – чай стыл, а она мечтала. «Почему бы не сделать Тару такой, какой она была прежде? Если эта старуха может управлять плантацией, то и я смогу управлять Тарой. Уилл не знает, что такое Тара, настоящая Тара, лучшая плантация в графстве Клейтон. Он называет ее „фермой с двумя мулами“. Да нет же, ради всех святых, – Тара много, много значительнее! Держу пари, я тоже могла бы так ее поднять! Разве папа сто раз не говорил, что я настоящая О’Хара? Значит, и я могу добиться того, чего добился он: сделать Тару такой же, какой он ее сделал. А может, и лучше. Я знаю, как вести книги, как выжать выгоду там, где никто ее не видит. Ведь все поместья вокруг Тары заросли сорняком. Держу пари, я смогу прикупить земли почти задаром!»

Одна картина сменяла перед ее мысленным взором другую: богатые поля; тучный скот; ее спальня с белыми занавесками, которые вздувает напоенный жасмином ветерок; вот она едет лесами, очищенными от подлеска, а мимо – миля за милей – тянется и бежит все дальше и дальше по красной земле загородка из орешника, ограждающая ее владения… Пришлось оторваться от видений. И нехотя сосредоточить внимание на том, что назойливо-громким голосом говорила Розмари.

Рис, рис, рис! Неужели Розмари Батлер никогда не говорит ни о чем, кроме риса? И о чем это так долго разговаривает Ретт с этим старым чучелом – мисс Эшли? Скарлетт снова передвинулась на диване. У сестры Ретта, когда она возбуждена разговором, привычка наклоняться к слушателю. И сейчас она чуть не загнала Скарлетт в самый угол длинного дивана. Дверь открылась, и Скарлетт стремительно повернулась в том направлении. Черт бы побрал Ретта! Чему он смеется с Джулией Эшли? Он, может, считает очень веселым бросить ее вот так – пусть, мол, немного поостынет, но она так не считает.

– Вы всегда были плутом, Ретт Батлер, – говорила Джулия, – но я не помню, чтобы дерзость была в числе ваших грехов.

– Насколько я знаю, мисс Эшли, дерзость проявляют слуги по отношению к хозяевам и молодые люди по отношению к старшим. Ну а поскольку я во всем покорный ваш слуга, остается второе, но вы, безусловно, не причисляете себя к старшим. То, что вы – моя ровесница, это я с удовольствием признаю, но старшая – исключено.

Да он же флиртует со старой развалиной! Должно быть, ему от нее что-то очень нужно, коль скоро он валяет такого дурака.

Джулия Эшли благовоспитанно фыркнула – иначе не скажешь.

– Ну хорошо, – сказала она, – я соглашаюсь с вами, хотя бы для того, чтобы положить конец этому абсурду. А теперь садитесь и прекратите говорить глупости.

Ретт придвинул кресло к чайному столику, Джулия опустилась в него, и Ретт церемонно поклонился:

– Благодарю вас, мисс Джулия, за вашу любезность.

– Не будьте же ослом, Ретт.

Скарлетт насупилась. Будет этому конец или нет? Всем этим играм, этому переходу от «мисс Эшли» и «мистер Батлер» на «Ретт» и «мисс Джулия»? Ретт действительно осел – старуха права. Но «мисс Джулия» и сама близка к тому, чтоб выглядеть ослицей. Да она же чуть ли не жеманничает с Реттом. Просто омерзительно, как он веревки вьет из женщин!

В комнату поспешно вошла горничная и убрала со столика поднос с чаем. Следом за ней вошла вторая и, тихо передвинув столик, поставила его перед Джулией Эшли, а слуга внес большой серебряный поднос с другим, более многочисленным серебряным сервизом и горками свежих сэндвичей, а также тортами. Скарлетт не могла не признать: хоть Джулия Эшли и противная, а дом держит с шиком.

– Ретт рассказал мне, Розмари, что вы отправляетесь в турне, – сказала Джулия.

– Да, мэм! Я до смерти волнуюсь.

– Я полагаю, много будет неудобств. Скажите, а вы уже начали составлять маршрут?

– В общем, нет, мисс Джулия. Я ведь только несколько дней назад узнала, что еду. Единственное, в чем я уверена, – это что я хочу как можно дольше пробыть в Риме.

– Вам необходимо правильно рассчитать время. Летом там невыносимо жарко даже для обитательницы Чарльстона. Все римляне уезжают из города – отправляются в горы или на море. Я до сих пор переписываюсь с несколькими очаровательными людьми, которые вам понравятся. Я, конечно, дам вам рекомендательные письма к ним. Если бы я могла дать вам совет…

– Ох, мисс Джулия, пожалуйста. Я так хотела бы побольше знать.

Скарлетт издала легкий вздох облегчения. Ретт вполне мог рассказать мисс Эшли про ее ошибку – она-то ведь считала, что Рим есть только в Джорджии, – но он упустил шанс. А сейчас он делает свой вклад в беседу, рассказывая старухе без передыху про разных людей с чудны́ми именами. А Розмари все это глотает.

Разговор нимало не интересовал Скарлетт. Но она не скучала. Как завороженная следила она за каждым жестом Джулии Эшли, хозяйничавшей за чайным столом. Не прерывая беседы о римских древностях – разве лишь затем, чтобы спросить Скарлетт, пьет она чай с молоком или с лимоном и сколько кусочков сахара ей положить, – Джулия разливала чай, затем поднимала каждую чашку чуть ниже правого плеча, и горничная принимала ее. Чашка поднималась, застывала не дольше чем на три секунды, и рука опускалась.

Она даже и не смотрит туда! – дивилась Скарлетт. А если горничной нет рядом или она замешкалась, чашка с блюдцем грохнутся ведь на пол. Но одна из горничных непременно была на месте и молча вручала чашку тому, кому следовало, не пролив ни капли.

Откуда он взялся? Скарлетт даже вздрогнула, когда рядом с ней возник слуга, протягивавший ей уже развернутую салфетку и трехъярусную гору сэндвичей. Она хотела было взять рукой сэндвич, но слуга тотчас подставил ей откуда-то взявшуюся тарелочку.

«А-а, вижу, ему передает все горничная! Не слишком ли сложно для сэндвичей с рыбным паштетом на один укус!»

И тем не менее изысканность этого чаепития произвела на Скарлетт впечатление, а особенно когда слуга взял рукой в белой перчатке затейливые серебряные щипцы и положил несколько разных сэндвичей ей на тарелочку. Доконал ее крохотный столик с отделанной кружевом салфеткой, который вторая горничная поставила у ее коленей, как раз когда Скарлетт раздумывала, как же она справится с чашкой в одной руке и с тарелочкой – в другой.

Хотя Скарлетт проголодалась и ей не терпелось поскорее отведать сэндвичей – какой же изысканной должна быть еда при такой изысканной сервировке?! – куда больше интересовали ее бесшумные и ловкие движения слуг, которые каждому из сидящих подали тарелочку, предложили сэндвичи и подставили столик – сначала Розмари, затем Ретту. Скарлетт даже огорчилась, не видя особых танцев вокруг мисс Эшли, – перед ней просто поставили горку сэндвичей. Глупость какая! Она даже салфетку сама развернула! И уж полным разочарованием был первый сэндвич – это был просто хлеб, намазанный маслом, правда в масло было что-то добавлено. (Петрушка, подумала Скарлетт, нет, что-то поострее, возможно зубок чеснока.) Скарлетт ела с удовольствием – все сэндвичи были вкусные. А торты выглядели еще лучше.

Надо же! Они все еще говорят про Рим! Скарлетт взглянула на слуг. Те стояли как столбы у стены, за спиной мисс Эшли. Тортами явно станут обносить не скоро. О господи, Розмари съела лишь половину одного сэндвича!

– …но мы проявляем невнимание, – говорила тем временем Джулия Эшли. – Миссис Батлер, а вам какой город хотелось бы посетить? Или вы разделяете убеждение Розмари, что все дороги ведут в Рим?

Скарлетт изобразила свою самую обаятельную улыбку:

– Я в таком восторге от Чарльстона, мисс Эшли, что и подумать ни о каком другом городе не могу.

– Любезный ответ, – сказала Джулия, – хотя он ставит точку в нашем разговоре. Могу я предложить вам еще чаю?

Скарлетт не успела согласиться, как Ретт произнес:

– Боюсь, нам пора ехать, мисс Джулия. Я еще не успел привести в порядок лесные тропы, чтобы можно было ездить по ним в темноте, а дни сейчас короткие.

– Вы могли бы проложить проспекты, а не тропы, если бы поставили ваших людей работать на земле, а не в этой вашей позорной фосфатной каменоломне.

– Ну, мисс Джулия, мне казалось, мы заключили перемирие.

– Заключили. И я буду его соблюдать. Более того, я признаю, что вам надо до сумерек добраться домой. Я настолько увлеклась приятными воспоминаниями о Риме, что не следила за временем. Возможно, Розмари могла бы остаться у меня на ночь. А завтра утром я доставлю ее к вам, в Пристань.

«О да!» – подумала Скарлетт.

– К сожалению, ничего не получится, – сказал Ретт, – мне, возможно, придется сегодня вечером уйти из дому, и я не хочу, чтобы Скарлетт оставалась среди чужих людей с одной только горничной, которую она привезла из Джорджии.

– Но я не против, Ретт, – громко произнесла Скарлетт, – право же, не против. Неужели ты считаешь меня маменькиной дочкой, которая боится темноты?

– Вы совершенно правы, Ретт, – сказала Джулия Эшли. – А вы, миссис Батлер, должны блюсти осторожность. Времена нынче ненадежные.

Тон у Джулии был решительный. И так же решительны были ее движения. Она встала и направилась к двери:

– В таком случае я провожу вас. Гектор приведет ваших лошадей.

Глава 23

В Пристани, за домом, на подковообразной лужайке стояли группами разозленные черные мужчины и группка черных женщин. Ретт помог Скарлетт и Розмари сойти на тумбу возле временных конюшен, а потом на землю и, взяв их за локоть, попридержал, пока конюший подбирал поводья и уводил лошадей. Когда мальчишка уже не мог их слышать, Ретт произнес настойчивым шепотом:

– Я сейчас провожу вас в дом. Как войдете, сразу поднимитесь в одну из спален. Закройте дверь и сидите там, пока я за вами не приду. Я пришлю к вам Пэнси. Пусть она будет с вами.

– Что происходит, Ретт? – спросила Скарлетт дрогнувшим голосом.

– Скажу позже, сейчас нет времени. Делайте так, как я сказал.

И, держа обеих женщин за локоть, не спеша повел их к дому, а затем за угол.

– Мист Батлер! – окликнул его один из черных и направился к Ретту.

С полдюжины других черных последовали за ним.

«Нехорошо это, – подумала Скарлетт, – что они зовут его мистер Батлер, а не мистер Ретт. Это же недружелюбно, а ведь их тут человек пятьдесят».

– Побудьте здесь! – крикнул мужчинам Ретт. – Я только устрою дам – сразу вернусь и поговорю с вами.

Розмари споткнулась о камень на дорожке, и Ретт дернул ее, чтобы она не упала.

– Хоть сломай ногу, – буркнул он, – но не останавливайся.

– Я в порядке, – сказала Розмари.

Судя по голосу, она холодна как лед, подумала Скарлетт. Сама же Скарлетт волновалась и презирала за это себя. Хвала Всевышнему, они уже почти дома. Еще несколько шагов, и они завернут за угол. Скарлетт едва ли сознавала, что затаила дыхание, пока они не вышли к фасаду. Только увидев зеленые террасы, спускающиеся к озерам в форме бабочки и к реке, она облегченно выдохнула воздух.

И почти тут же у нее снова перехватило дыхание. За углом, на кирпичной террасе, сидели, прислонясь к стене дома, десять белых мужчин. Все они были тощие, длинные; бледные голые лодыжки виднелись между их грубыми ботинками и краем выцветших брюк. На коленях они легко, привычно держали ружья и дробовики. Обвислые широкие поля шляп были низко надвинуты на лоб, затеняя глаза, но Скарлетт чувствовала, что они смотрят на Ретта и идущих с ним женщин. Один из них пустил коричневую струю табачного сока на лужайку, прямо перед дорогими сапогами Ретта для верховой езды.

– Благодари Бога, Клинч Доукинс, что ты не обрызгал мою сестру, – сказал Ретт, – иначе мне пришлось бы убить тебя. Я поговорю с вами, ребята, через несколько минут, а сейчас у меня другие неотложные дела.

Он произнес это легким, небрежным тоном. Но Скарлетт чувствовала, как напряглась его рука, державшая ее за локоть. Она вздернула голову и зашагала твердым, решительным шагом – как Ретт. Никакая белая рвань не заставит Ретта потерять лицо, да и ее тоже.

Войдя в дом, она заморгала, ничего не видя в темноте. А какая вонь! Глаза Скарлетт скоро привыкли к темноте, и она поняла, почему в зале стоят скамьи и плевательницы. На скамьях сидели, развалясь, сморщенные, голодные на вид белые бедняки. Они тоже были вооружены, и шляпы у них тоже были надвинуты на глаза, так что их выражение оставалось тайной. Весь пол был заплеван, а возле плевательниц образовались лужи табачного сока. Скарлетт выдернула руку из пальцев Ретта, подобрала юбки выше щиколоток и зашагала к лестнице. Взойдя на две ступеньки, она снова опустила юбки, и трен ее платья для верховой езды пополз по пыли. Ну и пусть, не позволит она этому отребью смотреть на свои щиколотки. И она взошла по расшатанной лестнице с таким видом, точно в жизни не знала забот.

– Что приключилось-то, мисс Скарлетт? Никто мне и не говорит ничего! – запричитала Пэнси, как только Скарлетт закрыла за собой дверь спальни.

– Тише ты! – приказала Скарлетт. – Ты что, хочешь, чтоб вся Южная Каролина слышала тебя?

– Не хочу я никого знать в Южной Каролине, мисс Скарлетт. Я хочу назад в Атланту, к моим. Не нравится мне тут.

– А всем глубоко наплевать, что тебе нравится и что не нравится, так что марш в тот угол, сядь вон на ту табуретку и молчи. Если ты хоть пискнешь, я… я с тобой ужас что сделаю.

Скарлетт посмотрела на Розмари. Если и сестра Ретта сломается, как тут быть, просто неизвестно. Розмари была очень бледная, но казалась достаточно спокойной. Она сидела на краю кровати и разглядывала покрывало, точно никогда в жизни ничего подобного не видела.

Скарлетт подошла к окну, выходившему на заднюю лужайку. Если она встанет сбоку, никто снизу ее не увидит. Она осторожно приподняла муслиновую занавеску и стала всматриваться в темноту. Ретт там? Великий боже, там! Она разглядела верх его шляпы – темный круг среди большого скопления черных голов и размахивающих черных рук. Все группы черных слились теперь в одну угрожающую массу.

«Да они в полминуты могут затоптать его до смерти, – подумала она, – и я ничего не смогу сделать». Рука ее смяла тонкий муслин от злости на собственную беспомощность.

– Отойдите-ка лучше от окна, Скарлетт, – сказала Розмари. – Если Ретт станет волноваться за вас и за меня, это отвлечет его от того, что он задумал.

Скарлетт резко повернулась, принимая вызов.

– Да неужели вам не безразлично, что происходит?

– Очень даже небезразлично, но я не знаю, что происходит. И вы тоже.

– Я знаю, что Ретта сейчас растерзает толпа разъяренных черных. И почему эта рвань, которая только и знает, что плеваться табаком, не пустит в ход ружья, с которыми они там сидят?

– Ну, тогда положение стало бы действительно тяжелым. Я узнала некоторых из черных – они работают в фосфатной каменоломне. Они вовсе не хотят, чтобы с Реттом что-то случилось: ведь тогда они потеряют работу, кроме того, многие из них были рабами у Батлеров. Они здешние. Их я не боюсь, а вот белых – боюсь. И думаю, что Ретт – тоже.

– Ретт ничего не боится!

– Конечно боится. Он был бы дураком, если бы не боялся. И я очень боюсь, да и вы тоже.

– Ничего подобного!

– В таком случае, значит, вы глупая женщина.

У Скарлетт отвисла челюсть. Резкий тон Розмари поразил ее еще больше, чем оскорбительные слова. Да она говорит совсем как Джулия Эшли. Розмари пробыла всего полчаса с этим старым драконом и сама превратилась в чудовище.

Скарлетт поспешно вновь повернулась к окну. Стало совсем темно. Что же там происходит?

Она ничего не могла разобрать. Лишь темные тени на темной земле. Трудно сказать. Она приложила ухо к раме, стараясь хоть что-то услышать. Но единственным звуком были приглушенные всхлипывания Пэнси.

«Если я ничего не предприму, я с ума сойду», – подумала Скарлетт и принялась мерить шагами тесную комнату.

– Почему на такой большой плантации такие маленькие спальни? – возмутилась она. – В Таре две такие комнаты уместились бы в одной.

– Вы действительно хотите знать? Тогда присядьте. У того окна стоит качалка. Так что можете качаться, вместо того чтобы ходить. А я засвечу лампу и расскажу вам про Данморскую Пристань, если вам это интересно.

– Да не могу я сидеть спокойно! Я сейчас спущусь и выясню, что там происходит.

И Скарлетт стала нащупывать в темноте дверную ручку.

– Если вы это сделаете, я никогда вам этого не прощу, – сказала Розмари.

Скарлетт опустила руку.

Спичка чиркнула – казалось, раздался револьверный выстрел. Скарлетт нервно вздрогнула всем телом и повернулась – Розмари, к ее удивлению, выглядела как всегда. И сидела она на том же месте – на своей кровати. При свете керосиновой лампы яркими пятнами пестрело многоцветье покрывала. Скарлетт помедлила. Затем подошла к качалке и плюхнулась в нее.

– Хорошо. Расскажите мне про Данморскую Пристань.

Сильно оттолкнувшись ногами, Скарлетт закачалась. Качалка скрипела, а Розмари рассказывала про плантацию, которая была ей так дорога. Скарлетт же качалась со злобным удовольствием.

Дом, в котором они сейчас находятся, начала свой рассказ Розмари, был построен для гостей-холостяков, поэтому в нем такие маленькие спальни. Над тем этажом, где они сейчас сидят, был еще один этаж, где находились совсем маленькие комнаты для слуг гостей. Нижние комнаты, где сейчас кабинет Ретта и столовая, тоже предназначались для гостей – здесь поздно вечером они собирались, чтобы выпить, поиграть в карты и пообщаться.

– Все кресла здесь были обиты красной кожей, – тихим голосом продолжала Розмари. – Я любила заходить в этот дом, когда мужчины уезжали на охоту, и вдыхать запах кожи, виски и сигарного дыма… Место это названо Пристанью в память о поместье, где жили Батлеры до того, как наш прапрапрадед уехал из Англии на Барбадос. А наш прадед приехал оттуда в Чарльстон около ста пятидесяти лет назад. Он построил дом в Пристани и разбил сады. Жену прадеда – до того, как она вышла за него замуж, – звали София-Розмари Росс. Вот откуда наши с Россом имена.

– А откуда взялось имя Ретт?

– Его назвали в честь нашего деда.

– Ретт говорил мне, что ваш дед был пиратом.

– Он так говорил? – рассмеялась Розмари. – Это на него похоже. Наш дед прорывал блокаду англичан во времена революции, точно так же как Ретт прорывал блокаду янки во время нашей войны. Дед был преисполнен решимости вывезти свой рис и продать его и не желал, чтобы кто-то ему мешал. Я полагаю, он торговал с немалой прибылью и другими вещами, но прежде всего был плантатором. И Данморская Пристань всегда была рисовой плантацией. Вот почему я так злюсь на Ретта…

Скарлетт закачалась быстрее. «Если Розмари снова заведет свою волынку про рис, я закричу».

Громкий двойной выстрел из дробовика прорезал ночь, и Скарлетт действительно закричала. Она вскочила с качалки и кинулась к двери. Розмари в один прыжок очутилась рядом с ней. Она обхватила Скарлетт своими сильными руками и остановила.

– Отпустите меня, ведь Ретт, возможно… – хрипло вырвалось у Скарлетт.

Розмари так сильно стиснула ее, что она едва дышала.

Розмари стиснула ее сильнее. Скарлетт тщетно пыталась высвободиться. Она слышала свое хриплое дыхание и, как ни странно, еще отчетливее слышала «скрип-скрип-скрип» качалки, замедлявшей темп, как замедлялось и ее дыхание. Комната темнела в ее глазах.

Скарлетт слабо взмахнула рукой, и из ее горла вырвался легкий хрип. Розмари отпустила ее. Скарлетт показалось, что она услышала, как Розмари сказала: «Извините». Не важно. Сейчас было важно одно – набрать побольше воздуха в легкие. Не имело значения даже и то, что она стала на четвереньки. Так легче было дышать.

Прошло много времени, прежде чем она обрела дар речи. Когда она подняла взгляд, Розмари стояла, прижавшись спиной к двери.

– Вы чуть не задушили меня, – сказала Скарлетт.

– Извините. Я не хотела делать вам больно. Мне нужно было вас остановить.

– Зачем? Я же шла к Ретту. Я должна пойти к Ретту.

Ведь он значит для нее больше, чем все на свете. Неужели эта глупая старая дева не способна такое понять? Нет, не способна. Она же никогда никого не любила, и никто не любил ее.

Скарлетт попыталась подняться на ноги. «О святая матерь Мария, какая же я слабая». Руки ее наткнулись на столбик кровати. Она медленно подтянулась и встала. Она была бледна как привидение, лишь зеленые глаза холодно сверкали.

– Я иду к Ретту, – сказала она.

И тут Розмари нанесла ей удар. Ударила не рукой и даже не кулаком. Это Скарлетт еще вынесла бы.

– Вы не нужны ему, – спокойно произнесла Розмари. – Так он мне сказал.

Глава 24

Ретт остановился на полуслове. Он взглянул на Скарлетт и спросил:

– В чем дело? Нет аппетита? А говорят, что от деревенского воздуха люди страшно хотят есть. Вы удивляете меня, прелесть моя. По-моему, я впервые вижу, чтобы вы ковырялись в еде.

Она испепеляющим взглядом молча посмотрела на него поверх тарелки с нетронутой едой. Да как он смеет говорить с ней после всего, что наболтал про нее за ее спиной? С кем еще он говорил о ней, помимо Розмари? Неужели все в Чарльстоне знают, что он уехал от нее из Атланты и что она как дурочка примчалась за ним?

Она снова опустила взгляд в тарелку и продолжала ковыряться в еде.

– А все же – что там случилось? – спросила Розмари. – Я так ничего и не поняла.

– Произошло как раз то, чего мы с мисс Джулией ожидали. Ее полевые рабочие и мои рабочие с фосфатных копей сговорились. Ты знаешь, что контракты на работу подписывают первого января каждого года. Люди мисс Джулии собирались ей сказать, что я плачу моим рабочим почти в два раза больше и что ей придется повысить им плату, иначе они перейдут ко мне. А мои рабочие собирались поступить точно так же и заявить, что перейдут к мисс Джулии. Им и в голову не пришло, что мы с мисс Джулией можем объединиться против них. Как только мы отправились в Эшлиевы Владения, об этом сразу стало известно. Рабочие поняли, что их карта бита. Вы видели, как они трудились на рисовых полях в Эшлиевых Владениях. Они вовсе не хотят потерять работу, и все до смерти боятся мисс Джулию. А у нас тут дела пошли не так гладко. Прошел слух, что черные что-то затевают в Пристани, и белые издольщики, имеющие наделы за Саммервиллской дорогой, заволновались. И повели себя так, как всегда ведут себя белые бедняки: схватились за оружие и приготовились стрелять. Они пришли сюда, вломились в дом, украли у меня виски, и бутылка пошла по рукам – для храбрости. После того как я благополучно доставил вас в безопасное место, я сказал им, что сам справлюсь со своими делами, и поспешил выйти на заднюю лужайку. Черные были испуганы, что и неудивительно, но я убедил их, что смогу утихомирить белых, а они пусть расходятся по домам. Я вернулся в дом и сказал издольщикам, что с рабочими все улажено и что им тоже следует разойтись по домам. Наверное, я поспешил им это сказать. Я почувствовал такое облегчение оттого, что удалось избежать волнений, и проявил неосторожность. В следующий раз буду умнее. Если, не дай бог, будет следующий раз. В общем, Клинч Доукинс взорвался. Он явно хотел скандала. Обозвал меня негритянским блюдолизом, поднял эту свою пушку и повернул в мою сторону. Я не стал дожидаться, чтобы выяснить, достаточно ли он пьян и может ли выстрелить, – шагнул к нему и ударил снизу по ружью. Оно проделало в нем пару дырочек.

– Но на этом все и кончилось? – чуть не на крике вырвалось у Скарлетт. – Вы могли бы все-таки сказать нам.

– Мне было не до этого, моя кошечка. Гордость Клинча была задета, и он выхватил нож. А я вытащил свой, и мы минут десять посражались, пока я не отхватил ему нос.

Розмари охнула. Ретт потрепал ее по руке:

– Не весь, а только кончик. В любом случае нос у него был слишком длинный. Теперь Клинч будет выглядеть куда лучше.

– Но, Ретт, он же будет преследовать тебя.

Ретт покачал головой:

– Нет, уверяю вас, не будет. Мы дрались по-честному. К тому же Клинч – из числа моих старинных товарищей. Мы были вместе в армии конфедератов. Он был заряжающим у орудия, которым я командовал. Нас связывают такие узы, какие не способен уничтожить крошечный кусочек носа.

– Жаль, он вас не убил, – отчетливо произнесла Скарлетт. – Я устала и ложусь в постель.

Она отодвинула стул и с достоинством вышла из комнаты.

Слова Ретта, намеренно растянутые, донеслись до нее:

– Для мужчины не может быть большей награды, чем преданность любящей жены.

Горячая волна злости затопила Скарлетт.

– Надеюсь, Клинч Доукинс стоит сейчас у дома и только и ждет, как бы тебя прикончить, – пробормотала она.

Кстати, она бы не стала так уж плакать, если бы второй выстрел сразил Розмари.

А Розмари подняла бокал в честь Ретта:

– Что же, теперь я знаю, почему ты сказал, что это торжественный ужин. Я, во всяком случае, пью за то, что этот день позади.

– Скарлетт что, заболела? – спросил Ретт сестру. – Я ведь только наполовину шутил по поводу ее аппетита. Так не похоже на нее, чтобы она не ела.

– Она расстроена.

– Я видел ее расстроенной несчетное множество раз, и она всегда ела как грузчик.

– Дело не в ее настроении, Ретт. Пока ты отрезал носы, у нас со Скарлетт тоже шла борьба. – И Розмари описала, в каком паническом страхе была Скарлетт и как она хотела бежать к нему. – Я не знала, насколько опасно было внизу, поэтому я ее удержала. Надеюсь, я поступила правильно.

– Абсолютно правильно. Что угодно могло случиться.

– Боюсь только, что я слишком сильно стиснула ее, – призналась Розмари. – Она чуть не потеряла сознание – у нее даже дыхание перехватило.

Ретт запрокинул голову и расхохотался:

– Ей-богу, хотел бы я это видеть. Как Скарлетт О’Хара была пришпилена к мату женщиной. Наверняка найдется сотня женщин в Джорджии, которые отбили бы себе руки, аплодируя тебе!

А Розмари думала, признаться ли до конца. Она понимала, что своими словами причинила Скарлетт куда большую боль, чем силой. И она решила ничего не говорить. Ретт все еще посмеивался – не было смысла портить ему настроение.

Скарлетт проснулась до зари. Она лежала неподвижно в темной комнате, боясь шевельнуться. «Дыши так, точно ты еще спишь, – сказала себе она, – ты бы не проснулась среди ночи, если бы не услышала какого-то шума или шороха». Она прислушивалась, казалось, целую вечность, но в доме царила глубокая и ничем не нарушаемая тишина.

Скарлетт поняла, что проснулась от голода, и чуть не расплакалась от облегчения. Конечно, она хочет есть! Она же ничего не ела с завтрака, если не считать нескольких сэндвичей за чаем в Эшлиевых Владениях.

Ночной воздух был слишком холодным, и она не стала надевать элегантный шелковый халат, который привезла с собой. Вместо этого она завернулась в одеяло. Оно было из толстой шерсти и еще хранило тепло ее тела. Оно тащилось за ее голыми ногами, когда она тихонько прошла по темному коридору и стала спускаться с лестницы. Слава богу, в большом камине еще тлел огонь, давая немного тепла и достаточно света, чтобы она могла различить дверь в столовую и в расположенную за ней кухню. Какую бы еду она ни нашла – все сойдет, даже холодный рис и тушеное мясо. Придерживая одной рукой темное одеяло у шеи, она принялась шарить в поисках дверной ручки. Справа ручка или слева? Она не заметила.

– Ни с места – или я проделаю тебе дырку в пузе!

От резкого возгласа Ретта она даже подпрыгнула. Одеяло упало, и ей сразу стало холодно.

– Чтоб вам сгореть! – Скарлетт повернулась к нему и нагнулась, подбирая одеяло. – Неужели недостаточно страхов вчерашнего дня, когда я чуть с ума не сошла? Или вы хотите начать все сначала? Я так вздрогнула, что чуть из собственной кожи не выскочила!

– С чего это вы решили расхаживать по дому в такой час, Скарлетт? Я ведь мог бы вас пристрелить.

– А что это вы прячетесь тут и пугаете людей? – Скарлетт задрапировалась в одеяло, словно это была царственная мантия из горностая. – Я шла на кухню завтракать, – сказала она со всем возможным достоинством.

Ретт улыбнулся, глядя на ее нелепо высокомерную позу.

– Сейчас растоплю печку, – сказал он. – Я сам подумывал о том, чтобы выпить кофе.

– Это ваш дом. Я полагаю, вы можете пить кофе когда захотите. – Скарлетт отбросила ногой болтавшееся позади нее одеяло, словно трен бального платья. – Ну? Вы что же, и дверь для меня не откроете?

Ретт подбросил несколько поленьев в камин. Сухие листья на одной из веток, упав на горячие угли, сразу вспыхнули. Ретт быстро стер улыбку с лица, чтобы ее не увидела Скарлетт. Он открыл дверь в столовую и отступил. Скарлетт скользнула мимо него и тотчас остановилась. Комната была погружена в полнейшую тьму.

– С вашего позволения…

Ретт чиркнул спичкой. Поднес ее к лампе над столом и тщательно прикрутил фитиль.

Скарлетт услышала смешинку в его тоне, но почему-то не вспылила.

– Я такая голодная, что целую лошадь съела бы, – призналась она.

– Только, пожалуйста, не лошадь, – рассмеялся Ретт. – У меня их всего три, причем две никуда не годятся. – Он надел на лампу стеклянный колпак и с улыбкой посмотрел на Скарлетт. – А как насчет яичницы с ломтиком ветчины?

– С двумя ломтиками, – сказала Скарлетт.

Она прошла следом за ним на кухню и, сев на скамью у стола, закутала в одеяло ноги, а он принялся разжигать огонь в большой железной печке. Когда сосновые ветки затрещали, Скарлетт протянула ноги к теплу. Ретт принес из кладовки початый окорок ветчины и миски с маслом и яйцами.

– Кофейная мельница на столе за вами, – сказал он. – Зерна – в той коробке. Если вы смелете кофе, пока я буду резать ветчину, это намного убыстрит завтрак.

– А почему бы вам не смолоть кофе, пока я буду жарить яичницу?

– Потому что печь еще не нагрелась, госпожа Обжора. Рядом с кофейной мельницей стоит мисочка с холодными кукурузными лепешками. Это вам поможет продержаться. А я уж буду готовить.

Скарлетт повернулась. В мисочке под салфеткой лежало четыре кукурузные лепешки. Она выпростала руку из-под одеяла и взяла лепешку. Еще не прожевав, она бросила пригоршню зерен в кофейную мельницу. И принялась крутить ручку, время от времени откусывая от лепешки. Когда она прикончила почти все лепешки, раздалось шипение – это Ретт бросил на сковородку ломтики ветчины.

– Пахнет как в раю, – весело объявила Скарлетт. И, быстро закрутив ручку, домолола кофе. – Где кофейник?

Она обернулась, увидела Ретта и расхохоталась. Он заткнул за пояс брюк посудное полотенце и держал в руке вилку на длинной ручке. Вилкой он указал на полку рядом с дверью.

– Чему вы смеетесь?

– Тому, как вы уклоняетесь от брызг жира. Прикройте конфорку, а то устроите пожар на сковороде. Следовало бы мне знать, что вы не умеете этим заниматься.

– Глупости, мадам. Я предпочитаю иметь дело с открытым огнем. Это напоминает те прекрасные дни, когда я жарил на костре бифштексы из только что убитого бизона.

Тем не менее он сдвинул сковородку чуть в сторону от открытого огня.

– Вы в самом деле ели бизона? В Калифорнии?

– И бизона, и козу, и мула… а также мясо того покойника, который не приготовил мне вовремя кофе.

Скарлетт хихикнула. И пробежала по холодному каменному полу, чтобы достать кофейник.

Они молча ели за кухонным столом, сосредоточенно, как голодные люди. В темной комнате было тепло и уютно. Из открытой дверцы печи в кухню падал неровный красный свет. Кофе наполнял воздух душным сладким ароматом. Скарлетт хотелось, чтобы этот завтрак длился вечно. «Розмари, должно быть, соврала. Ретт не мог сказать ей, что я не нужна ему».

– Ретт…

– Мм?

Он разливал кофе.

Скарлетт хотела спросить, может ли установиться между ними вот такая уютная веселая атмосфера, но она боялась все испортить.

– А нет молока? – спросила она вместо этого.

– В кладовке. Я сейчас принесу. А вы грейте ноги у печки.

Отсутствовал он всего несколько секунд.

От одного вида кофе с сахаром и молоком Скарлетт почувствовала прилив бодрости.

– Ретт?

– Да?

Скарлетт быстро проговорила, чтобы он не мог ее прервать:

– Ретт, неужели у нас не может всегда быть так хорошо? А сейчас ведь хорошо, и ты это знаешь. Почему ты все время ведешь себя так, будто ненавидишь меня?

Ретт вздохнул.

– Скарлетт, – устало произнес он, – любое животное начнет бросаться, если загнать его в угол. Инстинкт сильнее разума, сильнее воли. Когда вы приехали в Чарльстон, вы загнали меня в угол. Да́вите на меня. И сейчас этим занимаетесь. Никак вы не можете оставить меня в покое. Я хочу держаться с вами пристойно, но вы мне не позволяете.

– Позволю, позволю. Я хочу, чтобы ты был добр ко мне.

– Вы не хотите моей доброты, Скарлетт, вы хотите любви. Безоговорочной, ничего не требующей, безраздельной любви. В свое время я именно так вас любил, но вы тогда этого не хотели. Я исчерпал себя, Скарлетт.

Тон Ретта становился все холоднее, в нем зазвучало нетерпение. Скарлетт вся съежилась, подсознательно зашарила рукой по скамье в поисках одеяла, чтобы с его помощью обрести тепло.

– Я попробую выразиться понятным вам языком, Скарлетт. Я нес в себе на тысячу долларов любви к вам. Тысячу долларов золотом, не бумажками. И я всю ее на вас истратил, до последнего пенни. Так что по части любви я банкрот. Вы выжали из меня все.

– Я была не права, Ретт, и мне очень жаль. Я пытаюсь это возместить.

Мозг Скарлетт отчаянно работал. «Я же могу дать ему на тысячу долларов любви, – думала она. – На две тысячи, на пять, на двадцать, на тысячу тысяч. И тогда он сможет меня любить, потому что не будет больше банкротом. Он получит все назад – и даже больше того, что у него было. Если только возьмет. Я должна заставить его это взять…»

– Скарлетт, – произнес тем временем Ретт, – прошлого не «возместишь». Не уничтожайте того немногого, что от него осталось. Дайте мне возможность быть к вам добрым – я тогда лучше буду себя чувствовать.

Она ухватилась за его слова:

– О да! Да, Ретт, пожалуйста. Будьте добрым, каким вы были до того, как я разрушила наше счастье. Давайте будем веселиться, будем друзьями, пока я не уеду назад к себе в Атланту. Мне достаточно будет, если мы просто будем вместе смеяться, – мне так хорошо было за завтраком. Бог ты мой, ну и вид же у вас с этим подобием передника.

Она хихикнула. Слава богу, он выглядит не лучше, чем она.

– И это все, чего вы хотите?

Голос Ретта звучал менее резко, смягченный чувством облегчения. Скарлетт глотнула кофе, обдумывая, что сказать дальше. И легко рассмеялась.

– Ну конечно, глупенький. Я же знаю, что потерпела поражение. Просто я думала, что стоит попытаться. Я больше не буду на вас наседать, но, пожалуйста, постарайтесь, чтобы сезон прошел для меня приятно. Вы же знаете, как я люблю званые вечера. – И она снова рассмеялась. – И уж если вы действительно хотите быть добрым, Ретт Батлер, то налейте мне еще чашечку кофе. У вас есть прихватка, а у меня ее нет.

После завтрака Скарлетт поднялась наверх, чтобы одеться. Еще стояла темнота, но она была слишком взволнована, а потому нечего и думать о том, чтобы заснуть. Неплохо она все залатала, подумала она. Он больше не насторожен. И ему тоже понравился их завтрак – в этом она уверена.

Она надела коричневый костюм для путешествий, который был на ней, когда они плыли в Пристань, затем щеткой загладила волосы с висков и воткнула в них гребенку. Потом она немного подушила кисти рук и шею – пусть все-таки от нее пахнет как от женщины нежной и желанной.

Она как можно тише прошла по холлу и начала спускаться с лестницы. Чем дольше Розмари будет спать, тем лучше. Окно на площадке, выходящее на восток, светлело в темноте. Заря вот-вот займется. Скарлетт задула лампу, которую несла в руке. «Ох, хоть бы день выдался хороший, хоть бы я все сделала правильно. Хоть бы целый день было так, как было за завтраком. И весь вечер тоже. Ведь сегодня канун Нового года».

В доме царила та особая тишина, которая окутывает землю перед восходом солнца. Скарлетт, осторожно ступая, прошла до центральной комнаты внизу. Там ярко горел огонь, – должно быть, Ретт подбросил в камин еще поленьев, пока она одевалась. Она различила лишь темный силуэт его плеч и головы на фоне сереющего окна за ним. Дверь в его кабинет была открыта, и он стоял там, спиной к ней. Она на цыпочках подошла к комнате и осторожно постучала кончиками пальцев по притолоке.

– Можно войти? – шепотом спросила она.

– Я думал, вы снова легли спать, – сказал Ретт.

Голос у него был очень усталый. Скарлетт вспомнила, что он же всю ночь не спал, охраняя дом. И ее. Как ей хотелось бы положить его голову к себе на грудь и лаской прогнать усталость!

– Нет смысла ложиться спать: как только солнце взойдет, петухи закукарекают как оглашенные. – Она нерешительно поставила ногу за порог. – Можно мне посидеть тут? В вашем кабинете не так воняет.

– Заходите, – сказал Ретт, не глядя на нее.

Скарлетт тихо прошла к креслу, которое стояло ближе всего к двери. Она видела, как светлеет за плечом Ретта окно. «Интересно, на что это он так уставился. Или, может быть, эти голодранцы опять там? Или Клинч Доукинс?» Закукарекал петух, и она вздрогнула всем телом.

Затем первые слабые лучи зари осветили пейзаж за окном. Груды кирпичей и островерхие развалины Данморской Пристани казались красными на фоне темного неба. Скарлетт вскрикнула. Такое было впечатление, что развалины еще дымятся. Ретт смотрел на останки своего дома.

– Не гляди, Ретт, – взмолилась она, – не гляди. Это разобьет тебе сердце.

– Мне следовало быть тут, я бы, может, сумел их остановить.

Ретт произнес это медленно, глухо, словно сам не знал, что говорит.

– Ты не смог бы. Ведь тут были, наверное, сотни. Они бы пристрелили тебя и все сожгли.

– Они же не пристрелили Джулию Эшли, – сказал Ретт.

Но сейчас голос его звучал уже иначе. В словах чувствовалась легкая ирония, почти насмешка.

А на улице красный отсвет менялся, становился более золотым, и развалины уже были развалинами – обгорелыми кирпичами и трубами с позолоченной солнцем росой на них. Ретт повернулся на своем вращающемся кресле. Он провел рукой по подбородку, и Скарлетт показалось, что она услышала шуршание небритой щетины. Под глазами его лежали тени, заметные даже в неосвещенной комнате, черные волосы были растрепаны – на затылке стоял хохолок, на лоб падала прядка. Он поднялся, потянулся и зевнул:

– Я думаю, сейчас безопасно и поспать немного. Вы с Розмари не выходите из дому, пока я не проснусь.

Он лег на деревянную скамью и тут же заснул.

А Скарлетт смотрела на спящего.

«Не должна я больше говорить, что люблю его. У него тогда создается впечатление, что я на него давлю. А когда он становится мерзким, я чувствую себя совсем маленькой и такой дрянью за то, что наговорила ему. Нет, я никогда больше не скажу, что люблю его, – пока он первым этого мне не скажет».

Глава 25

Проспав час беспробудным сном, Ретт проснулся и тотчас принялся за дело, сказав Розмари и Скарлетт, чтобы они держались подальше от озер. Он строит там платформу для обращения к людям и найма рабочих на следующий день.

– Рабочие не слишком любят присутствие женщин. – Он улыбнулся сестре. – И я, безусловно, не хочу, чтобы мама спрашивала меня потом, как это я разрешил тебе научиться таким красочным новым словам.

По предложению Ретта Розмари повела Скарлетт осматривать заросший сад. Дорожки были расчищены, но не посыпаны гравием, и подол платья Скарлетт скоро стал черным от пыли. Какое здесь все другое по сравнению с Тарой – даже земля. Так странно, что дорожки и пыль – не красные. Да и зелень здесь такая густая – Скарлетт не знала даже названий некоторых растений. На ее взгляд обитательницы предгорий, все здесь было слишком пышным.

А сестра Ретта, к удивлению Скарлетт, страстно любила плантацию Батлеров. «Да у нее к этому месту такие же чувства, как у меня – к Таре. Может, в конце концов я все-таки полажу с ней».

Розмари не замечала стараний Скарлетт найти общую почву для разговора. Она затерялась в затерянном мире – в мире Данморской Пристани до войны.

– Это называлось Скрытым садом – из-за высоких зеленых изгородей, которые росли вдоль дорожек и не давали его видеть, пока вы вдруг не входили в него. В детстве я пряталась тут, когда наступало время купания. Слуги удивительно ко мне относились: они бегали вокруг живой изгороди и кричали, что уж знают – ни за что им меня не найти. А я думала – какая я умная. А когда Мамушка вкатывалась в калитку, она всегда изображала удивление при виде меня… Я так ее любила.

– У меня тоже была Мамушка. Она…

Но Розмари уже шла дальше:

– Вон там, внизу, – зеркальный пруд. Там плавали черные и белые лебеди. Ретт говорит: может, они вернутся, когда срежут тростники и очистят пруд от водорослей. Видите вон те кусты? Это на самом деле островок, построенный специально для лебедей, чтобы они устраивали себе там гнезда. Раньше там была, конечно, сплошная трава, которую косили во внесезонье, когда у лебедей нет гнезд. И там стоял миниатюрный греческий храм из белого мрамора. Наверное, куски его еще можно найти где-нибудь в зарослях. Многие боятся лебедей. Они могут нанести страшные увечья своими клювами и крыльями. А наши давали мне плавать с ними, когда лебедята выходили из гнезда. Мама садилась на скамейку у пруда и читала мне «Гадкого утенка». А когда я выучила буквы, я читала эту книжку лебедям… Эта дорожка ведет в розарий. В мае аромат роз чувствуется на реке за многие мили до того, как приезжаешь в Пристань. А в доме, в дождливые дни, когда все окна закрыты, мне становится плохо, как щенку, от запаха больших букетов роз… Вон там, у реки, стоял большой дуб, и на нем был сделан домик. Ретт построил его, когда был мальчиком, а потом им пользовался Росс. Я забиралась туда с книжкой и печеньем и сидела часами. Там было куда лучше, чем в том домике, который папа велел плотникам построить для меня. Этот домик был слишком нарядный – с коврами на полу, и маленькой, под мой рост, мебелью, и куклами, и чайными сервизами… Пойдемте сюда. Тут у нас болотце, окруженное кипарисами. Возможно, увидим аллигаторов. Погода стоит такая теплая, что едва ли они сидят в своих зимних норах.

– Нет, спасибо, – сказала Скарлетт. – У меня устали ноги. Я, пожалуй, посидела бы немного на этом большом камне.

Большим камнем оказался пьедестал упавшей и разбившейся статуи классически задрапированной девы. Скарлетт увидела ее перепачканное лицо в зарослях ежевики. Она вовсе не устала от ходьбы – она устала от Розмари. И уж безусловно, не имела ни малейшего желания смотреть на аллигаторов. Она сидела, подставив солнцу спину, и думала о том, что только что видела. И Данморская Пристань оживала перед ее мысленным взором. Теперь Скарлетт поняла, что поместье вовсе не похоже на Тару. Жизнь здесь текла с размахом и стилем, неведомым ей. Неудивительно, что чарльстонцы считают себя пупом земли. Они все жили как короли.

Несмотря на жаркое солнце, ей было холодно. Да если Ретт будет до конца жизни работать день и ночь, он все равно не возродит это место таким, каким оно было, а именно такой решимости он был преисполнен. И времени для нее у него уже почти не останется. Да и ее познания в луке и сладком картофеле едва ли помогут ему в его жизни.

Розмари вернулась разочарованная. Она не увидела ни единого аллигатора. Пока они шли назад, к дому, она говорила без остановки – называла сады, которые сейчас были зарослями сорняков, утомляла Скарлетт сложным описанием разных сортов риса, которые когда-то росли в полях, затянутых сейчас травянистыми болотами, вспоминала свое детство.

– Я терпеть не могла лето! – пожаловалась она.

– Почему? – спросила Скарлетт.

Она всегда любила лето – ведь тогда каждую неделю устраивались званые вечера и приходили толпы гостей, а на проселках, между полями зреющего хлопка, стоял шум и перекликались голоса.

Ответ Розмари разогнал опасения, которые уже рождались в мозгу Скарлетт. В низинных местах, как узнала Скарлетт, лето проводят в городе. Из болот наползает лихорадка, которая укладывает белых в постель. Малярия. Из-за этого с середины мая все уезжают с плантаций до первых холодов в конце октября.

Значит, у Ретта все-таки будет на нее время. Да ведь и зимний сезон продлится еще почти два месяца. И Ретт должен быть в городе, чтобы сопровождать свою мать и сестру… и ее. Она охотно даст ему заниматься своими цветами пять месяцев в году, если остальные семь он будет с ней. Она даже выучит названия всех сортов камелий.

– А это что?

Скарлетт уставилась на огромный белый каменный монумент. Похоже, ангел стоит на большущем ящике.

– О, это наш склеп, – сказала Розмари. – Поколения Батлеров за полтора века лежат там рядком. Когда меня вынесут ногами вперед, я тоже там буду. Янки отбили у ангела большие куски крыльев, но у них хватило пристойности не трогать мертвецов. Я слышала, в некоторых местах они разрывали могилы в поисках драгоценностей.

Дитя иммигранта-ирландца, Скарлетт была потрясена склепом. Все прошлые поколения и все поколения будущие навечно и навсегда, аминь. «Я возвращаюсь туда, где у меня глубокие корни», – сказал ей Ретт. Сейчас она поняла, что он имел в виду. Ей стало жаль его – ведь он столько потерял, и завидно, потому что она никогда такого не имела.

– Пошли же, Скарлетт. Вы остановились, будто у вас ноги вросли в землю. А мы почти у дома. Вряд ли вы так устали, что не можете пройти еще чуть-чуть.

Скарлетт вспомнила, почему она согласилась пойти на прогулку с Розмари.

– Я нисколько не устала! – заявила она. – По-моему, нам следовало бы набрать сосновых веток и зелени, чтобы украсить немного дом. Ведь все-таки праздник.

– Прекрасная мысль. И хвоя приглушает запах. В лесу, рядом с тем местом, где раньше были конюшни, полно сосен и падубов.

«И омелы», – добавила про себя Скарлетт. Она собиралась во всем следовать ритуалу предновогодней ночи.

– Очень мило, – сказал Ретт, вернувшись после того, как платформа была построена и задрапирована красной, белой и синей материей. – Выглядит очень нарядно – как и должно быть на празднестве.

– Каком празднестве? – спросила Скарлетт.

– Я пригласил к нам семьи издольщиков. Они почувствуют себя важными господами, и к тому же, с Божьей помощью, завтра, когда здесь будут черные, мужчины будут еще только приходить в себя после похмелья. Вам, Розмари и Пэнси следует подняться наверх до прихода издольщиков, а то они могут разойтись вовсю.

Скарлетт смотрела из окна спальни, как рассыпались арками огни в небе. Фейерверк, отмечавший Новый год, длился с полуночи до часу ночи. Скарлетт от всего сердца жалела, что не осталась в городе. Завтра она весь день будет сидеть взаперти, пока будут праздновать черные, а к тому времени, когда они с Реттом вернутся в субботу в город, наверное, уже поздно будет мыть волосы – они не успеют высохнуть до бала.

А Ретт так ее и не поцеловал.

В последующие дни Скарлетт веселилась до умопомрачения, совсем как в лучшую пору своей жизни. Она была красавицей, мужчины толпились вокруг нее на приемах, ее блокнотик для танцев заполнялся тут же, как только она входила в зал, и все ее старые уловки и приемы флирта вызывали такое же восхищение, что и раньше. Ей снова будто стало шестнадцать, и никаких забот, кроме мыслей о последнем приеме и о том, какие ей говорили комплименты, а затем – о предстоящем приеме и какую ей сделать для него прическу.

Но прошло немного времени, и радостное возбуждение приелось. Ей ведь уже не шестнадцать, и вовсе ей не нужна длинная череда кавалеров. Она хотела только Ретта, а к завоеванию его не продвинулась ни на шаг. Он выполнял свою часть сделки, был внимателен на приемах и мил с ней всякий раз, как они оказывались вместе дома – при людях. Однако она была уверена, что он смотрит на календарь и считает дни, когда избавится от нее. Минутами на нее нападала паника. Что, если она проиграет?

Паника всегда влекла за собой злость. И всю свою злость Скарлетт сосредоточила на молодом Томми Купере. Юноша все время болтался возле Ретта, с нескрываемым обожанием глядя на своего героя. И Ретт откликался на это. Это злило Скарлетт. На Рождество Томми подарили небольшую яхточку, и Ретт теперь учил его плавать под парусами. В комнате для карточной игры на втором этаже стоял красивый медный телескоп, и, когда Ретт во второй половине дня уходил в море с Томми Купером, Скарлетт всякий раз бежала наверх, если могла. Ее ревность была как больной зуб, который невольно трогаешь языком, но удержаться, чтобы не причинять себе боли, она не могла. «Несправедливо это! Они смеются и весело проводят время, разрезая волны, свободные, как птицы. А почему меня не берут? Мне так понравилось, когда мы ехали тогда из Пристани, а на маленькой яхточке Купера мне бы понравилось еще больше. В этом столько жизни, она двигается так быстро, так легко… так весело!»

По счастью, Скарлетт редко бывала днем дома и не могла подолгу стоять у инструмента-шпиона. Хотя главными событиями сезона были вечерние приемы и балы, но происходило и много другого. Любители виста продолжали играть; комитет мисс Элеоноры по-прежнему заседал, обсуждая проблему сбора средств для приобретения учебников приютской школе и для починки внезапно прохудившейся крыши; по-прежнему надо было отдавать визиты и принимать. У Скарлетт ввалились глаза, и она побледнела от усталости.

Все эти ее усилия окупались бы, если бы Ретт ревновал, а не она. Но он, казалось, не замечал восхищения, которое она вызывала. Или хуже того: его это не интересовало.

Надо заставить его заметить, сделать так, чтобы ему это было небезразлично! Скарлетт решила выбрать из дюжин своих поклонников кого-то одного. Мужчину красивого… богатого… моложе Ретта. Кого-то такого, кто не мог не вызвать у него ревности. Силы небесные, она же выглядит как привидение! Она наложила румяна, сильно надушилась и, готовясь к охоте, придала лицу самое невинное выражение.

Миддлтон Кортни был высокий блондин со светлыми глазами, прикрытыми тяжелыми веками, и необычайно белыми зубами, сверкавшими в кривой усмешке. Он был олицетворением того, что Скарлетт называла «утонченным обитателем» этого города. Самое главное, что у него тоже были фосфатные копи, но только в двадцать раз больше тех, что у Ретта.

Кортни склонился над рукой Скарлетт, здороваясь с нею, и она пожала его пальцы. Он поднял на нее взгляд и улыбнулся:

– Смею ли я надеяться, что вы окажете мне честь и отдадите следующий танец, миссис Батлер?

– Если бы вы не пригласили меня, мистер Кортни, мое бедное сердце было бы разбито.

Когда полька окончилась, Скарлетт медленно, так называемым томным движением, раскрыла веер. И помахивала им у лица, приподнимая дуновением легкие прядки волос над своими зелеными глазами.

– Боже, – сказала она, с трудом переводя дух, – боюсь, если я не глотну сейчас свежего воздуха, то просто упаду вам на руки, мистер Кортни. Не будете ли вы так любезны?.. – Она взяла предложенную руку и, опираясь на нее, прошла с ним к скамье под окном. – Ах, прошу вас, мистер Кортни, присядьте рядом со мной. У меня заболит шея, если мне все время придется задирать голову, чтобы смотреть на вас.

Кортни сел. Довольно близко.

– Я никак не хочу быть причиной повреждения такой прелестной шейки, – сказал он.

Его глаза медленно прошлись по ее горлу вниз, к белой груди. Он был не менее искусен в затеянной игре, чем Скарлетт.

А Скарлетт сидела, скромно опустив глазки, словно и не подозревала, чем занимается Кортни. Потом она взглянула на него сквозь ресницы и снова быстро опустила их.

– Надеюсь, мое глупое недомогание не удерживает вас от танцев с дамой, которая ближе всех вашему сердцу, мистер Кортни.

– Но ближе всех моему сердцу как раз та дама, которая со мной говорит, миссис Батлер.

Скарлетт посмотрела прямо ему в глаза и чарующе улыбнулась.

– Будьте осторожны, мистер Кортни. Вы способны вскружить мне голову, – сказала она.

– Именно это я и хочу попытаться сделать, – шепнул он ей на ушко. Ее шею обдало жаром его дыхания.

Очень скоро их романтические отношения стали самым распространенным предметом разговоров сезона. Сколько раз они танцевали вместе на каждом балу… как Кортни взял у Скарлетт кубок с пуншем и приложился губами к тому месту, которого касались ее губы… а с каким большим подтекстом они подтрунивают друг над другом…

Супруга Миддлтона Эдит все больше усыхала и бледнела. И никто не мог понять, почему Ретт остается таким невозмутимым.

Чарльстонское общество недоумевало: почему он ничего не предпринимает?

Глава 26

Ежегодные бега были вторым – после бала святой Цецилии – событием, венчавшим зимний сезон в Чарльстоне. Собственно, многие – главным образом холостяки – считали бега единственным событием. «На вальсы ведь не поставишь», – бурчали они.

До войны в сезоне была целая неделя бегов, а Общество святой Цецилии давало три бала. Потом наступили годы осады, артиллерийский обстрел проложил огненную дорогу по городу, и в огне сгорело здание, в котором всегда проводили балы, а вытянутый в длину овал для бегов, клуб и конюшни были использованы армией конфедератов в качестве казарм и госпиталей для раненых.

В 1865 году город был сдан. В 1866 году предприимчивый и амбициозный банкир с Уолл-стрит по имени Огюст Белмонт купил монументальные колонны из резного камня, стоявшие у входа на старые Бега, и перевез их на Север, где поставил у входа на принадлежащий ему трек в Белмонт-парке.

Общество святой Цецилии сняло дом для бала лишь через два года после окончания войны, и чарльстонцы обрадовались, что можно снова начать зимний сезон. А на то, чтобы вернуть и восстановить оскверненные и заросшие Бега, потребовалось больше времени. Но прежние времена вернулись не вполне: вместо трех балов был один; вместо Недели бегов был День бегов; колонны у входа были безвозвратно утрачены, вместо старых трибун было построено несколько ярусов деревянных скамей, лишь наполовину прикрытых крышей. Тем не менее солнечным днем конца января 1875 года все сохранившееся население старого Чарльстона отмечало второй год открытия Бегов. Вагончики на всех четырех линиях конки направлялись к Ратледж-авеню, которая оканчивалась у Бегов, они были украшены зеленой и белой материей – цветами клуба, а у лошадей, которые их везли, в хвосты и гривы были вплетены зеленые и белые ленты.

Ретт преподнес своим трем дамам зеленые с белым полосатые зонты, когда они собрались выходить из дому, и воткнул белую камелию в петлицу. На его смуглом лице ослепительно сверкала улыбка.

– Янки проглотили наживку, – сказал он. – Сам глубокоуважаемый мистер Белмонт выставил двух лошадей, а Гугенхейм – одну. Они не знают о породистых кобылах, которых Майлз Брутон выводил в болотах. Там выросло довольно беспокойное семейство – немного косматое от жизни на болоте и не такое красивое от скрещивания с кавалерийскими лошадьми, – но у Майлза есть поразительная трехлетка, которая облегчит не один тугой кошелек.

– Вы хотите сказать, что будут ставить? – спросила Скарлетт с горящими глазами.

– А для чего же еще устраивают бега? – рассмеялся Ретт. Он сунул свернутые банкноты в ридикюль матери, в карман Розмари и в перчатку Скарлетт. – Поставьте все на Милую Салли, а потом купите себе на выигрыш какую-нибудь пустяковину.

«В каком хорошем он настроении, – подумала Скарлетт. – И он сунул банкнот мне в перчатку. Мог бы ведь просто протянуть и не касаться моей руки – собственно, не руки, а голого запястья. Да ведь это же была ласка! Значит, он стал замечать меня, раз я интересуюсь кем-то другим. Замечать по-настоящему, а не просто из вежливости. Значит – сработает!»

Она немного волновалась, – возможно, слишком далеко она заходит, отдавая Миддлтону каждый третий танец. Пошли разговоры, она это знала. Ну и пусть болтают, если немного сплетен способно вернуть ей Ретта.

Когда они вошли на Бега, Скарлетт ахнула. Она понятия не имела, что они занимают такое пространство! Или что там будет оркестр! И столько народу. Она с восторгом огляделась. И схватила Ретта за рукав:

– Ретт… Ретт… Тут же полно солдат-янки. Что это значит? Они остановят бега?

Ретт улыбнулся:

– Вы что, думаете, янки не делают ставок? Или мы против того, чтобы немного облегчить их карманы? Богу известно, они не против были отобрать у нас все. Я рад видеть доблестного полковника и его офицеров, которые делят скромные радости с побежденными. Они располагают куда большими деньгами для проигрыша, чем наши люди.

– Как вы можете быть так уж уверены, что они проиграют? – Она прищурилась, прикидывая. – У янки лошади – чистокровные, а Милая Салли – всего лишь пони, выросшая в болоте.

У Ретта скривился рот.

– Гордость и преданность мало что значат для вас, когда речь идет о деньгах, верно, Скарлетт? Ну что ж, действуйте, моя кошечка, ставьте на белмонтскую кобылку, чтобы выиграть. Деньги я вам дал, можете делать с ними что хотите. – И, отойдя от нее, он взял мать под руку, а другой рукой указал вверх. – Я думаю, вам там хорошо будет видно, мама. Пошли, Розмари.

Скарлетт бросилась было за ним.

– Я ведь вовсе не хотела… – начала она, но широкая спина Ретта была как стена.

Скарлетт передернула от злости плечами, потом посмотрела направо и налево. Куда же надо идти, чтобы делать ставки?

– Могу я помочь вам, мэм? – проговорил рядом с ней какой-то мужчина.

– Мм, да, пожалуй. – С виду он похож на джентльмена, а судя по выговору, он из Джорджии. Она благодарно улыбнулась. – Я не привыкла к таким сложностям. У нас дома кто-то просто крикнет: «Ставлю пятерку на то, что обгоню тебя до перекрестка», и все начинают кричать и подбадривать его.

Мужчина снял шляпу и обеими руками прижал ее к груди. «Как-то странно он на меня смотрит, – не очень уютно чувствуя себя, подумала Скарлетт. – Может, не следовало мне с ним разговаривать».

– Извините меня, мэм, – взволнованно произнес мужчина, – я не удивляюсь, что вы меня не помните, но, по-моему, я знаю вас. Вы – миссис Гамильтон, верно? Из Атланты. Вы ходили за мной в госпитале, когда я был ранен. Меня зовут Сэм Форрест, я из Моултри, что в Джорджии.

Господи! У Скарлетт затрепетали ноздри при воспоминании о царившей там вони – запахе крови, и гангрены, и грязных завшивевших тел.

Лицо Форреста выражало величайшее смущение.

– Я… я прошу извинения, миссис Гамильтон, – заикаясь, произнес он. – Я не должен был говорить, что я вас знаю. Я вовсе не собирался вас оскорбить.

Скарлетт заткнула мысль о госпитале в самый дальний уголок своего сознания, отведенный для прошлого, и захлопнула дверь. Она положила руку на плечо Сэма Форреста и улыбнулась ему:

– Утихомирьтесь, мистер Форрест, вы вовсе меня не оскорбили. Я просто была сбита с толку тем, что вы назвали меня миссис Гамильтон. Видите ли, я снова вышла замуж и уже многие, многие годы зовусь миссис Батлер. Мой супруг – чарльстонец, поэтому я здесь. И должна сказать, слушая ваш прекрасный акцент, я почувствовала ужасную тоску по Джорджии. А что привело вас сюда?

Лошади, пояснил Форрест. Он четыре года провел в кавалерии и теперь знает о лошадях все. Когда война кончилась, у него было немного денег, которые он заработал как полевой рабочий, и он стал покупать лошадей.

– Теперь у меня хорошее дело – развожу и содержу лошадей. Я привез конюшню, и мои лошади будут бежать на приз. Скажу вам прямо, миссис Гами… извините… миссис Батлер, это был счастливый для меня день, когда дошли слухи, что в Чарльстоне снова открыли Бега. Ведь ничего похожего нет на всем Юге.

Скарлетт пришлось выслушать еще немало разговоров про лошадей, пока Сэм провожал ее до будки, где принимали ставки, а потом назад – к трибуне. Скарлетт распрощалась с ним с чувством избавления.

Ряды на трибуне были почти заполнены, но Скарлетт не составило труда найти свое место. Опознавательным знаком были зеленые с белым зонтики. Скарлетт помахала своим зонтом Ретту и полезла наверх. Элеонора Батлер ответила на ее приветствие. А Розмари посмотрела в сторону.

Ретт посадил Скарлетт между Розмари и своей матерью. Не успела Скарлетт сесть, как почувствовала, что Элеонора вдруг вся напряглась. Миддлтон Кортни и его жена Эдит занимали места в том же ряду, неподалеку от них. Кортни кивнули и дружески улыбнулись. Батлеры ответили им. Затем Миддлтон стал показывать жене линии старта и финиша. А Скарлетт в это время сказала:

– Вы в жизни не догадаетесь, кого я встретила, мисс Элеонора, – солдата из Атланты, которого я знала, когда только переехала туда!

Она почувствовала, как миссис Батлер сразу расслабилась. По толпе прокатилась волна возбуждения. Лошади выезжали на трек. Скарлетт смотрела, приоткрыв рот, глаза ее блестели. Она никак не ожидала увидеть такой гладкий зеленый травяной овал, и яркие полосатые и клетчатые доски, и похожие на одежду арлекина шелковые костюмы жокеев. Кричаще разодетые, праздничные и блестящие, прошествовали жокеи мимо трибуны под звуки разухабистой – умпа-умпа – мелодии. Скарлетт громко засмеялась, сама не зная чему. Это был детский смех, фривольный и беззаботный, проявление чистой радости и удивления.

– О, смотрите! – воскликнула она. – Смотрите же!

Она была всецело поглощена зрелищем и не заметила, что Ретт наблюдает за ней вместо того, чтобы смотреть на лошадей.

После третьего заезда был перерыв. Под тентом с зелеными и белыми флажками стояли длинные столы, уставленные едой, и официанты разносили по толпе подносы с бокалами шампанского. Скарлетт взяла один из бокалов Эммы Энсон с подноса, украшенного монограммой Салли Брутон, сделав вид, будто не узнала дворецкого Минни Уэнтуорс, который держал его. Она уже познала способы, с помощью которых Чарльстон прикрывал нехватки и потери. Все делились друг с другом своим достоянием и своими слугами, делая вид, будто они принадлежат хозяину или хозяйке, устраивающим данное событие. «Глупее я, пожалуй, ничего не слышала», – сказала она в свое время, когда миссис Батлер ввела ее в курс дела. Одалживать и брать взаймы – это она понимала. Но делать вид, будто инициалы Эммы Энсон принадлежат Минни Уэнтуорс и это ее салфетки, – глупость, да и только. Тем не менее Скарлетт принимала эту игру, раз уж таковы ее условия. Просто это была одна из особенностей Чарльстона.

– Скарлетт!

Она быстро повернулась на голос. Это была Розмари.

– С минуты на минуту прозвонит колокол. Пойдемте назад, пока все не хлынули.

Люди уже начали возвращаться на свои места. Скарлетт смотрела на них в оперный бинокль, который одолжила ей мисс Элеонора. Она увидела своих тетушек, – слава богу, она не столкнулась с ними под тентом с напитками. Увидела также Салли Брутон и ее мужа Майлза. Он был почти так же возбужден, как и она. Надо же! И мисс Джулия Эшли с ними. Подумать только – она ставит на лошадей.

Скарлетт двигала биноклем из стороны в сторону. «Занятно наблюдать за людьми, когда они не знают, что ты на них смотришь. Ха! А вон там старый Джошуа Энсон дремлет. Хотя Эмма и разговаривает с ним. Вот уж ему достанется, если она заметит, что он спит! Брр! Брр! Росс! Как плохо, что он приехал, но мисс Элеонора довольна. Маргарет явно волнуется, но она всегда волнуется. А вот и Энн. Надо же, она выглядит просто старухой со всеми этими детьми, которых она притащила с собой. Это, должно быть, сироты. А она меня видит? Она поворачивается в эту сторону. Нет, она смотрит недостаточно высоко. Светила небесные, она же так и сияет. Неужели Эдвард Купер все-таки сделал ей предложение? Должно быть, сделал – она смотрит на него так, точно он шагает по водам. Она прямо тает».

Скарлетт перевела бинокль выше, чтобы посмотреть, так же ли сияет и Эдвард… Туфли, брюки, пиджак…

Сердце у нее чуть не выскочило. Это же Ретт. Должно быть, он беседует с Эдвардом. Она задержала на нем взгляд. Ретт выглядит таким элегантным. Она передвинула бинокль и увидела Элеонору Батлер. Скарлетт замерла – у нее перехватило дыхание. Быть не может. Она внимательно оглядела все пространство вокруг Ретта и его матери. Там никого больше не было. Она медленно перевела бинокль снова на Энн, потом снова на Ретта, потом обратно на Энн. Сомнений не было. Скарлетт стало плохо. Потом в ней закипела злость.

«Ах ты, жалкая маленькая проныра! Превозносила меня до небес прямо мне в лицо, а сама до смерти влюблена в моего мужа. Так бы и задушила ее голыми руками!»

Руки у нее покрылись потом, она чуть не выронила бинокль, когда поворачивала его на Ретта. Он смотрит на Энн?.. Нет, он смеется с мисс Элеонорой… они болтают с Уэнтуорсами… здороваются с Хьюгерами… с Холси… с Сэвиджами… со старым мистером Пинкни… Скарлетт смотрела на Ретта, пока у нее не заболели глаза.

Он ни разу за это время не взглянул в сторону Энн. Она смотрела на него так, что съесть готова, а он этого даже и не замечал. Значит, нечего тревожиться. Просто глупая девчонка влюбилась во взрослого мужчину.

А собственно, почему Энн не может в него влюбиться? Почему все женщины в Чарльстоне не могут влюбиться в него? Он ведь такой красивый, и такой сильный, и такой…

Скарлетт опустила бинокль на колени и посмотрела на Ретта с такой тоской… А он нагнулся, поправляя шаль на плечах мисс Элеоноры. Солнце стояло низко, и задул холодный сильный ветер. Ретт взял мать под руку, и они начали подниматься к своим местам – олицетворение законопослушного сына с матерью. Скарлетт с нетерпением ждала, когда они подойдут.

Крыша, лишь частично прикрывавшая трибуну, не полностью затеняла скамьи. Ретт поменялся местами с матушкой, чтобы ее пригревало солнце, и Скарлетт наконец очутилась рядом с ним. Она сразу забыла про Энн.

Когда лошади вышли на четвертый заезд, зрители встали – сначала двое, потом несколько групп, потом уже все, словно их подняло приливной волной нарастающего нетерпения. Скарлетт чуть не танцевала от восторга.

– Интересно вам? – с улыбкой спросил Ретт.

– Чудесно! Которая лошадь Майлза Брутона, Ретт?

– Я подозреваю, что Майлз смазал свою лошадь гуталином. Она под номером пять, самая блестящая. И можно сказать, темная лошадка. Под номером шестым – лошадь Гугенхейма; а Белмонт умудрился поместить свою сзади – его иноходец под номером четыре.

Скарлетт хотела спросить, что значит «иноходец», но времени уже не было: лошади вот-вот начнут бежать.

Жокей на номере пятом предварил стартовый выстрел, и трибуны взвыли.

– Что случилось? – спросила Скарлетт.

– Ложный старт – теперь им придется снова выстраиваться, – пояснил Ретт. И кивнул вбок. – Посмотрите на Салли.

Скарлетт посмотрела. Салли Брутон стала еще больше похожа на обезьяну, лицо у нее было искажено злостью, и она потрясала в воздухе кулаком. Ретт дружелюбно рассмеялся.

– Я бы на месте жокея перепрыгнул через ограду и ускакал бы, – сказал он. – Салли готова вытереть об него ноги.

– А я нисколько ее не виню, – объявила Скарлетт, – и вовсе не считаю это смешным, Ретт Батлер.

Он снова рассмеялся:

– Могу ли я предположить, что вы поставили в конце концов на Милую Салли?

– Конечно, я на нее поставила. Салли Брутон – дорогой мне друг… А к тому же если я потеряю, то ваши деньги, а не мои.

Ретт в изумлении посмотрел на Скарлетт. Она проказливо улыбнулась ему.

– Хорошо сработано, мадам, – прошептал он.

Прогремел выстрел, и бега начались. Скарлетт не сознавала, что и кричала, и подпрыгивала, и колотила Ретта по плечу. Она даже не слышала, как кричали вокруг. Когда Милая Салли выиграла забег на полдлины, Скарлетт испустила победный клич:

– Мы выиграли! Мы выиграли! Ну разве не чудесно? Мы же выиграли!

Ретт потер свои бицепсы:

– По-моему, я останусь калекой на всю жизнь, но я согласен. Это действительно чудо. Лошадка, выращенная в болотах, победила лучших в Америке чистокровных скакунов.

Скарлетт, сдвинув брови, посмотрела на него:

– Ретт! Вы хотите сказать, что удивлены? После всего, что вы сказали мне сегодня? Вы же говорили так уверенно.

Он улыбнулся:

– Я презираю пессимизм. И мне хотелось, чтобы все чувствовали себя сегодня хорошо.

– Но разве вы тоже не поставили на Милую Салли? Только не говорите мне, что вы ставили на лошадей янки!

– Я не ставил совсем. – На лице его появилось выражение решимости. – Когда я расчищу и засажу сады в Пристани, я начну возрождать конюшню. Я уже разыскал и вернул несколько кубков, которые получили лошади Батлера, когда наши цвета были известны во всем мире. Я поставлю тогда, когда у меня будет собственная лошадь, на которую можно ставить. – И он повернулся к матери. – Что вы намерены купить на свой выигрыш, мама?

– Это мне знать, а тебе догадываться, – ответила она, вздернув голову.

Скарлетт, Ретт и Розмари рассмеялись.

Глава 27

Месса на следующий день не принесла Скарлетт большого душевного облегчения. Слишком сосредоточена она была на себе и своем настроении, а настроение у нее было скверное. После скачек и вечера в жокейском клубе она почти не видела Ретта.

Возвращаясь после мессы, она попыталась под каким-нибудь благовидным предлогом избежать трапезы у тетушек, но Полин и слушать ни о чем не захотела.

– Нам надо обсудить с тобой нечто важное, – сказала она.

Тон ее был весьма суров. Скарлетт приготовилась выслушать внушение за то, что слишком много танцевала с Миддлтоном Кортни.

Но имя Кортни в разговоре даже не возникло. Евлалия была печальна, а Полин осуждающе строга и критична, но совсем по другому поводу.

– Нам стало известно, что ты не пишешь дедушке Робийяру, Скарлетт.

– Да зачем мне писать ему! Этому старому скряге, который никогда в жизни для меня палец о палец не ударил!

Казалось, Евлалия и Полин были настолько скандализированы, что лишились дара речи.

«Вот и отлично!» – подумала Скарлетт.

Ее глаза над краешком кофейной чашки победно сверкнули. «Не знаете, что сказать, правда? Для меня он ничего не делал, да и для вас тоже. Кто не дал вам помереть с голоду, когда дом этот чуть было не пошел в уплату за долги? Уж конечно, не ваш драгоценный папенька! Это была я! И деньги, чтобы достойно похоронить дядю Кэри, тоже я дала, платила и за все ваши тряпки, и за провизию на вашем столе – конечно, когда удавалось заставить Полин приоткрыть дверцу кладовой, где эта провизия хранилась, и положить ее на стол! И можете сколько угодно таращиться на меня, как пучеглазые лягушки, – все равно не найдете ни единого слова, чтобы мне возразить!»

Но Полин, а за нею и Евлалия нашли массу слов. Слов об уважении к старшим, о фамильной чести, о долге, манерах и хорошем воспитании.

Скарлетт грохнула чашечкой о блюдце:

– Не читайте мне проповедей, тетя Полин! Надоело! Плевать я хотела на дедушку Робийяра! Он ужасно вел себя с мамой, ужасно вел себя со мной, и я его ненавижу! И не боюсь угодить за это в ад!

Как приятно дать себе волю! Слишком долго она держала себя в узде. Слишком много было в ее жизни званых чаев, светской болтовни, визитов и визитеров! Слишком часто приходилось прикусывать язычок – ей, которая всегда говорила то, что думала, а там будь что будет! Хуже всего были томительные часы, когда надо было безропотно и вежливо внимать всей этой чуши, которую плели хвастуны-чарльстонцы о славных деяниях их отцов, дедов, прадедов и так далее, вплоть до бог знает какого колена. Уж самое распоследнее – это ссылаться на уважение к предкам. Полин!

Вспышка Скарлетт заставила тетушек съежиться, а их испуг наполнил ее сердце радостным ощущением могущества. Она всегда презирала слабость, а все эти месяцы пребывания в Чарльстоне не чувствовала в себе сил, была слабой и уже начинала презирать самое себя. Теперь же, напустившись на тетушек, она вложила в это все отвращение, которое вызывало в ней самой ее бешеное желание нравиться.

– И ни к чему так глядеть на меня, словно на голове у меня рога, а в руках вилы! Вы знаете, что правда на моей стороне, но кишка тонка признаться в этом. Дедушка считает всех ниже себя. Пари на сто долларов, что он не отвечал вам на ваши слюнявые письма к нему. Да он и не читал их – я и сама никогда не могла заставить себя прочесть хоть одно письмо до конца. И зачем читать, если все они одинаковы – очередное выпрашивание денег!

Сказала и осеклась, прикрыв рот рукой. Она нарушила сразу три незыблемых правила кодекса благовоспитанного поведения южан – произнесла слово «деньги», напомнила зависимым от ее милости о своих благодеяниях и пнула ногой поверженного. Она глядела на плачущих тетушек и чувствовала стыд.

Склеенный фарфор и штопаная скатерть укоряли ее. «Я даже и не была по-настоящему щедрой, – подумала она. – Я могла бы посылать куда как больше, от меня не убыло бы!»

– Простите, – пробормотала она и тоже заплакала.

Так прошла минута, после чего тетушка Евлалия вытерла глаза и высморкалась.

– Я слышала, у Розмари новый ухажер, – сказала она и всхлипнула. – Ты видела его, Скарлетт? Интересный мужчина?

– Он из хорошей семьи? – в свою очередь поинтересовалась Полин.

Скарлетт вздрогнула, но сдержалась.

– Мисс Элеонора знакома с его родными, – сказала она, – и говорит, что они милые люди. Но Розмари его и видеть не желает. Вы ведь знаете, какая она.

Скарлетт подняла глаза на немолодые лица тетушек – взгляд, полный искренней любви и уважения. Вот они чтят кодекс благовоспитанности. И она уверена, будут чтить его до самой могилы и никогда и словом не обмолвятся о том, как она его нарушила. Среди южан не принято стыдить друг друга.

Она расправила плечи и подняла голову.

– Его зовут Элиот Маршал, – сказала она, – и вид у него, прямо скажем, смехотворный: тощий, как стручок, и важный, как филин. – Она старалась говорить повеселее. – К тому же, наверное, он очень храбр – ведь Розмари, если все-таки удостоит его вниманием, может, разозлившись, согнуть его в бараний рог! – Она подалась вперед и, сделав большие глаза, добавила: – А вы слышали, что он янки?

Полин и Евлалия ахнули.

Скарлетт торопливо закивала, подтверждая всю важность такого открытия.

– Из Бостона, – внушительно проговорила она, взвешивая каждое слово. – То есть, как я думаю, всем янки янки. Какой-то богач открыл там дело – производство сельскохозяйственных орудий, так он у него управляющий.

И она удобно откинулась на спинку стула, приготовившись не спешить и еще побыть у тетушек.

Но утро пролетело незаметно, и, удивившись, что так поздно, она поспешила в прихожую за пелериной:

– Я слишком задержалась, ведь обещала же мисс Элеоноре к обеду быть дома! – Она закатила глаза. – Надеюсь, мистера Маршала не предвидится. А то янки ведь не чувствуют, когда они лишние.

У самой двери Скарлетт поцеловала на прощание Полин и Евлалию.

– Спасибо, – просто сказала она.

– Если придет этот янки, возвращайся – пообедаешь с нами, – хихикнула Евлалия.

– Конечно, – сказала Полин, – и постарайся выбраться с нами в Саванну на папин день рождения. Мы отправляемся пятнадцатого поездом, после мессы.

– Спасибо, тетя Полин. Но я никак не смогу. У нас расписаны все дни и вечера в сезоне.

– Но, дорогая моя, сезон к тому времени уже кончится. Он кончается тринадцатого, в пятницу, в День святой Цецилии. Мне самой это представляется не очень-то удачным, а остальным словно бы и дела нет.

Слова Полин неясно доносились до Скарлетт. Разве бывает сезон таким коротким? А она-то думала, что у нее еще полно времени завоевать Ретта!

– Ладно, посмотрим, – торопливо сказала она. – А сейчас мне пора.

Дома Скарлетт, к удивлению своему, застала одну только матушку Ретта.

– Розмари приглашена на обед к Джулии Эшли, – объяснила ей Элеонора. – А Ретт сжалился над мальчишкой Куперов и вышел с ним на яхте.

– На яхте? В такой холод?

– Да уж! Только я было подумала, что в этом году зимы не видать… Я еще вчера на скачках продрогла. Ветер был прямо-таки пронизывающий. По-моему, я даже простудилась. – Миссис Батлер внезапно заговорщицки улыбнулась. – Как вы отнесетесь к обеду в интимной обстановке – за ломберным столиком возле камина в библиотеке? Маниго будет оскорблен в своих лучших чувствах, но если вы не против, то я с этим, так и быть, примирюсь. Нам будет так уютно – с вами наедине!..

– Право, я буду в восторге, мисс Элеонора.

Она и впрямь вдруг подумала, что нет ничего приятнее такого обеда. Как хорошо они проводили вечера раньше, подумала она. До того, как начался сезон. До возвращения домой Розмари. И до того, как приехал из Пристани Ретт, – промелькнула у нее смутная догадка. Догадка верная. Но как же не хотелось это признавать! Насколько проще жить, не прислушиваясь к его шагам, не следя за тем, как и что он делает, не пытаясь проникнуть в его мысли!

Жар камина был таким умиротворяющим, что Скарлетт даже поймала себя на том, что зевает.

– Простите, мисс Элеонора, – поспешила извиниться она, – вы тут ни при чем.

– Я чувствую себя точь-в-точь так же, – сказала миссис Батлер. – Хорошо как, верно?

Она тоже зевнула, и так, заразившись сонливостью, они зевали попеременно до тех пор, пока вместо сна их не обуяла веселость.

Скарлетт забыла, какой забавной умела быть матушка Ретта.

– Я люблю вас, мисс Элеонора, – поддавшись внезапному порыву, сказала она.

Элеонора Батлер взяла ее руку в свои.

– Я так этому рада, дорогая Скарлетт. Ведь и я вас люблю, – мягко ответила она. – Настолько люблю, что не собираюсь задавать вам вопросы или отпускать какие-нибудь никчемные замечания. Надеюсь, вы сами знаете, что делаете.

Скарлетт внутренне съежилась. Но тут же скрытое неодобрение подстегнуло ее.

– Я ничего не делаю!

И она отняла руку.

Элеонора не обратила внимания на эту гневную вспышку.

– А как поживают Евлалия и Полин? – ничуть не смутившись, спросила она. – Уже тысяча лет, наверное, прошла с тех пор, как я с ними беседовала в последний раз. Сезон этот вконец меня измотал.

– Они в добром здравии и все так же любят распоряжаться, пытаются заставить меня поехать с ними в Саванну на день рождения дедушки.

– Боже мой. – В голосе миссис Батлер прозвучало некоторое сомнение. – Вы хотите сказать, что он еще жив?

Скарлетт опять обуял приступ смеха.

– Мне тоже приходила в голову подобная мысль, но, если б я ее высказала, тетя Полин с меня бы шкуру спустила! Ему, наверное, лет сто.

Элеонора сосредоточенно нахмурилась и что-то тихонько забормотала, как бы занятая подсчетами.

– Во всяком случае, больше девяноста, – наконец заключила она. – Когда в двадцатом году он женился на вашей бабушке, я знаю, что ему было около сорока. Одна моя тетушка – она давно уже отошла в мир иной – не могла пережить его женитьбы. Она была без ума от него, да и он, в свой черед, оказывал ей внимание. Но Соланж, то есть ваша бабка, решила обратить на него свой благосклонный взор – и бедная тетя Элис была уничтожена. Мне тогда было лишь десять лет, но и это возраст достаточный, чтобы понимать происходящее. Элис покушалась на самоубийство, и вся округа гудела от пересудов.

Теперь Скарлетт не чувствовала ни малейшего желания спать.

– Что же она сделала?

– Выпила бутылочку болеутоляющего. Жизнь ее была на волоске.

– Из-за дедушки?

– Не поверите, до чего бравым молодцом он тогда был. Красавец с изумительной военной выправкой. И французским акцентом, разумеется. Когда он произносил «добрый день», то казалось, что к тебе обращается оперный герой. Десятки женщин в нем души не чаяли. Я слышала, как отец однажды обронил, что судьба местной гугенотской церкви находится всецело в руках Пьера Робийяра, он наведывался туда из Саванны на службу, потому что служили в этой церкви по-французски. Церковь тогда чуть не лопалась от прихожанок, а тарелка не могла вместить всех пожертвований. – Элеонора задумчиво улыбнулась. – И подумать только, тетя Элис вышла потом замуж за гарвардского профессора французской литературы. Стало быть, пригодилась ей практика в языке.

Но Скарлетт не пожелала, чтобы миссис Батлер увела разговор в сторону.

– Это не так важно, лучше расскажите мне еще про дедушку. И про бабушку. Я как-то спросила вас о ней, но вы отмахнулись.

Элеонора замотала головой:

– Не знаю, как и описать вашу бабушку. Второй такой не найдешь.

– Она была очень красивая?

– Да… и нет. В чем вся и трудность: она постоянно менялась. Такая… настоящая француженка. У них есть поговорка, у французов, что та не красавица, кто изредка не бывает уродкой. Французы – люди тонкие и мудрые, англосаксам их не понять.

Скарлетт не могла уразуметь, что имеет в виду мисс Элеонора.

– В Таре есть ее портрет, на нем она очень красива, – упрямо возразила она.

– Потому и красива, что для портрета позировала. Она могла быть красивой или некрасивой, по выбору. А выбрать она была способна что угодно. Так притаится, бывало, что ее и не видно совсем. И вдруг уставит на вас свои раскосые черные глаза – и чувствуешь, что вас тянет к ней как магнитом. Дети к ней липли. Животные тоже. Даже женщины и то это чувствовали. А мужчины просто теряли голову. Ваш дедушка был до мозга костей военным, привыкшим командовать, но стоило вашей бабушке улыбнуться, и он навеки стал ее рабом. Она была намного старше его, но это не имело значения. Она была католичкой, но значения не имело и это. Она настаивала, чтобы в доме прислуживали одни французы, чтобы дети воспитывались в католичестве. Он, строгий протестант, был согласен на все! Он разрешил бы им стать хоть друидами, будь это ее желание. Она была для него всем на свете. Помнится, она решила, что стареет и нужно, чтобы в доме свет был розовым. Он сказал, что жить в комнате с розовым абажуром для военного совершенно невозможно. Уж чересчур это женственно. Она возразила, что только розовый цвет в доме сделает ее счастливой, много розового. Кончилось тем, что не только стены в комнатах, но даже и дом снаружи были перекрашены. Он был готов на все, лишь бы только она была счастлива. – Элеонора вздохнула. – Это было так чудесно и так безумно романтично. Бедный Пьер! Когда она умерла, он тоже как бы умер. Он сохранял все в доме в точности, как было при ней. Боюсь, для вашей матери и теток это было нелегко.

На портрете Соланж Робийяр была изображена в платье, так тесно облегавшем тело, что возникали сомнения насчет присутствия под платьем белья. «Вот, наверное, почему по ней с ума сходили мужчины, включая ее мужа», – подумала Скарлетт.

– Вы мне нередко напоминаете ее, – сказала Элеонора, и Скарлетт опять внезапно заинтересовалась разговором:

– Чем же, мисс Элеонора?

– Ваши глаза имеют тот же разрез – чуть приподняты в уголках. В вас та же жизненная энергия, вы так и дышите жизнью. Вы обе поражаете меня тем, что кажется, будто жизни в вас больше, чем у большинства людей.

Скарлетт улыбнулась. Она чувствовала себя польщенной.

Элеонора Батлер ласково взглянула на нее.

– Теперь, думаю, я пойду вздремнуть, – сказала она.

По ее мнению, разговор она провела хорошо: не сказала ни слова неправды, а лишних слов избежала. Уж конечно, не стоило ее невестке узнавать, что бабка ее имела множество любовников и что десятки мужчин стрелялись из-за нее на дуэлях. Неизвестно, какие мысли могли бы зародиться в голове у Скарлетт от подобных сообщений.

Элеонора глубочайшим образом была встревожена неладами между сыном и невесткой. Но расспросить об этом Ретта она не могла. Если б он захотел поделиться с ней, он сам рассказал бы ей все. И то, как отнеслась Скарлетт к ее намеку о неловкой ситуации с Кортни, ясно показало, что и она не расположена откровенничать.

Миссис Батлер закрыла глаза и попыталась дать себе отдых. Когда все, что можно, сказано и сделано, ничего не остается, кроме как надеяться на лучшее. Ретт – взрослый человек, а Скарлетт – взрослая женщина. Хотя, по ее мнению, ведут они себя как строптивые подростки.

Скарлетт тоже попыталась отдохнуть. Она была в комнате с ломберными столами и держала в руках подзорную трубу. Яхты Томми Купера нигде не было видно. Наверное, Ретт утащил его в верховья, вместо того чтоб спуститься к устью реки и бухте.

Может быть, и следить за ними не стоит. Вот следила же она за скачками – и перестала доверять Энн, и боль от этого открытия еще не прошла. Впервые в жизни она ощутила годы. И огромную усталость. Какое ей до всего этого дело! Энн Хэмптон безнадежно влюблена в чужого мужа. Разве сама она в возрасте Энн не была в том же положении? Влюбилась в Эшли и погубила брак с Реттом тем, что цеплялась за это безнадежное чувство еще много времени спустя после того, как поняла – хоть и не примирилась с этим, – что Эшли, которого она любит, лишь мечта. Неужели и Энн также суждено пожертвовать своей молодостью, предаваясь мечтам о Ретте?

Тыльной стороной кисти Скарлетт провела по губам. Что за наваждение? Нахохлилась, как старая наседка! Надо сделать что-нибудь – прогуляться, да что угодно, лишь бы освободиться от этого ужасного чувства.

В дверь тихонько постучал Маниго:

– К вам с визитом пришли, миссис Ретт.

Скарлетт так была рада Салли Брутон, что чуть не бросилась ей на шею:

– Сядьте в это кресло, Салли, поближе к огню. Ну не чудно ли, что зимняя погода все же установилась! Я велела Маниго принести поднос с чаем. Ей-богу, наблюдать, как Милая Салли приходит к финишу первой, доставило мне несравненное удовольствие.

Облегчение, которое она испытывала, сделало ее болтливой. Салли посмешила ее, красочно живописав, как Майлз целовал их лошадь вместе с жокеем. Тем временем Маниго поставил на стол перед Скарлетт поднос и удалился.

– Мисс Элеонора отдыхает, не то я сказала бы ей, что вы здесь. Когда она проснется…

– Когда она проснется, я уйду, – прервала ее Салли. – Я знаю, что в эти часы она спит, и что Ретт пошел на яхте, и что Розмари у Джулии. Потому я и выбрала это время. Я хочу поговорить с тобой наедине.

Скарлетт отмерила в чайник сухой чай. Она не знала, что и подумать. Салли Брутон мнется и выглядит смущенной! Это так на нее не похоже – ведь ничто не способно смутить Салли! Она налила в чайник кипятку и закрыла его крышкой.

– Скарлетт, я собираюсь сделать непростительную вещь, – торопливо сказала Салли, – собираюсь вмешаться в то, что меня не касается. И что еще хуже – дать тебе непрошеный совет. Пускайся, если тебе так нравится, во все тяжкие с Миддлтоном Кортни, но, ради бога, соблюдай приличия! Ты ведешь себя ужасающе безвкусно.

Глаза Скарлетт изумленно расширились. Пускайся во все тяжкие? Но так поступают лишь развратницы, как смеет Салли Брутон так ее оскорблять! Она собрала всю свою гордость.

– Должна вам напомнить, миссис Брутон, что вы говорите с такой же, как вы, леди, – чопорно заявила она.

– Тогда веди себя соответственно. Днем устраивай с Миддлтоном свидания в свое удовольствие сколько угодно и где угодно, но избавь своего мужа и жену Миддлтона и весь город в придачу от лицезрения того, как на балах вы вьетесь друг возле друга, словно кобель и охочая сучка.

Скарлетт подумала, что не может быть ничего ужаснее этих ужасных слов. Дальнейшее показало ей, что она ошиблась.

– Должна предупредить, что в постели он вовсе не так хорош. Он донжуан лишь в бальном зале, но стоит ему скинуть фрак и бальные туфли, и он становится полнейшим недотепой.

Салли потянулась к подносу и тряхнула чайник:

– Если ты подождешь еще, этим чаем можно будет кожи дубить! Хочешь, я разолью?

Она пристально взглянула на Скарлетт.

– Господи боже, – медленно выговорила Салли, – простота, как у новорожденного младенца, или я ошибаюсь? Извини, Скарлетт, я не подумала. Ладно, дай я налью тебе чаю послаще.

Скарлетт откинулась на спинку кресла. Ей хотелось плакать, хотелось зажать уши и ничего не слышать. Она так восхищалась Салли, так гордилась дружбой с ней, а Салли оказалась такой дрянью!

– Бедная моя девочка, – воскликнула Салли, – если б я только знала, я никогда бы не стала говорить с тобой в подобном тоне. Как бы то ни было, отнеси это за счет разницы в воспитании. Ты в Чарльстоне и замужем за чарльстонцем, Скарлетт. И нечего, как щитом, прикрываться своей деревенской невинностью. Это старый город, центр старой культуры. А существенное требование культуры – умение щадить чувства окружающих. Можешь делать все, что тебе заблагорассудится при условии, что будешь делать это втихую, соблюдая приличия. Навязывать друзьям зрелище твоих любовных похождений – непростительный грех. Ты должна дать возможность всем притвориться, что они ничего о них не знают.

Скарлетт не верила своим ушам. Да ведь это не фамильные салфетки брать напрокат! Какая мерзость! Хоть она и выходила трижды замуж, любя другого, но даже мысль о настоящей измене тому или иному из ее мужей никогда не посещала ее. Она могла страдать по Эшли, воображать себя в его объятиях, но она никогда бы не отважилась на часок броситься к нему в постель!

«Не нужна мне такая культура», – в отчаянии думала она. Теперь при взгляде на каждую из чарльстонских дам она будет гадать, не любовница ли это Ретта и не была ли она когда-нибудь его любовницей!

Зачем она приехала в этот город?! Он ей чужой! Она не хочет жить в городе, о котором Салли Брутон говорит такие вещи!

– Думаю, вам лучше уйти, – сказала она. – Я плохо себя почувствовала.

Салли грустно кивнула:

– Пожалуйста, прости меня за то, что я так разволновала тебя, Скарлетт. Возможно, тебе станет легче, если я скажу, что в Чарльстоне множество таких невинных агнцев, не ты одна. Незамужних женщин всех возрастов и девушек здесь не принято посвящать в подобные вещи, кроме того, здесь есть немало верных жен. По счастью, я тоже принадлежу к числу последних. Уверена, что Майлзу раза два случалось мне изменять, у меня же подобных искушений не было. Наверное, и ты такая. Для твоего же блага я надеюсь, что это так. Еще раз прошу простить мою неуклюжесть, Скарлетт. А теперь я пойду. Возьми себя в руки и выпей свой чай… И веди себя с Миддлтоном поосторожнее.

Быстро, с привычной ловкостью, Салли натянула перчатки и направилась к двери.

– Постойте! – воскликнула Скарлетт. – Погодите, Салли! Мне надо знать, кто она? Ретт и кто?

Хитрая мордашка Салли сморщилась гримасой сочувствия.

– Никто, насколько нам известно, – мягко сказала она. – Клянусь тебе, Скарлетт. Когда он покинул Чарльстон, ему было только девятнадцать. В этом возрасте юноши либо ходят в бордель, либо к какой-нибудь небогатой белой девушке легкого поведения. А с тех пор как Ретт вернулся, он весьма умело отклонял все ухаживания, не оскорбляя при этом ничьих чувств. Чарльстон, дорогая моя, вовсе не такая уж клоака. И люди вовсе не считают здесь все общественные нормы оковами, мешающими им вволю спариваться. Я уверена, что Ретт не изменяет тебе.

– Я пойду, не провожайте.

Как только Салли ушла, Скарлетт взбежала по лестнице наверх, к себе в спальню, и заперлась. Там она бросилась поперек кровати и зарыдала.

Ее одолевали чудовищные видения. Ретт с этой женщиной… нет, с этой и вот еще с этой, а потом еще с одной – все новые и новые дамы, из тех, что каждый день общались с ней в свете.

Какой же дурой она была, воображая, что он станет ее ревновать!

Когда все эти мысли стали совершенно непереносимыми, она позвонила Пэнси, потом вымыла и напудрила лицо. Она не сможет спокойно сидеть и улыбаться, беседуя с мисс Элеонорой, когда та встанет. Ей необходимо выйти, пусть ненадолго.

– Мы идем на прогулку, – сказала она Пэнси. – Подай мне пелерину.

Скарлетт все шла и шла – быстрым шагом, молча, не заботясь о том, поспевает ли за ней Пэнси. Старые стены больших красивых домов с облупившейся штукатуркой нежнейших расцветок казались ей теперь не гордым свидетельством стойкости, а лишь доказательством безразличия к людям – домам этим все равно, что о них подумают прохожие, они повернуты к улице боком, а лицом они смотрят в свои огороженные сады.

Тайны. Они хранят свои тайны, думала она. От всех, кроме самых близких. И каждый притворяется и лжет.

Глава 28

Когда Скарлетт вернулась, почти стемнело и дом выглядел молчаливым и угрюмым. Сквозь шторы, которые каждый вечер, на закате, наглухо задергивали, не пробивалось ни единого лучика. Она отворила дверь очень осторожно, бесшумно.

– Скажи Маниго, что у меня болит голова и ужинать я не хочу, – заявила она еще в прихожей Пэнси. – А потом приди расшнуруй меня. Я собираюсь сразу лечь.

Сообщить это на кухне и домашним предстояло теперь Маниго.

Она тихонько проскользнула мимо открытой двери приветливо освещенной гостиной к себе наверх. Громким голосом Розмари передавала какие-то суждения мисс Джулии Эшли. Скарлетт ускорила шаг.

Она погасила лампу и, как только Пэнси помогла ей раздеться, тут же шмыгнула в постель и свернулась калачиком под одеялами, пытаясь спрятаться от горестного отчаяния. Если б могла она заснуть, забыть Салли Брутон, все забыть, от всего освободиться! Темнота вокруг дразнила ее бессонные сухие глаза. Даже плакать она не могла – все слезы были выплаканы в той душевной буре, которая последовала за дьявольскими откровениями Салли.

Скрипнул замок, и в распахнувшуюся дверь хлынул поток света. Испуганная неожиданным ярким светом, Скарлетт повернула голову.

В дверях стоял Ретт с лампой в поднятой руке. Лампа бросала резкие тени на мужественные черты его обветренного лица, освещала черные, жесткие от морской соли волосы. Он не снял одежды, в которой был на яхте, – мокрая, она облепляла его твердую грудь, мускулистые руки и ноги. Лицо у него было хмурое, – казалось, он с трудом сдерживает волнение; он приближался – большой, таящий в себе угрозу.

Сердце у Скарлетт дрогнуло от первобытного страха, но дышала она часто и возбужденно. Вот то, о чем она мечтала. Ретт у нее в спальне, волнение пересилило в нем сдержанность. Толкнув ногой дверь, он шагнул к постели.

– Тебе не спрятаться от меня, Скарлетт, – сказал он. – Поднимайся!

Одним движением руки он смахнул со стола погашенную лампу, которая с грохотом свалилась на пол, и так резко поставил вместо нее на стол зажженную, что она зашаталась, едва не упав. Он откинул одеяла Скарлетт и, схватив за руки, выволок ее из постели на пол.

Ее темные спутанные волосы упали ей на плечи, прикрыв шею, руки. Кружево ночной сорочки, обрамлявшее открытый ворот, дрожало – так сильно билось ее сердце. Волнение залило жарким румянцем щеки, зелень глаз, обращенных на Ретта, стала еще ярче. Ретт с силой отбросил ее от себя, больно стукнув о резной столбик кровати, а сам отступил.

– О, будь ты проклята, что влезла сюда, – прохрипел он, – лучше б мне было убить тебя в первую же минуту, как ты появилась в Чарльстоне!

Скарлетт, чтобы не упасть, ухватилась за кроватный столбик. Она чувствовала, как в жилах ее заиграло предчувствие опасности. Что произошло, чтобы довести его до такого состояния?

– И не разыгрывай передо мной испуг и оскорбленную невинность, Скарлетт. Уж я-то тебя знаю. Я не собираюсь убивать тебя. Даже бить не собираюсь, хотя, видит бог, ты этого заслуживаешь.

Губы Ретта покривила усмешка.

– Какой соблазнительный вид ты являешь, голубушка! Грудь вздымается, глаза распахнуты в невинном изумлении. Горше всего, что, вероятно, по твоим извращенным понятиям, ты и в самом деле невинна! Несмотря на боль, которую ты причинила безобидной женщине, залучив в свои сети ее безмозглого мужа.

На губах Скарлетт невольно появилась победная улыбка. Он в бешенстве оттого, что она покорила Миддлтона Кортни! Она сделала это – заставила сознаться в том, что он ревнует. Теперь он вынужден будет сознаться, что любит ее, она заставит его выговорить это!

– Мне наплевать, что ты выставила себя на посмешище, – вместо этого вдруг произнес Ретт. – На самом деле было даже занятно наблюдать, как средних лет женщина уговаривает себя, что она цветущая девушка и по-прежнему неотразима! Тебе не может быть больше шестнадцати, не так ли, Скарлетт? Мечта твоей жизни – на веки вечные остаться первой красавицей графства Клейтон. Но сегодня шутка перестала быть смешной! – гаркнул он.

Скарлетт отпрянула от этого внезапного окрика. А он сжал кулаки, по-видимому стараясь сдержать ярость.

– Сегодня утром на выходе из цирка, – ровным голосом продолжал он, – мой старинный приятель и, по совпадению, мой близкий родственник увлек меня в сторону и изъявил желание быть моим секундантом, когда я вызову на дуэль Миддлтона Кортни! Он и не сомневался в том, что именно таково мое намерение. Независимо от того, справедливы или нет мои подозрения, но твое доброе имя полагалось бы защитить. Ради чести нашей семьи.

Белые зубки Скарлетт прикусили нижнюю губу.

– И что ты сказал ему?

– В точности то же самое, что сейчас скажу тебе. Необходимости драться нет. Жена моя неискушенна в светских приличиях и повела себя так, что дала пищу кривотолкам, исключительно по невежеству. Я преподам ей все, что от нее требуется.

Его рука метнулась к ней со стремительностью атакующей змеи и неумолимо сжала ей запястье.

– Урок первый, – сказал Ретт. Он резко рванул ее на себя и словно пригвоздил к своей груди, одновременно вывернув ей руку. Лицо Ретта нависало над ней, приблизившись к ее лицу, глаза его впивались в ее глаза. – Пускай мир считает меня рогоносцем, не имею ничего против, однако же я не желаю, дражайшая и преданнейшая моя женушка, чтобы меня вынуждали вызывать на дуэль Миддлтона Кортни!

Дыхание Ретта, теплое, соленое, долетало до ее ноздрей, губ.

– Урок второй, – продолжал он, – в случае если я убью этого осла, мне придется покинуть город или быть вздернутым на виселице по приговору военного суда, что было бы весьма для меня хлопотно и затруднительно. С другой стороны, у меня нет ни малейшего намерения послужить Кортни живой мишенью. Он может невзначай попасть в цель и ранить меня, что явилось бы для меня затруднением уже другого рода.

Скарлетт ударила его свободной рукой, но он легко поймал эту руку и так же выкрутил ее, как и другую. Его руки, как прутья клетки, обхватывали ее, прижимали к его груди. Она чувствовала, как влага от его рубашки проникает сквозь ее ночную сорочку и холодит кожу.

– Урок третий, – говорил Ретт. – Было бы смехотворно мне в мои годы или даже такому болвану, как Кортни, рисковать жизнью, чтобы спасти твою мелкую подлую душонку. Отсюда – и это урок четвертый – следует, что ты должна выполнять мои распоряжения о том, как вести себя в свете вплоть до конца сезона. Никакого уныния, никакой понурости, кошечка моя. Это не в твоем стиле и лишь подбросит хвороста в костер сплетен. Ты будешь высоко держать свою завитую головку и продолжать свою неутомимую гонку за исчезнувшей юностью. Но знаками внимания обманутых мужчин ты станешь одарять более равномерно. Я буду рад советовать тебе, какого джентльмена следует наградить. Вернее сказать, я буду настаивать на своих советах.

Он отпустил ее запястья и схватил за плечи, намереваясь оттолкнуть:

– Урок пятый: ты будешь делать в точности, что я велю.

Лишенная тепла Ретта, Скарлетт почувствовала, что ночная сорочка на груди и животе стала ледяной. Она скрестила руки, чтобы согреться, но все было тщетно. Мозг, как и тело, охватило холодом, и сквозь этот холод четко доносились слова, которые он говорил: ему наплевать… он смеется над ней. Он озабочен лишь тем, чтобы не было у него никаких «затруднений».

Как он смеет! Издеваться над ней, оскорблять ее и волочить туда-сюда по собственной ее спальне, как куль с мукой! Чарльстонский джентльмен – это такая же ложь, как чарльстонская леди. Двуличный мошенник и лжец!

Скарлетт подняла оба кулака, чтобы ударить его, но он все еще стискивал ее плечи, и удары, которые посыпались на его грудь, были слабыми, беспомощными.

Она вывернулась из его рук. Растопырив ладони, Ретт загораживался от ее ударов, и в его горле рокотал смешок.

Скарлетт подняла руки – но лишь затем, чтобы отвести от лица непокорные пряди.

– Не трать попусту слов, Ретт Батлер. Твои советы мне не нужны, но даже показать, насколько не нужны, я не смогу, потому что меня здесь не будет. Я ненавижу твой драгоценный Чарльстон, я презираю здесь всех, а тебя в особенности. Завтра же я уезжаю.

Она глядела на него упрямым взглядом, подбоченившись, вскинув голову и выпятив подбородок. Видно было, как она дрожит.

Ретт отвел взгляд.

– Нет, Скарлетт, – сказал он. Слова падали тяжело, как свинцовые гири. – Ты не уедешь. Побег будет воспринят как лишнее доказательство вины, и мне все равно придется убить Кортни. Ты вынудила меня разрешить тебе провести сезон здесь, Скарлетт, так уж будь любезна здесь и оставаться! И будь любезна делать, что я велю, не выказывать неохоты. Не то, Богом клянусь, я переломаю тебе все кости поочередно.

Он направился к двери. И, уже положив руку на щеколду, обернулся с насмешливой улыбкой:

– И не пытайся учудить что-нибудь, птичка моя. Я буду следить за каждым твоим трепыханьем.

– Ненавижу! – выкрикнула она вслед закрывающейся двери.

Услышав звук ключа в замке, она швырнула на пол каминные часы, а за ними еще и кочергу в придачу.

О террасе и других спальнях она вспомнила слишком поздно. Когда она бросилась туда, их двери тоже были заперты снаружи. Она вернулась к себе в спальню и принялась мерить ее шагами взад-вперед, пока не выбилась из сил.

В конце концов она тяжело опустилась в кресло, пальцы ее тихонько барабанили по подлокотникам – она чуть не стерла пальцы в кровь.

– Я уеду, – громко произнесла она, – ничто не в силах меня остановить!

Массивная, крепкая запертая дверь молча уличала ее во лжи.

Драться с Реттом бессмысленно, ей надо его как-то перехитрить. Выход должен быть, и она его найдет. Ни к чему обременять себя вещами, она может уехать в чем есть. Так она и сделает. Примет приглашение на чай или на вист или что-нибудь в этом роде, а там, не дождавшись конца, уйдет, наймет экипаж – и на станцию, денег на билет ей хватит, билет – куда?

И как всегда, когда на душе у Скарлетт кошки скребли, она подумала о Таре. Там будет покой и вновь вернутся силы…

…А Сьюлин? Если б только Тара принадлежала ей одной! Мечты, которыми она себя тешила на плантации Джулии Эшли, опять возродились. Как могла Кэррин так глупо распорядиться своей долей!

Скарлетт резко вскинула голову, как лесной зверь, вдруг учуявший воду. Какой прок чарльстонскому монастырю от долевого владения Тарой? Продать свою долю они не могут, если б даже и нашелся покупатель, потому что Уилл на это никогда не пойдет, да и она тоже. Они имеют право на третью часть доходов с хлопка, но сколько это может составлять? Тридцать-сорок долларов самое большое. Да они схватятся за предложение продать ей свою долю!

Ретт хотел, чтобы она оставалась здесь, не так ли? Отлично! Она останется, но лишь при том условии, что он поможет ей получить долю Кэррин во владении Тарой. Тогда, имея в своем распоряжении две трети имущества, она предложит Уиллу и Сьюлин выкуп. Если Уилл откажется продавать, она вышвырнет их вон.

Поток мыслей был прерван уколами совести, но Скарлетт воспротивилась этим уколам. Так ли важно, что Уилл любит Тару? Она любит Тару больше. И нуждается в ней. Это единственное место на свете, которое ее заботит, единственное место, где заботились о ней. Уилл поймет, уразумеет, что Тара ее последняя надежда.

Она ринулась к колокольчику и дернула за шнур. Пэнси подошла к двери, ткнулась, повернула ключ, и дверь открылась.

– Передай мистеру Батлеру, что я хочу его видеть, здесь, в моей комнате, – сказала Скарлетт. – И принеси мне поднос с ужином. Я все-таки проголодалась.

Она переоделась в сухую ночную сорочку и теплый бархатный халат, аккуратно расчесала щеткой волосы и завязала их сзади бархоткой. В зеркале она увидела свои печальные глаза.

Она проиграла. Назад Ретта она не получит.

Не так все было задумано. Это слишком, вся жизнь ее перевернулась – и так стремительно, всего за несколько часов. Она все еще не могла оправиться от удара, который нанесла ей Салли Брутон. Не хочет она оставаться в Чарльстоне после того, что она узнала. Это все равно что пытаться строить дом на зыбучих песках.

Скарлетт сжала ладонями лоб, как бы пытаясь остановить сумятицу мыслей. Она не может разобраться в этом водовороте. Надо найти что-то одно и на этом сосредоточиться. В жизни ей сопутствовал успех, когда она подчиняла все какой-нибудь одной-единственной цели.

Тара…

Пусть это будет Тара. Когда она завладеет Тарой, она подумает об остальном.

– Вот ваш ужин, мисс Скарлетт.

– Поставь поднос на стол, Пэнси, и уходи. Когда я закончу, я позвоню.

– Ладно, мэм. Мистер Ретт сказывал, что придет вскорости, как поест.

– Теперь оставь меня.

Лицо Ретта было непроницаемым, но в глазах таилась настороженность.

– Вы хотели меня видеть, Скарлетт.

– Да, не бойтесь, я не на драку нарываюсь, я хочу предложить вам сделку.

В лице его ничто не дрогнуло. Он молчал.

Когда Скарлетт заговорила опять, ее тон был по-прежнему холоден и деловит.

– Вы и я, мы оба знаем, что вы можете силой заставить меня остаться в Чарльстоне и посещать балы и рауты. Но также и вы и я знаем, что стоит мне только по вашему настоянию войти в бальный зал, и вы совершенно бессильны помешать мне сказать или сделать все, что мне заблагорассудится. Я могу остаться здесь и вести себя так, как вы велите, если вы поможете мне осуществить одно желание, не имеющее отношения ни к вам, ни к Чарльстону.

Ретт сел, вытащил тонкую сигару и, обрезав кончик, зажег ее.

Она объяснила замысел, с каждым словом все более воодушевляясь. Закончив, она с нетерпением ждала мнения Ретта.

– Не могу не восхититься вашей дерзостью, Скарлетт, – сказал Ретт. – Я никогда не сомневался в том, что вы не убоитесь генерала Шермана и его армии, но пытаться обойти Римско-католическую церковь даже вам может оказаться не по зубам.

Он смеялся над нею, но смеялся добродушно и даже с одобрением. Так, словно и он вернулся в те давние дни, когда они были друзьями.

– Никого я не пытаюсь обойти, Ретт, я хочу лишь заключить честную сделку, и больше ничего.

Ретт осклабился:

– Вы? Честную сделку? Вы разочаровываете меня, Скарлетт. Неужто вы изменяете своему почерку?

– Да право же! Не понимаю, зачем вам понадобилось говорить такие жуткие вещи. Вы прекрасно знаете, что Церковь я обманывать не стану!

Праведный гнев Скарлетт еще пуще рассмешил Ретта.

– Ничего подобного я прекрасно не знаю, – ответил он. – Скажите мне правду, за этим самым вы и поспешаете каждый раз к воскресной мессе, гремя своими четками? Вы все это давным-давно рассчитали?

– Вовсе нет. Даже странно, почему это так поздно пришло мне в голову! – сказала она и тут же прикрыла рот ладонью. Как это получается у Ретта? Он всегда удивительно умеет заставить ее сказать больше, чем она собирается. Она опустила руку и посмотрела на него недобрым взглядом. – Ну что? Поможете мне или нет?

– Да я бы всей душой, но не вижу, каким образом я могу это сделать. А что, если мать настоятельница даст вам от ворот поворот? Продержитесь ли вы тогда до конца сезона?

– Я ведь сказала, разве не так? А кроме того, причины ей давать мне от ворот поворот нет. Ведь я собираюсь предложить ей гораздо больше того, что, даже исхитрившись, способен прислать Уилл. Вы можете использовать свое влияние. Ведь вы знаете всех на свете и всегда можете все устроить.

Ретт улыбнулся:

– Как вы трогательно верите в меня, Скарлетт! Я знаю всех негодяев, продажных политиков и бизнесменов без стыда и совести на тысячу миль кругом, но ни малейшим влиянием среди порядочных людей я не пользуюсь. Лучшее, что я могу для вас сделать, – это дать вам маленький совет. Не старайтесь запудрить мозги госпоже настоятельнице. Если сможете, скажите ей правду и согласитесь на ее условия. Не торгуйтесь.

– Ну и дурачок же ты, Ретт Батлер! Да кто же платит ту цену, что запросили, кроме олухов! А уж монастырю, во всяком случае, деньги не нужны. Здание у них просторное, сестры работают бескорыстно, подсвечники из чистого золота, а на аналое в часовне большой золотой крест.

– И говорю я устами людскими и ангелов небесных, – пробормотал Ретт и тихонько хохотнул.

– Что это ты несешь?

– Просто цитирую.

Он старался сохранить серьезное выражение лица, но в темных глазах его плясали искорки веселья.

– От всей души желаю вам удачи, Скарлетт. Считайте это моим благословением!

Полный достоинства, он вышел, а выйдя, засмеялся, крайне довольный. Скарлетт сдержит слово, как она это всегда делает. С ее помощью он уладит скандал, а потом, всего через две недели, окончится сезон – и Скарлетт уедет. Окончится это напряжение, которое она принесла с собой в ту жизнь, что он пытался построить в чарльстонском доме, и он сможет вернуться в Пристань. Там у него дел невпроворот, а упрямая атака Скарлетт на мать настоятельницу монастыря Кэррин послужит ему отличной забавой до тех пор, пока он не сможет наконец распоряжаться собой, как ему вздумается.

«Ставлю на Римско-католическую церковь, – сказал себе Ретт. – Она мыслит не в масштабах недель, а в масштабах вечности. Но ставка моя не должна быть чересчур велика. Потому что, когда Скарлетт закусывает удила, она превращается в страшную силу, с чем необходимо считаться». И он долго тихонько посмеивался.

Как и ожидал Ретт, отношения с матерью настоятельницей у Скарлетт складывались непростые.

– Не говорит ни да ни нет, а когда я начинаю расписывать ей всю выгоду продажи, она меня даже не слушает, – жаловалась Скарлетт Ретту после первого посещения монастыря.

И то же после второго, третьего, пятого. Она была и озадачена, и раздосадована. Когда она бушевала, Ретт слушал ее с добродушным терпением, но про себя смеялся. Он знал, что единственный слушатель, который ей сейчас нужен, – это он.

К тому же старания Скарлетт и ее усиленная атака на Святую Церковь предоставили ему новое и почти ежедневное развлечение. Уверенная, что слухи о ее благочестии достигнут монастыря, Скарлетт ежедневно стала ходить к утренней службе. Она посещала Кэррин в монастыре так часто, что знала теперь по именам всех монахинь и почти всех воспитанниц. После того как Скарлетт неделю терпела кроткое упрямство матери настоятельницы, она настолько отчаялась, что начала даже сопровождать тетушек, когда те ездили с визитами к подругам – таким же пожилым католичкам, находившимся в столь же стесненных обстоятельствах.

– Да я, Ретт, по-моему, уже четки свои наполовину стерла! – в сердцах воскликнула Скарлетт. – Как может эта старая карга так скаредничать!

– Может быть, она тем самым заботится о спасении вашей души, – предположил Ретт.

– Че-пу-ха! Душа моя прекрасно себя чувствует, спасибо большое. Меня уже тошнит от церковных благовоний, всех этих обрядов. И выгляжу я чудовищно, потому что не высыпаюсь. Хоть бы кончились эти ежевечерние рауты!

– Глупости! Тени под глазами придают вам духовности. Они должны произвести огромное впечатление на мать настоятельницу.

– Ой, Ретт, вы сказали ужасную вещь! Я должна немедленно их запудрить.

Недосыпание и в самом деле начало сказываться на внешности Скарлетт. А забота и разочарование проложили вертикальные морщинки между ее бровями. Старожилы Чарльстона судачили о том, что они считали своеобразным приступом религиозности. Скарлетт стала другим человеком. На балах и приемах она была учтива, но рассеянна. Красотка-соблазнительница исчезла. Она перестала принимать приглашения, а в отведенные для визитов часы перестала навещать дам, в чьих гостиных бывала раньше так часто.

– Я уважаю благочестие, – сказала однажды Салли Брутон, – в пост я даже отказываюсь от любимых лакомств. Но я нахожу, что Скарлетт слишком усердствует. Это уж выверт!

Эмма Энсон не согласилась с ней:

– Я теперь гораздо лучшего мнения о Скарлетт. Знаете, Салли, я ведь считала глупостью ваше покровительство ей. Я была уверена, что это просто невежественная и тщеславная маленькая выскочка. Теперь я с готовностью беру свои слова обратно. В серьезном религиозном чувстве всегда есть нечто прекрасное. Даже если чувство принимает форму папизма.

На вторую неделю осады, которую вела Скарлетт, утро в среду выдалось пасмурное, холодное и дождливое.

– Я просто не в состоянии пешком идти в монастырь в такой ливень, – стенала Скарлетт. – Я погублю свои единственные башмаки.

С тоской вспоминала она старого батлеровского Иезекииля. Раз-другой она видела его в дождливые вечера – он возникал неожиданно, как джинн из бутылки. «Снобизм чарльстонцев вопиющ и отвратителен, но я бы примирилась с ним сегодня, если б только могла проехать в красивом чистом экипаже. Но это невозможно. Я должна идти пешком, и, значит, надо идти».

– Мать настоятельница уехала рано утром в Джорджию, на совещание в католическую школу, – сказала монахиня, открывшая ей дверь.

Никто не знал в точности, как долго продлится совещание. Может, один день или несколько дней, а может, неделю или больше.

«Но у меня нет в запасе недели или больше! – вскричала про себя Скарлетт. – У меня даже дня лишнего нет!»

Она поплелась под дождем назад.

– Выброси эти проклятые башмаки! – приказала она Пэнси. – И достань мне надеть что-нибудь сухое.

Пэнси промокла даже сильнее, чем она. С демонстративным жалостливым покашливанием она заковыляла исполнять поручение Скарлетт. «Ремня просит девчонка», – подумала Скарлетт, но в душе было больше тоски, чем гнева.

После полудня дождь прекратился. Мисс Элеонора и Розмари решили отправиться на Королевскую улицу за покупками. Даже от этого Скарлетт отказалась. Она сидела у себя в мрачной задумчивости до тех пор, пока стены не стали словно бы давить на нее. Тогда она спустилась в библиотеку. Может быть, там будет Ретт, который ей посочувствует. Никому другому она не могла поведать свои огорчения, потому что ни с кем другим она не делилась своим замыслом.

– Как идет реформация католической церкви? – спросил Ретт, подняв бровь.

Сердито она принялась рассказывать ему об исчезновении матери настоятельницы.

Сочувственно поохав, он зажег тонкую сигару.

– Я иду на террасу покурить, – сказал он, когда сигара, к его полному удовольствию, раскурилась. – Выйдите подышите воздухом. Дождь опять вернул нам лето, на улице совсем тепло, а тучу угнало в море.

После сумрака столовой солнце показалось ослепительным. Скарлетт, прикрыв рукой глаза, вдыхала запах влажной листвы в саду, напоенного солью ветерка, тянущего из бухты, и острый мужской аромат сигарного дыма. Она вдруг почувствовала волнение от близости Ретта. Смятение заставило ее даже отступить от него на несколько шагов, и голос его, когда он заговорил, звучал как будто издалека.

– По-моему, католическая школа Джорджии находится в Саванне. После Дня святой Цецилии вы можете съездить туда на день рождения деда. Тетки ваши достаточно пилили вас. Если это важное церковное совещание, там будет епископ, может быть, с ним вам повезет больше.

Скарлетт хотела обдумать предложение Ретта, но не могла сосредоточиться. Не сейчас, когда он рядом. Странно чувствовать такую робость, когда еще недавно им было так уютно вместе! Он прислонился к колонне и хладнокровно наслаждался сигарой.

– Я подумаю, – сказала она и поспешила уйти, боясь, что расплачется еще на террасе.

«Что за напасть такая? – думала она, а из глаз ее текли слезы. – Я становлюсь бесхарактерной плаксой – я же презираю таких. Что страшного, если исполнение моего плана займет у меня немного больше времени? Я получу Тару… и Ретта тоже и готова ждать хоть сто лет!»

Глава 29

– За всю мою долгую жизнь ничто так не выбивало меня из колеи, – сказала Элеонора Батлер.

Она разливала чай, и руки у нее дрожали. Возле ее ног на полу валялся скомканный бумажный листочек. Телеграмма пришла, когда они с Розмари ездили за покупками. Из Филадельфии прибывали кузен Таунсенд Эллинтон с женой.

– И предупредить за два дня! – воскликнула Элеонора. – Можете себе представить? Будто они и не слышали о войне!

– Они остановятся в номере люкс отеля «Чарльстон», мама, – успокаивал ее Ретт, – и мы повезем их на бал. Ничего страшного.

– Да уж куда страшнее! – сказала Розмари. – Не понимаю, почему мы должны из кожи вон лезть, любезничая с янки.

– Потому что они наша родня, – сурово отрезала мисс Элеонора. – И ты будешь с ними как шелковая. Кроме того, братец Таунсенд вовсе не янки. Он сражался в войсках генерала Ли.

Розмари насупилась, но промолчала.

Мисс Элеонора расхохоталась.

– Довольно мне горевать! – воскликнула она. – Интересно будет увидеть, как в конце концов встретятся Таунсенд и Генри Рэгг – один косой, а другой с бельмом. Думаете, они смогут пожать друг другу руки?

Ничего страшного в Эллинтонах, как решила Скарлетт, действительно не оказалось, пусть, разговаривая с братцем Таунсендом, и непонятно было, куда смотреть. Его жена Ханна была вовсе не такой уж красавицей, как предупреждала мисс Элеонора, что также было весьма недурно.

Тем не менее при виде ее расшитого жемчугом бального платья из алой парчи и бриллиантового колье Скарлетт, в своем неновом, украшенном камелиями бордовом наряде, почувствовала себя несчастной замарашкой. Слава богу, этот бал последний и сезон кончается.

«Я назвала бы лжецом всякого, кто посмел бы утверждать, что танцы когда-нибудь способны утомить меня, и все же с меня довольно, и более чем довольно. Ох, если бы с Тарой все устроилось!» Она послушалась совета, который дал ей Ретт, и поразмышляла насчет поездки в Саванну. Но перспектива проводить день за днем в обществе тетушек показалась ей невыносимой, и она решила дождаться возвращения в Чарльстон матери настоятельницы. Розмари собиралась навестить Джулию Эшли, так что этот раздражитель будет отсутствовать, а общество мисс Элеоноры ей всегда только приятно.

Ретт уезжает в Пристань. Но сейчас она не станет думать об этом – если думать, то вечер будет испорчен.

– Ну расскажите же, братец Таунсенд, – весело защебетала Скарлетт, – все-все о генерале Ли! Он и вправду такой красавец, как говорят?

Иезекииль надраил карету и вычистил лошадь так, что это сделало бы честь и принцу. Он стоял возле каретника, держась за распахнутую дверь, готовый в любую минуту прийти на помощь хозяину, который усаживал дам в карету.

– И все же мое мнение, что Эллинтоны должны были ехать с нами, – сердито сказала Элеонора.

– Ну и ехала бы в тесноте! – проворчала Розмари.

Ретт велел ей замолчать.

– Не о чем волноваться, мама, – сказал он. – Они едут прямо перед нами, в самом красивом экипаже, который удалось нанять на деньги Ханны. На улице Встреч мы их обгоним, с тем чтобы прибыть первыми и проэскортировать их ко входу. Пока нет ни малейшей причины беспокоиться.

– Причин полно, и ты, Ретт, это знаешь. Да, люди они славные, и Таунсенд – наш родственник, но это не меняет того, что Ханна – стопроцентная янки. Боюсь, что ее зацеремонничают.

– Ее – что? – спросила Скарлетт.

Ретт объяснил, что у чарльстонцев есть одна зловредная и хитрая забава, особенно распространившаяся после войны. Они обращаются с чужаками с такой чрезмерной вежливостью и такой обходительностью, что превращают это в оружие.

– В конце концов приезжие начинают чувствовать себя, как если бы, всю жизнь проходив босиком, впервые надели башмаки. Говорят, что от такого переживания могут оправиться потом лишь самые стойкие. Надеюсь, что сегодня вечером нас не сделают свидетелями подобной забавы. Даже китайцы не додумались до подобной пытки, а они ведь народ хитроумный.

– Ретт! Перестань, пожалуйста, – взмолилась мисс Элеонора.

Скарлетт молчала. «Вот это они делают и со мной, – угрюмо думала она. – Ну и пусть. Недолго мне терпеть этот Чарльстон».

Свернув на улицу Встреч, карета пристроилась в хвост длинной вереницы экипажей. Экипажи по очереди останавливались, чтобы выпустить пассажиров, затем не спеша двигались дальше. «С такой скоростью мы как раз приедем к концу бала», – подумала Скарлетт. Из окошка она смотрела на бредущих пешком дам, их сопровождали служанки с мешочками для бальных туфель. «Хорошо было бы и нам пройтись пешком. Так приятно, должно быть, дышать теплым вечерним воздухом вместо того, чтобы задыхаться здесь, в тесной карете!» Слева от них резко зазвенел колокол конки, и Скарлетт вздрогнула.

«Откуда взялась конка? – удивилась она. – Ведь они же ходят только до девяти!» Она слышала, как били часы на башне Святого Михаила. Уже половина десятого.

– Приятно видеть конку, сплошь занятую пассажирами, которые едут на бал, правда? – спросила Элеонора Батлер. – Вы, наверное, не знаете, Скарлетт, что в День святой Цецилии они специально прекращают движение пораньше, чтобы успеть вымыть и вычистить конки для специальных рейсов и отвезти гостей на бал?

– Я не знала этого, мисс Элеонора. А как же люди добираются обратно?

– В два часа ночи, когда бал оканчивается, будут другие специальные рейсы.

– А если конками захотят воспользоваться люди, на бал не приглашенные?

– Такого не может быть. Никому это и в голову не придет. Все же знают, что после девяти конки не ходят.

Ретт рассмеялся:

– Мама, ты это изрекла совсем как Герцогиня из «Алисы в Стране чудес».

Элеонора Батлер тоже рассмеялась.

– Наверное, ты прав, – с трудом выговорила она между приступами смеха.

Так веселилась она, пока карета не продвинулась вперед и не встала; дверца распахнулась. Картина, представшая взору Скарлетт, заставила ее судорожно глотнуть воздуха. Вот это бал так бал. На черных железных столбах висели огромные и яркие газовые фонари – по шесть горелок в каждом. Фонари освещали просторное крыльцо и внушительные белые колонны похожего на храм здания. За высокой чугунной оградой от сиявшего чистотой белого мраморного каретного флигеля к ступеням крыльца вела белая полотняная дорожка. Над каретным флигелем и дорожкой был сооружен навес.

– Подумать только, – сказала она, – из кареты в бальный зал можно пройти под проливным дождем, и ни единой капли не упадет на тебя.

– Это и предусмотрено, – согласился Ретт, – но случая испробовать это на деле не было. На святую Цецилию дождей не бывает. Господь не осмеливается.

– Ретт!

Элеонора Батлер была искренне возмущена его словами.

Скарлетт улыбнулась Ретту, довольная тем, что он рискнул пошутить, хотя и относится к балу весьма серьезно. Он много рассказывал ей об этом обычае, насчитывавшем уже долгие-долгие годы – в Чарльстоне, если верить таким рассказам, всякий предмет или традиция были уж никак не моложе ста лет, – как заправляли на этом балу только мужчины. И лишь мужчины могли быть полноправными членами Комитета устроителей.

– Выбирайтесь из кареты, Скарлетт, – сказал Ретт, – вы должны хорошо здесь себя чувствовать. Ведь здание это называется Ирландский клуб. Внутри вы увидите барельеф с непременной ирландской арфой, покрытой высококачественной позолотой.

– Не дразнись, – одернула его мать.

Скарлетт вылезла из кареты, воинственно и гордо – совсем как отец – задрав вверх подбородок.

«Что делают здесь эти солдаты-янки? – Горло Скарлетт мгновенно сжал страх. – Может быть, они хотят ответить скандалом на те унижения, которым подвергали их некогда южные леди». Затем она увидела напиравшую сзади толпу, мелькающие там и сям любопытные лица тех, кто старался разглядеть выходящих из карет. «Так янки, оказывается, сдерживают народ, чтоб освободить нам путь!.. Они заняты тем же, что и мальчики с факелами или же лакеи. И поделом им. Почему они не сдадутся, не уйдут? Ведь и так никто не обращает на них ни малейшего внимания».

Глядя поверх голов этих янки, она лучезарно улыбнулась зевакам из толпы и лишь после этого ступила на полотняную дорожку. Если бы только на ней вместо этого поношенного платья было новое. Но ничего не поделаешь. Она сделала три шага и ловким движением опустила перекинутый через руку шлейф, позволив ему упасть на землю. Шлейф покрыл белоснежную дорожку и царственно повлекся за ней, когда она шла на самый главный бал сезона.

В вестибюле она помедлила, поджидая остальных. Глаза ее устремились вверх, туда, где лестница, изящно изогнувшись, образовывала просторную площадку второго этажа и где в вышине парила сверкавшая хрусталем громадная люстра. Люстра казалась гигантским сияющим бриллиантом.

– А вот и Эллинтоны, – сказала миссис Батлер. – Идите сюда, Ханна, мы оставим пелерины в дамской гардеробной.

На пороге Ханна Эллинтон внезапно отпрянула и попятилась. Розмари и Скарлетт вынуждены были отступить, чтобы не налететь на эту облаченную в алую парчу фигуру.

Что могло случиться? Скарлетт вытянула шею, силясь разглядеть.

То, что она увидела, настолько примелькалось ей за этот сезон, что она удивилась, чем могла быть так ошарашена Ханна. Возле стены на низенькой скамеечке в ряд сидели несколько девушек и зрелых матрон. Юбки их были задраны выше колен, а ноги опущены в тазы с мыльной водой. Они обменивались сплетнями и смеялись, в то время как служанки мыли, вытирали и припудривали им ноги, натягивали им штопаные чулки и надевали бальные туфельки. Для женщин, приходивших на балы пешком и вынужденных шагать по пыльным улицам через весь город, это было привычной процедурой. Что ожидала эта янки? Что на балу станут танцевать в уличных башмаках? Она тронула миссис Эллинтон локтем.

– Вы загораживаете проход, – сказала она.

Извинившись, Ханна прошла в гардеробную. Элеонора Батлер, поправлявшая шпильки, оторвалась от зеркала.

– Как хорошо, – сказала она, – а я испугалась, что потеряла вас.

Выражения лица Ханны она не видела.

– Я хочу познакомить вас с Савой. Она поспособствует вам во всем, что может вам понадобиться на балу.

Миссис Эллинтон безропотно дала себя отвести в угол, где глазам ее предстала женщина, толще которой ей еще не приходилось видеть, – женщина сидела в глубоком потертом кресле, обитом выцветшей парчой, и золотисто-коричневая кожа ее была лишь немногим темнее золотистой парчи. Сава с трудом приподнялась со своего трона, чтобы познакомиться с гостьей миссис Батлер. А также с невесткой миссис Батлер. Скарлетт тоже поспешила подойти, горя желанием увидеть ту, о которой столько слышала. Сава была знаменитостью. Все знали ее как лучшую швею во всем Чарльстоне, обученную еще в бытность ее рабыней миссис Ратледж, модисткой, которую миссис Ратледж выписала из самого Парижа, чтобы готовить приданое дочери. Сава все еще продолжала обшивать миссис Ратледж с дочерью и нескольких дам, к которым благоволила. Из старых тряпок и мешковины она умела создавать изысканные туалеты, не уступавшие тем, что рекламировались в «Дамском журнале Гоуди». Названная своим отцом, проповедником-любителем, в честь царицы Савской, она и сама стала царицей в своем ремесле. Каждый год в День святой Цецилии она полновластно царила в дамской гардеробной, повелевая двумя чистенькими горничными в формах, а также всеми личными горничными присутствовавших дам, быстро и восхитительно разрешая все разнообразные проблемы, которые вставали перед дамами. Оторванные подолы, пятна и брызги, потерянные пуговицы, развившиеся локоны, обмороки, колики в животе, ссадины на лодыжках, сердечные травмы – Саве и ее помощницам все было по плечу. На каждом балу отводилась специальная комната для подобных дамских нужд и дамской прислуги, но лишь святая Цецилия получала в свое распоряжение Саву. Творить свое волшебство на прочих балах, кроме самого главного, она вежливо отказывалась.

Она могла позволить себе выбирать. Ретт рассказал Скарлетт то, что знали многие мужчины, хоть и не говорили об этих вещах. Сава была владелицей самого роскошного и прибыльного борделя в пресловутом Мулатском переулке, продолжении Чармерс-стрит, совсем рядом с Ирландским клубом, – борделя, где солдаты оккупационной армии тратили большую часть жалованья на дешевое вино, кривую рулетку и женщин самого разного возраста, цвета кожи и стоимости.

На лице Ханны Скарлетт читала изумление.

«Бьюсь об заклад, что она из тех аболиционисток[14], которые к живому негру и близко никогда не подходили, – подумала Скарлетт. – Интересно, что бы она стала делать, скажи ей кто-нибудь о другом занятии Савы. Ретт говорил, что у Савы в английском банке запрятано больше миллиона долларов золотом. Сомневаюсь, есть ли у Эллинтонов подобная сумма».

Глава 30

Но при входе в бальный зал наступила ее очередь отпрянуть и попятиться, не обращая внимания на идущих следом за ней. Ее ошеломила красота этого зала, волшебная, неслыханная.

Громадный зал заливал яркий, но не режущий свет. От четырехъярусной хрустальной люстры, словно парившей в вышине. От парных канделябров – тоже из хрусталя и с позолотой. От высоких зеркал в золоченых рамах – в них множились огни. От высоких черных окон, сверкавших, как зеркала. От высоких разлапистых серебряных подставок на длинных столах при входе, державших своими лапами внушительных размеров серебряные вазы с пуншем, чьи круглые бока отражали и преломляли огни.

Засмеявшись от радости, Скарлетт переступила порог.

– Веселитесь вовсю? – уже много времени спустя спросил ее Ретт.

– Господи, еще бы! Это и вправду лучший бал сезона!

Она говорила от души: вечер был именно таким, каким и должен быть бальный вечер, – полнившимся музыкой, смехом и счастьем. Поначалу Скарлетт несколько огорчила врученная ей карточка с перечнем танцев, хоть в придачу к карточке ей и подарили букетик гардений в серебристой узорчатой подставке. Устроители бала, видимо, заранее заполнили все карточки фамилиями. Но вскоре она поняла, что все внимательнейшим образом продумано и предусмотрено. Партнерами ее выступали как знакомые, так и незнакомые мужчины, пожилые и молодые, жители Чарльстона и приезжие, а также те чарльстонцы, которые жили теперь в других местах, но неукоснительно приезжали в родные края специально для этого бала. Таким образом, каждый танец дразнил ее неожиданностью и верным шансом разнообразия. И никаких неловкостей. Имени Миддлтона Кортни в ее карточке не значилось. Можно было ни о чем не беспокоиться и лишь наслаждаться пребыванием в изысканном зале и танцами под прекрасную музыку.

Это же касалось и всех прочих дам. Скарлетт хихикала, видя, что и тетушки ее нарасхват, даже унылое лицо Евлалии светилось от радости. Никто не подпирал стенку. И неуклюжих тоже не было. Желтоперым дебютанткам в новеньких, с иголочки, белых платьях в партнеры дали мужчин, искушенных как в танцах, так и в умении вести беседу. Так, Ретта она видела по меньшей мере с тремя такими дебютантками, но Энн Хэмптон среди них не было. Скарлетт даже удивилась, насколько всеведущими оказались мудрые устроители. Она чувствовала себя беззаботной. И потому счастливой. И ей было смешно наблюдать за Эллинтонами.

Ханна явно считала себя королевой бала. «Наверное, она танцует с самыми большими комплиментщиками во всем Чарльстоне, – ехидно подумала Скарлетт. – Нет, – решила она вскоре, – у Таунсенда вид даже более счастливый, чем у его жены. Кто же это так улестил его разговором?» Уж наверное, вечер этот надолго им запомнится. Как, впрочем, и ей. Вскоре предстоял шестнадцатый танец. Он посвящался, как объяснил ей Джесайя Энсон, когда они кружились в вальсе, влюбленным и семейным парам. «На этом балу, – с шутливой торжественностью заявил он, – семейные пары вновь влюбляются друг в друга». Он был председателем Комитета устроителей и, должно быть, знал, о чем говорил. Так уж полагалось на балу святой Цецилии. Значит, она будет танцевать с Реттом.

И когда, заключив ее в объятия, чтобы танцевать с ней, Ретт спросил, нравится ли ей этот бал, она сказала «да» с полной искренностью.

В час ночи оркестр сыграл последнюю музыкальную фразу «Голубого Дуная», и бал окончился.

– Но я не хочу, чтоб он кончался, ни за что на свете.

– Хорошо, – отозвался Майлз Брутон, один из устроителей, – вот это-то чувство мы и надеялись вызвать у каждого из наших гостей! А теперь спустимся вниз поужинать. Комитет устроителей гордится нашими тушеными устрицами не меньше, чем пуншем. Ведь вы, я полагаю, уже глотнули нашего достославного напитка?

– О да, конечно! Я думала, что у меня оторвется голова, так она принялась кружиться!

Основными составными частями пунша святой Цецилии были превосходное шампанское и отличный бренди.

– Нам, старикам, пунш этот помогает кое-как шевелить ногами и танцевать всю ночь. Хотя действует он больше на ноги, чем на голову.

– Че-пу-ха, Майлз! Салли всегда говорила, что вы лучший танцор Чарльстона, а я думала, что она просто хвастается. Но теперь я знаю, что ее слова – чистая правда!

Скарлетт играла ямочками, улыбалась и забавно шутила, но делала это совершенно автоматически, не давая себе труда думать, что именно она говорит. Почему так задержался Ретт? Почему он беседует с Эдвардом Купером, вместо того чтобы вести ее к столу? Салли Брутон никогда не простит ее за то, что она захватила себе Майлза так надолго.

О, слава тебе господи, вот и Ретт!

– Я никогда не позволил бы вам, Ретт, предъявить свои права на вашу очаровательную жену, если бы не признавал всех ваших преимуществ передо мной. – Майлз склонился к руке Скарлетт. – Счастлив был побеседовать с вами, мадам.

– И мне было очень приятно, сэр, – ответила она, сделав реверанс.

– Боже, – протянул Ретт, – и почему я только не умыкнул Салли! Правда, раз пятьдесят она мне давала решительный отпор, но счастье – вещь переменчивая.

Втроем они, хохоча, отправились на поиски Салли. Они нашли ее сидящей на подоконнике с бальными туфельками в руках.

– Кто это говорил, что бал только тогда можно считать по-настоящему удачным, если танцоры до дыр снашивают подметки туфель? – задумчиво спросила она. – Так вот, мои подметки сносились и на обеих ногах у меня волдыри.

Майлз взял ее на руки:

– Вниз я, так и быть, отнесу тебя, несчастная ты женщина. Но там ты все же прикроешь ноги чем-нибудь приличным и доковыляешь до стола.

– Грубиян! – воскликнула Салли.

Скарлетт увидела, какими взглядами они обменялись, и сердце ее сжала зависть.

– Что вы с таким увлечением и так долго обсуждали с Эдвардом Купером? Я умираю с голоду!

Она взглянула на Ретта, и боль усилилась. «Не буду думать об этом. Не буду портить прекрасный вечер».

– Он сообщил мне, что под моим дурным влиянием отметки Томми стали хуже. В качестве наказания он продает яхту, которой мальчик так увлекается.

– Но это жестоко! – воскликнула Скарлетт.

– Мальчик получит ее обратно. Я купил ее. А теперь поспешим на ужин, пока всех устриц не съели. Раз в жизни, Скарлетт, можно поесть до отвала. Даже леди едят до отвала. Такова традиция. Сезон окончился, сегодня канун поста.

Двери Ирландского клуба распахнулись, когда было уже больше двух. Молодые негры с факелами, зевая, приготовились светить гулякам, собиравшимся расходиться. Как только зажглись их факелы, ожила на своих рельсах темная конка, стоявшая на улице Встреч. Кондуктор зажег синеватую лампочку на площадке и большие фонари у входа. Лошади стали переминаться с ноги на ногу и вздергивать головой. Человек в белом фартуке принялся сметать с полотняной дорожки опавшие листья, а затем он отодвинул железную щеколду и распахнул ворота. Едва из здания полились голоса, он отступил в темноту. Ряды карет, поджидавших пассажиров, тянулись вдоль улицы на протяжении трех кварталов.

– А ну просыпайтесь-ка! Идут! – буркнул Иезекииль спящим мальчишкам в ливреях.

Те дернулись от упертого в них жесткого пальца, потом осклабились и соскочили с козел на землю.

Гости хлынули из распахнутых дверей – они болтали, смеялись, толклись на крыльце, медля завершать вечер. Как и каждый год на святой Цецилии, они говорили, что этот бал был самым лучшим из всех: превосходный оркестр, превосходное угощение, превосходный пунш, и вечер они провели превосходно.

Кондуктор конки разговаривал со своими лошадьми:

– Скоро отведу вас в конюшню, ребята, не волнуйтесь.

Он дернул ручку над головой, и возле синеватой лампочки призывно зазвенел блестевший на свету сигнальный колокольчик. «До свидания, спокойной ночи», – кричали послушные пассажиры стоявшим на крыльце, затем первая пара, вторая, третья, и вот уже целая лавина молодых людей побежала по белой полотняной дорожке. Старшие улыбались и отпускали шуточки. Они шли медленнее, шагом более достойным. В некоторых случаях достойность эта не могла скрыть некоторую нетвердость походки.

Скарлетт потянула за рукав Ретта:

– О Ретт, давайте поедем на конке! На воздухе так хорошо, а в карете будет душно.

– Нам потом долго идти пешком.

– Пусть! Я с удовольствием бы прошлась!

Он глубоко вдохнул ночную свежесть.

– Я тоже, – признался он. – Я скажу маме. Ступайте к конке и займите нам местечко.

Ехать им было недалеко. Конка свернула на восток, на Широкую улицу, находившуюся на расстоянии всего лишь одного квартала, и с шумом покатила по тихому городу на другой конец Широкой улицы, к зданию почты. Это было веселое и оживленное продолжение бала. Когда конка завернула за угол, каких-то три хохочущих джентльмена затянули песню: «Дорога на Рок-Айленд, прекрасная дорога, дорога на Рок-Айленд, прокатимся по ней!..» – и почти все в переполненном вагоне подхватили мелодию.

В музыкальном отношении исполнение оставляло желать лучшего, но певцы либо не замечали этого, либо же им было все равно. Скарлетт и Ретт пели так же громко, как и остальные. Уже сойдя с конки, Скарлетт продолжала петь вместе со всеми то и дело повторявшийся припев: «Возьми билет на станции, чтоб ехать на Рок-Айленд!» Ретт и три других добровольца помогли кондуктору распрячь лошадей, отвести их к противоположному концу вагона и прицепить их там для обратной дороги по Широкой улице и до конечной остановки. В ответ на крики «Доброй ночи!» они помахали оставшимся, и вагон уехал, увозя с собой и певцов.

– Думаете, они знают еще какую-нибудь песню? – спросила Скарлетт.

Ретт рассмеялся:

– Да они и этой не знают, как, сказать по правде, не знаю и я. Но какая разница?

Скарлетт хихикнула. И тут же прикрыла рот рукой. Теперь, когда «Дорога на Рок-Айленд» замирала вдали, хихиканье ее прозвучало слишком громко. Она глядела, как все меньше становится освещенный вагон, вот он встал, вот вновь пошел и вскоре скрылся за поворотом. Было очень тихо, и за озерцом света, отбрасываемым фонарем напротив почты, очень темно. Легкий ветерок играл бахромой ее шали. Воздух был нежен и ароматен.

– Настоящая теплынь! – шепнула она Ретту.

Он промычал что-то невнятное в знак согласия и, вытащив из кармана часы, поднес их к фонарному лучу.

– Прислушайтесь! – негромко сказал он.

Скарлетт прислушалась. Все было тихо. Она затаила дыхание, вслушиваясь в тишину.

– Вот оно! – сказал Ретт.

Пробили куранты Святого Михаила – раз-другой.

– Половина, – с одобрением произнес Ретт и положил часы в карман.

Оба они основательно приложились к пуншу. Оба были, как говорится, «на взводе», в том состоянии, когда все воспринимается в несколько преувеличенном виде. Темнота казалась гуще, ночь теплее, тишина глубже, воспоминания о приятном вечере даже радостнее, чем сам этот вечер. И оба они светились этой тихой внутренней радостью. Скарлетт зевнула, довольная, и подсунула руку под локоть Ретта. Их шаги гулко отдавались от камней тротуара, от стен домов. Скарлетт смущенно вертела головой, оглядывалась на неясный силуэт почты. Она ничего не узнавала вокруг.

«Кругом так тихо, – думала она, – словно нас на земле только двое».

Высокая фигура Ретта сливалась с темнотой; белую рубашку его прикрывала черная праздничная крылатка. Скарлетт покрепче ухватилась за его согнутую в локте руку. Рука была твердой и надежной – сильная рука сильного мужчины. Скарлетт слегка придвинулась к нему. Она чувствовала тепло его тела, ощущала, какой он большой и крепкий.

– Правда, вечер был чудесный? – громко спросила она. Голосу вторило гулкое эхо, и он показался ей чужим. – Я думала, что расхохочусь в голос от этой известной зазнайки Ханны. Ей-богу, когда она на себе почувствовала, что такое южное гостеприимство, она, по-моему, чуть наизнанку не вывернулась от удивления.

Ретт хмыкнул.

– Бедная Ханна, – сказал он. – Может быть, никогда в жизни ей не доведется больше ощутить себя такой привлекательной и остроумной. Таунсенд не дурак. Он сказал мне, что хочет перебираться обратно на Юг. Визит этот может заставить Ханну согласиться. Филадельфия вся какая-то замороженная.

Скарлетт тихонько засмеялась в напоенной ароматами темноте, а потом на губах ее заиграла ласковая, довольная улыбка. Когда они с Реттом вышли к следующему фонарю, она увидела, что и Ретт улыбается. Больше не было необходимости в словах. Достаточно, что им обоим хорошо, что оба они улыбаются, что идут вместе и вовсе не спешат куда-нибудь прийти.

Дорога вывела их к пирсу.

Тротуар уперся в длинный ряд корабельных лавок – узких строений с зарешеченными витринами на первых этажах и темными окнами жилых помещений над ними. Многие окна были распахнуты навстречу теплому, почти летнему ночному ветерку. Услышав шаги, нехотя залаяла собака. Ретт цыкнул на нее вполголоса. Собака немного поскулила и замолкла.

Они шли вперед, мимо редких уличных фонарей. Ретт машинально приноравливал свою размашистую походку к мелким шажкам Скарлетт, и стук их подошв по каменным плитам сливался в единый звук – клак-клак-клак – успокаивающее свидетельство временной гармонии.

Один фонарь погас. В сгустившейся темноте под ним Скарлетт впервые заметила, что небо словно приблизилось к ней, а россыпь звезд на нем как будто стала ярче. Одна звездочка была особенно близко, и хотелось дотянуться до нее, дотронуться.

– Ретт, поглядите на небо, – негромко сказала она. – Звезды так близко.

Он остановился и прикрыл рукой ее ладонь – знак остановиться и ей.

– Это потому, что мы на море, – сказал он голосом тихим и ласковым. – Мы прошли пакгаузы и вышли на самое взморье. Прислушайтесь, и вы услышите, как дышит море.

Они стояли не шевелясь.

Скарлетт изо всех сил напрягла слух. Она различала равномерное пошлепывание воды о сваи волнолома. Звук становился все громче, и странным казалось, как она не могла расслышать его раньше. Потом в ритм прибоя вплелся еще один звук. Это была музыка – одиноко звучавшая в тишине протяжная мелодия. От чистоты этих нот на глаза Скарлетт почему-то навернулись слезы.

– Слышите? – робко спросила она.

Уж не чудится ли ей все?

– Да. Это тоскует матрос на корабле, стоящем на якоре. Песня называется «На широкой Миссури». Эти похожие на флейты дудки матросы вырезают сами. Некоторые играют на них с истинным талантом. Этот матрос, должно быть, вахтенный. Видите на рангоуте фонарь, вон там, где корабль, фонарь показывает всем другим судам, что корабль стоит на якоре. Но вдобавок дежурит еще и вахтенный – следит, не приближается ли к кораблю другое судно; на оживленных водных магистралях, как здесь, могут быть даже два вахтенных. Здесь всегда курсируют маленькие лодчонки, люди, хорошо знающие фарватер реки, передвигаются и по ночам, под покровом темноты.

– Зачем?

– Для этого могут существовать тысячи разных причин, как самых благородных, так и бесчестных – с какой точки зрения смотреть.

Ретт говорил так, словно беседовал не со Скарлетт, а сам с собой.

Она подняла на него глаза, но было темно, и она не могла разглядеть его лица. Она опять устремила взгляд на сигнальный фонарь, принятый ею за звезду, прислушалась к шуму прибоя и мелодии, которую выводила дудка одинокого тоскующего моряка. Куранты Святого Михаила пробили три четверти часа. Скарлетт чувствовала на губах морскую соль.

– Вы скучаете по моряцкой жизни, какой жили в блокаду, Ретт?

Он хмыкнул:

– Вернее будет сказать, что хотел бы быть на десять лет моложе. – Он опять хмыкнул, иронизируя над собой. – Под видом потачек взбалмошным юнцам сам забавляюсь парусниками. Это такое удовольствие для меня – море, вольный ветер! Ничто так не дает человеку ощутить себя богом.

Он двинулся вперед, увлекая Скарлетт за собой. Шаги они ускорили, но шагали по-прежнему дружно.

Скарлетт вдыхала морскую свежесть и думала о бороздящих воды залива яхтах, почти летящих на своих крылатых парусах.

– Я тоже так хочу, – сказала она, – больше всего на свете хочу поплавать под парусом. Ой, Ретт, ты возьмешь меня? Погода совсем летняя, и тебе ведь вовсе не обязательно возвращаться в Пристань. Пообещай, что возьмешь меня, Ретт!

Секунду он молчал, думая. Совсем скоро она навеки уйдет из его жизни.

– Почему бы и нет? Стыдно пропустить такую погоду, – сказал он.

Скарлетт потянула его за руку:

– Пойдем! Да побыстрее – уже поздно, а я хочу выйти пораньше.

Ретт упирался:

– Я не смогу взять вас на яхту, если вы сломаете себе шею, Скарлетт. Смотрите под ноги, осталось пройти всего ничего.

Она опять зашагала с ним в ногу, улыбаясь своим мыслям. Как хорошо, что есть чего ждать.

– Постойте-ка!

Он поднял голову, прислушиваясь.

Скарлетт не понимала, к чему он прислушивается. О господи, опять эти куранты Святого Михаила. Перезвон кончился, и басовитый одинокий колокол пробил три удара. С башни раздался голос стражника – далекий, но отчетливый; он обращался к спящему городу: «Три… часа ночи… все спокойно!..»

Глава 31

Ретт оглядел наряд Скарлетт, так тщательно ею подобранный, и бровь его взметнулась вверх, в то время как уголок рта дрогнул.

– Но я же не хочу опять почернеть, как головешка, – сказала она, словно обороняясь.

На ней была широкополая соломенная шляпа, которую миссис Батлер всегда держала наготове возле двери, ведущей в сад, и надевала для защиты от солнца, когда срезала в саду цветы. Скарлетт щедро обвязала ее голубым тюлем, сделав под подбородком бант, как она думала, весьма миленький. Захватила она и свой любимый зонтик, палево-голубой, с цветочным узором и темно-синей бахромой, по форме напоминающий пагоду. Зонтик, решила она, немного расцветит унылую строгость ее коричневого прогулочного костюма.

Во всяком случае, почему Ретт считает себя вправе выступать в качестве критика? Сам он выглядел, подумала она, типичным батраком на плантации – в этих своих видавших виды бриджах и рубашке грубого полотна, без намека на воротничок, не говоря уже о галстуке или сюртуке. Скарлетт упрямо вздернула подбородок:

– Вы сказали, в девять, Ретт, и сейчас девять. Мы идем?

Ретт церемонно расшаркался, затем поднял потертый вещевой мешок и перекинул его за спину.

– Мы идем, – сказал он.

Но голос его прозвучал как-то странно. «Что-то он замышляет, – подумала Скарлетт, – но я не собираюсь так это ему простить».

Она и понятия не имела, что яхта так мала. Или что спускаться к ней придется по лестнице, осклизлой даже на вид. Скарлетт с упреком взглянула на Ретта.

– Отлив кончается, – сказал он. – Вот почему нам в половине десятого надо было быть на воде. В десять, когда вода начнет прибывать, нам будет трудно войти в бухту. Хотя обратный путь волна и облегчит… Если вы, конечно, не передумали.

– Нет, спасибо, не передумала.

Скарлетт взялась затянутой в белую перчатку рукой за перекладину лестницы и начала спускаться.

– Погодите, – остановил ее Ретт.

Она подняла на него глаза, в которых была непреклонная решимость.

– Не хочу, чтобы вы сломали себе шею ради часовой прогулки. Лестница очень скользкая. Я буду спускаться немного впереди и следить, чтобы вы не оступились в этих идиотских щегольских ботинках. Подождите, пока я приготовлюсь!

Он раскрыл стянутый веревкой верх вещевого мешка и вытащил парусиновые туфли на резиновом ходу. Скарлетт глядела на это молча, с упрямым видом. Ретт не спеша снял башмаки, переобулся в парусиновые туфли, а башмаки положил в мешок и затянул веревку, завязав ее хитрым узлом.

Он поглядел на Скарлетт и неожиданно улыбнулся улыбкой, от которой у нее перехватило дыхание.

– Стойте, где стоите, Скарлетт, умный человек умеет признавать свои ошибки. Я положу это все и вернусь за вами.

И в мгновение ока он вскинул мешок на плечо и, прежде чем Скарлетт успела понять, о чем он говорит, уже был на полпути вниз по лестнице.

– Вы скачете вверх-вниз быстро, как молния, – с искренним восхищением сказала Скарлетт, когда Ретт опять очутился возле нее.

– Или как мартышка, – уточнил он. – Идемте, прелесть моя, приливы и отливы никого не ждут, даже прекрасных дам.

Скарлетт и раньше приходилось карабкаться по лестницам, и высоты она не боялась. В детстве она лазала по деревьям, взбираясь на самые верхние сучья, и поднималась на сеновал по шаткой лесенке так ловко, словно лесенка была широкой и устойчивой. Но теперь Скарлетт была благодарна Ретту за то, что крепкая рука его, обвив ее талию, страховала ее на облепленных водорослями перекладинах. И она вздохнула с облегчением, когда они достигли относительной безопасности утлого суденышка.

Она тихо опустилась на банку на корме, в то время как Ретт умело привязал паруса к мачте и проверил такелаж. Белые полотнища лежали грудами на носу, покрывали кокпит.

– Готовы? – спросил он.

– Да, да!

– Тогда в путь!

Он отвязал веревки, крепившие судно на пирсе, и веслом оттолкнулся от поросшей ракушечником причальной тумбы. Мощная волна сразу же подхватила судно и повлекла его по течению.

– Сидите на месте и прижмите голову к коленям, – приказал Ретт.

Он поднял кливер, закрепил фал, паруса наполнились ветром и стали слегка подрагивать.

– Сейчас.

Ретт опустился на банку рядом со Скарлетт и перегнулся через румпель. Двумя руками он тянул шкоты. Раздался пронзительный скрип и дребезжанье. Скарлетт, не поднимая головы, украдкой искоса взглянула на Ретта.

Ретт щурился от солнца, брови его были нахмурены от усилий. Но лицо у него было счастливое – таким счастливым она его давно не видела.

Грот, глухо щелкнув, выгнулся, и Ретт засмеялся.

– Молодчина! – сказал он.

Скарлетт понимала, что не к ней он обращается.

– Поворачиваем назад?

– Ох нет, Ретт! Ни за что!

Скарлетт была в восторге от моря и ветра и не обращала внимания ни на соленые брызги на одежде, ни на воду, заливающую ботинки, ни на то, что безнадежно испорчены были и перчатки, и шляпа мисс Элеоноры, а зонтик потерян. Мыслей в голове не было – одни эмоции. Судно имело в длину лишь шестнадцать футов, а корпус его временами почти полностью погружался в воду. Яхта мчалась по волнам, как ретивый молодой зверь, вздымалась на гребень, чтобы тут же рухнуть вниз, со стремительностью, заставлявшей сердце Скарлетт биться где-то в горле, поднимавшей вихрь соленых брызг и швырявшей их ей в лицо, в разинутый от восхищения рот. Она была частью этого – моря, ветра, соленой воды, солнца.

Ретт окинул взглядом восхищенное лицо Скарлетт, улыбнулся ее намокшему идиотскому банту под подбородком.

– Пригнитесь, – приказал он, направляя судно навстречу ветру.

Они проплавали еще часок.

– Хотите порулить? – предложил он. – Я научу вас править яхтой.

Скарлетт покачала головой. Ей не хотелось ничем править. Она была счастлива самим фактом существования.

Ретт понимал, как необычно для Скарлетт отвергнуть возможность власти, понимал, какой глубокий отклик нашли в ней вольная стихия и радость морской прогулки. В юности и у него хождение под парусом вызывало такой же восторг. Даже и теперь временами он испытывал мгновения радости, заставлявшие его еще и еще раз выходить в море, жаждать повторения этих мгновений.

– Пригнитесь, – опять сказал он, вновь выправляя курс судна.

Резко увеличившаяся скорость вспенила воду вокруг острого носа яхты. У Скарлетт вырвался крик восторга. В вышине крик этот был подхвачен одиноко парящей чайкой – ослепительно-белой на фоне бездонного и бескрайнего, без единого облачка, неба. Ретт поднял голову и широко улыбнулся. Сзади его пригревало солнце, в лицо дул резкий соленый ветерок. В такой день хочется жить. Он закрепил румпель и, пригнувшись, двинулся вперед – за вещевым мешком. Фуфайки, которые он вынул оттуда, были растянутые, бесформенные от старости, заскорузлые от въевшейся морской соли. Это были толстые шерстяные фуфайки, такого густо-синего цвета, что казались почти черными. Ретт по-крабьи враскорячку пробрался обратно на корму, присел на облупленный краешек кокпита. Крен яхты под его тяжестью изменился, и юркое суденышко рванулось вперед, как бы полетело над водой.

– Наденьте это, Скарлетт.

Он протянул ей одну из фуфаек.

– Не надо. Ведь день прямо-таки летний.

– Воздух прогрелся хорошо, но не вода. Сейчас февраль, какой бы теплой ни казалась погода. От брызг вы не заметите, как замерзнете. Наденьте фуфайку.

Скарлетт состроила гримасу, но фуфайку взяла:

– Вам придется подержать мою шляпу.

– Хорошо, подержу.

Ретт натянул через голову другую фуфайку, погрязнее. Потом он помог Скарлетт. Едва голова ее вынырнула из ворота фуфайки, как ветер подхватил ее волосы, вырвал из гребней и шпилек, стал играть длинными темными змеистыми прядями. Она вскрикнула, схватилась за голову.

– Смотрите, что вы наделали! – закричала она. Ветер трепал толстые пряди, забивал волосами ей рот – она отплевывалась и отфыркивалась. – Дайте мне скорее шляпу, пока я совсем без волос не осталась! Господи, как же я разлохматилась!

Никогда еще она не была так хороша. Лицо ее светилось радостью, розовело под обжигающим ветром и было ослепительно прекрасным в темном ореоле волос. Она плотно нахлобучила на голову и завязала под подбородком свою смешную шляпу, подоткнув усмиренные, но выбившиеся из прически пряди под ворот фуфайки.

– У вас в мешке нет ничего съестного? – с надеждой спросила она.

– Только матросский паек, – отвечал Ретт, – сухари и ром.

– Наверное, потрясающе вкусно! В жизни не пробовала ни того ни другого!

– Сейчас самое начало двенадцатого, Скарлетт. К обеду мы будем дома. Потерпите.

– А разве мы не можем провести весь день на воде? Мне здесь так хорошо!

– Еще час – самое большее. После обеда у меня встреча с моими поверенными.

«Провались они, твои поверенные», – ругнулась Скарлетт, но шепотом. Ей не хотелось сердиться и тем портить все удовольствие… Полюбовавшись на сверкающую в солнечных лучах воду, на белую пену, надвое рассекаемую бушпритом, она выбросила вперед руки и по-кошачьи выгнула спину от наслаждения. Рукава фуфайки были такими длинными, что прикрывали кончики пальцев и хлопали на ветру.

– Осторожно, кошечка, – рассмеялся Ретт, – а то вас сдует ветром.

Он выпустил румпель, готовясь повернуть обратно и оглядываясь, нет ли на пути его каких-либо других судов.

– Глядите-ка, Скарлетт, – торопливо сказал он, – быстро! Вон там, за бортом, справа! Голову даю на отсечение, вам этого раньше не приходилось видеть!

Скарлетт окинула взглядом недалекий топкий берег. И вдруг – между яхтой и берегом – мелькнуло что-то серое, выгнулось над водой и в следующую же секунду опять нырнуло в глубину.

– Акула! – вскричала она. – Нет, две, три акулы! Они плывут прямо на нас! Они хотят съесть нас, Ретт!

– Ах ты, глупая моя девочка! Никакие это не акулы! Это дельфины. Верно, идут в открытое море. Держитесь и пригните голову. Я сейчас поворачиваю. Может быть, удастся пойти вместе с ними. Нет ничего забавнее, чем очутиться промеж дельфиньей стаи. Они обожают играть.

– Играть? Рыбы – играть? Вы считаете меня очень уж легковерной, Ретт!

Она пригнулась под раскачивающимся гиком.

– Они не рыбы. Только посмотрите. И вы увидите.

В стае было семь дельфинов. Когда Ретт повернул яхту по курсу, которым следовали эти гибкие скользкие млекопитающие, дельфины были далеко впереди. Ретт встал и загородился от солнца, сделав руку козырьком.

– Черт! – воскликнул он.

И тут же прямо перед яхтой из воды вынырнул дельфин и, прогнув спину, с плеском опять ушел под воду.

Скарлетт забарабанила по бедру Ретта путавшимся в фуфайке кулаком:

– Видели?

– Видел. Он вылез сказать нам, чтоб мы поторапливались. Возможно, другие нас поджидают. Глядите!

Водную гладь впереди разрезали еще два дельфина. При виде их грациозных прыжков Скарлетт в восторге, но безуспешно попробовала захлопать в ладоши. Она поддернула вверх рукава фуфайки и опять зааплодировала, на этот раз с бо́льшим успехом. Справа по борту метрах в двух от нее на поверхности воды появился первый дельфин; пустив фонтан воды, он лениво перевернулся и ушел под воду.

– О Ретт, он такая лапочка! Он нам улыбается!

Ретт тоже улыбался ей:

– Мне тоже всегда казалось, что дельфины умеют улыбаться, и я всегда улыбался им в ответ. Я люблю их, всегда любил.

Дельфины затеяли со Скарлетт и Реттом что-то наподобие игры. Они плыли рядом, подныривали под днище, перепрыгивали через бушприт то в одиночку, то парами или втроем. Ныряя и выныривая, фыркая, кружась, прыгая, они глядели на них совершенно человеческими глазами и словно смеялись своими симпатичными, растянутыми в улыбке мордами над неуклюжими мужчиной и женщиной, зачем-то обременившими себя лодкой.

– Вот!

Ретт указал на выпрыгнувшего из воды дельфина.

– Вот! – закричала и Скарлетт, завидев другого, прыгнувшего в другой стороне.

«Вот!», «Вот!», «Вот!» – все новые и новые дельфины разрезали прыжками водную гладь. И каждый раз это было неожиданностью и происходило не там, куда глядели Ретт или Скарлетт.

– Они танцуют! – заявила Скарлетт.

– Дурачатся, – предложил свою версию Ретт.

– Устраивают нам спектакль, – пришли они к общему заключению.

Спектакль этот был восхитителен.

Ретт, засмотревшись на него, отвлекся. Он не увидел темного пятна на небе – облака, наползавшего сзади. Первое, что насторожило его, – это когда свежий ветерок вдруг стих. Тугие, бившиеся под ветром паруса сникли, а дельфины внезапно ушли под воду, исчезли. Тогда только – слишком поздно – Ретт оглянулся и заметил несущийся по морю и небу шквал.

– Ложитесь на дно, Скарлетт, – спокойно сказал он, – и держитесь! Начинается шторм. Не пугайтесь! Я бывал в переделках и похуже.

Она обернулась, и глаза ее расширились. Разве это возможно – впереди сплошная солнечная синь, а позади – черным-черно? Без лишних слов она соскользнула вниз, нашла под сиденьем какую-то скобу и уцепилась за нее.

Ретт торопливо крепил снасти.

– Мы должны опередить шторм, – сказал он, широко улыбаясь. – Вы вымокнете, но гонка будет что надо.

И тут налетел шквал. Дневной свет превратился во влажный сумрак, небо почернело от туч, и хлынул обложной ливень. Скарлетт открыла рот, чтобы вскрикнуть, и рот немедленно наполнился водой.

«Боже мой, я тону», – мысленно ужаснулась она. Согнувшись в три погибели, она отплевывалась и откашливалась до тех пор, пока не прочистила горло. Она попыталась высунуть голову и посмотреть, что творится, спросить Ретта, откуда этот страшный шум. Но ее идиотская, расплюснутая теперь шляпа закрывала ей лицо, застилала зрение. «Мне надо содрать ее, или я задохнусь!» Свободной рукой она дергала за тюлевый бант под подбородком. Другая рука ее мертвой хваткой вцепилась в металлическую скобу. Яхта поднималась на волне и тут же ухала вниз, скрипя так пронзительно, словно вот-вот готова была треснуть по швам. Скарлетт почувствовала, как судно устремилось вниз, вниз, – оно балансировало почти на носу, прорезало собой толщу воды, устремляясь на самое дно. «О Пресвятая Богородица, я не хочу умирать!»

Судно содрогнулось и прекратило падение. Резким движением Скарлетт содрала с лица тюлевую ткань и освободилась от душащей ее мокрой соломки. Она видит!

Она посмотрела на море, затем перевела взгляд вверх – и еще выше… и еще… Стена воды вздымалась над мачтой, готовая обрушиться и вдребезги разбить утлую деревянную скорлупу. Скарлетт хотела закричать, но горло у нее перехватило от страха. Яхта тряслась и стонала, на головокружительном наклоне она взметнулась на водяную стену и на мгновение, показавшееся бесконечным, зависла, сотрясаясь, на самом ее гребне.

Скарлетт щурилась от дождя, который потоками лил на нее, бил по голове, струился по лицу. Со всех сторон вздымались сердитые горы воды, на вершинах которых клубилась пена, игрушка ливня и яростного ветра.

– Ретт! – пробовала крикнуть она.

О господи, где же Ретт? Она вертела головой, силясь разглядеть его сквозь завесу дождя. Потом, как только яхта вместе с волной стремительно ухнула вниз, Скарлетт нашла Ретта.

Черт побери! Он стоял на коленях, распрямив спину и плечи, высоко держа голову и задрав подбородок, и смеялся над волнами, ветром и дождем. Левая рука его с силой ухватила румпель, а правой, вытянутой, он держался за веревку, стягивавшую его локоть, предплечье и кисть и соединенную с огромным выгнутым от ветра гротом, который сейчас угрожающе натянулся.

«Да, он обожает это! Поединок с ветром, смертельную опасность! Обожает! Я ненавижу его!»

Скарлетт взглянула вверх на нависшую над ней громаду новой волны и на какой-то отчаянный миг замерла, ожидая, что вот сейчас волна обрушится, полонит ее и уничтожит. Но тут же она сказала себе, что бояться нечего. Ретт одолеет что угодно, даже стихию океана. Подражая ему, она высоко подняла голову и предалась восторгу смертельной опасности.

О яростной силе ветра Скарлетт не имела представления. Но когда яхта взлетела на гребень тридцатифутовой волны, ветер вдруг стих. Это было лишь секундное затишье, в которое попадаешь, находясь в эпицентре бури, но грот обвис, судно завертелось и легло на борт, тут же подхваченное мощной волной, набиравшей силу для нового взлета. Скарлетт увидела, как торопливо высвобождается Ретт от обвязавшей его руку ослабевшей веревки и делает какие-то непонятные маневры с болтающимся румпелем, но она и думать не думала, что произошло нечто ужасное, пока гребень волны не очутился почти под самым килем, а Ретт не закричал диким голосом: «Парус! Парус!» – и не кинулся прямо на нее всем телом, больно ударив ее.

Над самой головой она услыхала дребезжащий скрипучий звук и почувствовала, как вначале медленно, а потом все быстрее зашелестел парус и закачался тяжелый гик. Все случилось быстро, но казалось, что это длится вечность – неестественно, ужасно долго, – как будто мир весь замер, прекратив свое кружение. Ничего не понимая, она взглянула на Ретта, который был так близко от нее, и вот уже лицо его исчезло, а он опять стоит на коленях, делая что-то ей непонятное, – она понимает лишь, что тяжелые петли каната падают на нее.

Она не заметила встречного ветра, который вдруг выгнул промокший грот, отбросив его к противоположному борту потерявшего управление судна с такой могучей нарастающей силой, что раздался треск, как от удара молнии, и толстая мачта, переломившись, всей тяжестью громадного паруса повлеклась в море. Корпус судна дрогнул, упираясь, потом судно поднялось на правый борт и, влекомое спутанным такелажем, медленно перевернулось вверх днищем. Перевернуться в шторм в холодном море!

Раньше она такой холод и представить себе не могла. Холодный дождь наотмашь бил по коже, пронизывал ее со всех сторон, затоплял. Тело ее, должно быть, превратилось в ледышку. Невозможно было унять клацанье зубов – зубы стучали так громко и шум этот так отдавался в голове, что она не могла сосредоточиться на том, что с ней происходит, понимая лишь, что, наверное, парализована, так как не может двигаться. И все же она двигалась тошнотворными кругами, головокружительными взлетами и падениями в ужасающие пропасти.

«Я умираю! О Боже, не дай мне погибнуть! Я хочу жить!»

– Скарлетт!

Звук ее имени перекрыл лязганье зубов и проник в ее сознание.

– Скарлетт!

Голос был знаком ей, это был голос Ретта. И это рука Ретта не могла ничего различить за стеной дождя, беспрерывно бьющего по лицу, леденящего, жгущего веки.

Она открыла рот, чтобы ответить, но рот моментально наполнился водой. Скарлетт из последних сил приподнялась повыше и выплюнула воду. Если б только зубы перестали стучать.

– Ретт! – попыталась выговорить она.

– Слава богу!

Голос его был близко. Позади нее. Понемногу она начала ориентироваться.

– Ретт! – опять произнесла она.

– Теперь слушай внимательно, дорогая, так внимательно, как еще никогда не слушала. У нас есть возможность спастись, и мы собираемся ею воспользоваться. Шлюп наш здесь. Я держусь за его руль. Нам надо поднырнуть под него, чтобы он стал нашим укрытием. Это значит, что мы должны с головой погрузиться в воду и вынырнуть уже под днищем. Ты поняла?

Все в ней вопило: «Нет!» Если она с головой погрузится в воду, она утонет. Вода и так засасывает ее, тянет. Если она нырнет – она не вынырнет. Ее охватила паника. Трудно стало дышать. Хотелось уцепиться за Ретта и закричать, закричать…

«Прекрати!» Слово это прозвучало отчетливо. Сказанное ее собственным голосом. Надо выдержать, а выдержать невозможно, если вести себя как последняя слюнтяйка.

– Чт-ч-то н-надо д-дел-лать?

Черт побери эти зубы!

– Я стану считать. На счет «три» сделай глубокий вдох и закрой глаза. Я держу тебя крепко. Мы поднырнем вместе. Все будет в порядке. Ты готова? – И, не дожидаясь ее ответа, он начал выкрикивать: – Один… два…

Скарлетт сделала прерывистый вдох. Потом ее потянуло куда-то вниз, вниз, вода залила нос, уши, глаза, заполонила сознание. Но через несколько секунд это кончилось. Благодарно и жадно она вдохнула в себя воздух.

– Я держал твои руки, Скарлетт, чтоб ты не цеплялась за меня и не потопила нас обоих.

Теперь руки Ретта переместились на ее талию. Как чудесно чувствовать себя свободной! Если б только руки так не зябли!

Она стала потирать их одну о другую.

– Вот-вот, правильно, – сказал Ретт. – Разгоняй кровь, разгоняй! Хотя погоди-ка. Возьмись за эту рею. Мне придется на несколько минут оставить тебя. Не пугайся. Это будет недолго. Я должен вернуться назад и обрубить порванную оснастку и мачты, чтобы они не утянули судно на дно. И шнуровку на твоих ботинках тоже придется разрезать, Скарлетт. Когда почувствуешь, как что-то хватает тебя за ногу, не брыкайся. С этими толстыми верхними и нижними юбками тоже придется расстаться. Ты только держись. Я мигом.

Казалось, прошла целая вечность.

Ожидая Ретта, Скарлетт оценивала ситуацию. Дела были не так уж плохи, если не считать холода. Перевернутый шлюп образовывал над головой род крыши, и потому Скарлетт перестала чувствовать дождь. Неизвестно почему, но волны тоже несколько угомонились. Воды она не видела – вокруг было совершенно темно, но она чувствовала ее. Хотя судно вздымалось и опускалось с прежней тошнотворной размеренностью, прикрытая перевернутым корпусом поверхность воды была почти гладкой, и лицо Скарлетт не захлестывала больше бурливая морская зыбь.

Она почувствовала, как Ретт коснулся ее левой ноги. Хорошо! Значит, настоящего паралича нет. Впервые с тех пор, как разразился шторм, Скарлетт глубоко вздохнула. Но какое странное ощущение в ногах! Она и понятия не имела, как тяжелы ее ботинки и как они сдавливают ноги. Ох! Прикосновение руки к ее талии тоже какое-то странное. Она почувствовала, как нож перерезает что-то. И потом неожиданно с ног ее соскользнула огромная тяжесть, а плечи выскочили из воды. От неожиданности она вскрикнула. И крик ее гулким эхом отозвался в пространстве, замкнутом со всех сторон деревянным корпусом судна.

Звук показался таким громким, что в испуге она едва не выпустила рею.

Из воды стремительно вынырнул Ретт. Он был совсем близко от нее.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

Слова эти прозвучали как крик.

– Ш-ш, – отозвалась Скарлетт, – потише, пожалуйста.

– Как ты себя чувствуешь? – терпеливо повторил он.

– Признаться, окоченела чуть ли не до смерти.

– Вода холодная, но не слишком. Вот если б мы очутились в Северной Атлантике…

– Ретт Батлер, если ты расскажешь мне еще одну историю времен блокады, я… я утоплю тебя!

Пространство вокруг заполнил его смех, и стало даже как-то теплее. Что не помешало Скарлетт разъяриться.

– Уму непостижимо, как ты можешь смеяться, когда происходит такое! Болтаться в ледяной воде, угодив в ужасный шторм, вовсе не смешно!

– Когда положение хуже некуда, Скарлетт, единственное, что остается делать, – это отыскать в нем что-нибудь смешное и хохотать. Помогает сохранить хладнокровие… и унять стучащие от страха зубы.

Она была слишком взбешена, чтобы отвечать ему. Хуже всего, что он прав. Когда она прекратила думать о гибели, зубы стучать перестали.

– Сейчас я разрежу шнуровку на твоем корсете, Скарлетт. Из-за него ты как в клетке и тебе трудно дышать. Не дергайся, чтобы я не поранил тебя.

В движениях его рук под фуфайкой, когда он разрывал ей лиф и блузку, была смущающая интимность. Ее тело так давно не знало его прикосновений.

– Теперь дыши глубже, – сказал Ретт, стянув с нее разрезанный корсет. – Современные женщины не умеют как следует дышать. Дыши полной грудью. Я отрезал веревку и привяжу тебя получше. Ты сможешь оторваться от этой реи, когда я это закончу, помассировать себе руки и плечи. И не забывай о дыхании. Это согревает кровь.

Скарлетт попыталась сделать то, что велел ей Ретт, но, подняв руки, она удивилась их тяжести. Телу гораздо легче оставаться в этой упряжи, которую он соорудил из веревок, подвигаться и вновь безвольно опускаться вместе с волной. Ей очень хотелось спать… Зачем Ретт беспрестанно говорит что-то? Зачем он пристает к ней, требуя, чтобы она терла себе руки?

– Скарлетт! – Звук такой громкий. – Скарлетт! Не смей засыпать! Ты должна все время двигаться. Бултыхайся ногами. Пинай меня, если хочешь, лишь бы ноги двигались.

Ретт принялся с силой растирать ей плечи, затем предплечья. Делал он это грубо.

– Перестань. Больно!

Слова эти прозвучали слабо, как мяуканье котенка. Скарлетт закрыла глаза, тьма стала гуще. Она чувствовала теперь не столько холод, сколько усталость, и очень клонило в сон.

Никак не предупредив ее, Ретт закатил ей пощечину, такую сильную, что голова, дернувшись, ударилась о деревянную обшивку и раздался грохот, гулко отозвавшийся в закрытом пространстве их убежища. Сон моментально слетел со Скарлетт – она была изумлена, рассержена.

– Да как ты смеешь! Я поквитаюсь с тобой, Ретт Батлер, дай только выбраться отсюда, вот увидишь!

– Так-то лучше, – сказал Ретт. Он продолжал грубо растирать ей руки, несмотря на то что Скарлетт пыталась оттолкнуть его. – Говори, говори не умолкая. А я буду делать массаж. Дай-ка теперь пальцы, я их тоже потру.

– И не подумаю! Мои руки принадлежат мне, а ты свои тоже не распускай, за что я буду тебе крайне признательна. Ты прямо мясо с костей у меня сдираешь!

– Пусть это лучше сделаю я, чем крабы, – грубо отрезал Ретт. – Слушай меня, Скарлетт. Если поддаться холоду, все пропало. Я знаю, что тебе хочется спать, но это смертный сон, Скарлетт. И клянусь Богом, я не дам тебе погибнуть, пусть даже мне пришлось бы избить тебя до синяков. Ты должна бодрствовать, дышать глубоко, двигаться. И говорить – говори без умолку. Мне наплевать, что ты будешь говорить. Ругайся хоть как последняя базарная торговка, я буду только радоваться, что ты жива.

После того как Ретт вернул ее к жизни массажем, Скарлетт вновь ощутила цепенящий холод.

– Мы выберемся отсюда? – равнодушно спросила она.

Она пыталась болтать ногами.

– Конечно выберемся.

– А как?

– Вода вынесет нас на берег. Сейчас она прибывает. Прилив отнесет нас туда, откуда мы начали путешествие.

Скарлетт кивнула в темноте. Она помнила, как он суетился насчет прилива и отлива. Голос Ретта не выдал, насколько ясно он понимал, что сила ветра сводит на нет нормальную силу прилива. Шторм вполне способен выволочь их из бухты на просторы Атлантики.

– А когда это все произойдет? – недовольным голосом спросила Скарлетт.

Ноги у нее словно распухли и были как бревна. А Ретт все тер и тер до боли ее плечи.

– Не знаю, – ответил он. – Тебе понадобится все твое мужество, Скарлетт.

Не говорит, а вещает, точно проповедник. И это Ретт, который вечно все вышучивает! О боже! Через силу Скарлетт заставила двигаться безжизненные ноги и с железной решимостью прогнала обуревавший ее ужас.

– Мне понадобится не столько мужество, сколько что-нибудь съестное, – сказала она. – Какого черта ты не захватил этот твой засаленный вещевой мешок, когда мы перевернулись?

– Я спрятал его в носовой части. Ей-богу, Скарлетт, твое чревоугодие может оказаться нашим спасением! Ведь я и забыл о мешке. Дай бог, чтоб он не вывалился!

Ром пополз по телу живительными теплыми щупальцами – по бедрам, голеням, стопам, теперь Скарлетт могла поджимать и вновь распрямлять ноги. Боль от ожившего кровообращения была очень сильной, но Скарлетт радовалась ей. Боль означала, что она жива и все в ней живо. Что ж, ром, видимо, лучше, чем бренди, подумала она, второй раз приложившись к фляжке. Уж конечно, ничто так не согревает.

Очень плохо было только, что Ретт настаивал на экономии, хотя она и знала, что Ретт прав. Ужасно лишиться источника тепла, прежде чем они доберутся до безопасной суши. А пока она даже нашла в себе силы подхватить песню в честь спасительной жидкости, которую запел Ретт. «Йо-хо-хо и бутылка рома!» – вторила она ему в конце каждого куплета моряцкой песни.

А после Скарлетт пришла на память песня «Коричневый кувшинчик, как я люблю тебя!».

Голоса их так гулко отдавались от корпуса судна, что можно было притвориться, будто они не замечают, как слабеют теперь, когда их тела вновь сковал холод. Ретт обхватил Скарлетт, крепко прижимая ее к себе, чтобы согреть. И они спели все известные песни, которые только могли припомнить, прихлебывая из фляжки все чаще, но все с меньшим результатом.

– Что скажешь насчет «Желтой розы Техаса»? – осведомился Ретт.

– Мы пели ее уже дважды. Спой ту, что папа так любил, Ретт! Помню, как вы, пошатываясь, брели по улицам Атланты и орали эту песню так, что казалось, режут свиней.

– Да уж, наверное, голосам нашим было далеко до ангельских, – проговорил Ретт, подражая ирландскому акценту Джералда. – «Когда я Пэгги повстречал, кругом цвела весна…» – Он пропел первый куплет песни «В коляске с верхом откидным», после чего признался, что дальше не знает. – Уж ты-то наверняка знаешь в ней каждое слово, Скарлетт. Спой, прошу тебя!

Она попыталась, но силы изменили ей.

– Забыла, – соврала она, скрывая, что слабеет.

Она так устала. Если бы только можно было уткнуться головой в теплого Ретта и спать! Так чудесно чувствовать вокруг себя его руки. Ее голова сникла – такая тяжелая, не удержать. Ретт тряс ее:

– Скарлетт, ты меня слышишь? Скарлетт! Я чувствую, волны стали другими. Клянусь, что мы совсем близко от берега! Сейчас нельзя сдаваться. Ну давай, дорогая, покажи мне еще раз, какая ты смелая! Подними голову, кошечка, уже почти все позади!

– …такой холод…

– Ну что ты за трусиха и паникерша, Скарлетт О’Хара! Надо было мне тогда в Атланте дать солдатам Шермана схватить тебя! Таких спасать нечего!

Смысл этих слов с трудом проник в ее затуманенное сознание, а проникнув, вызвал лишь бледную тень гнева. Но и этого оказалось достаточно. Глаза ее раскрылись, а голова поднялась в ответ на этот слабо угаданный ею вызов.

– Вдохни побольше воздуха, – приказал Ретт. – Мы ныряем.

Его большая рука зажала ей нос и рот, и он ушел под воду, держа и крепко прижимая к себе слабо сопротивлявшуюся Скарлетт. Они вынырнули уже рядом с судном, неподалеку от гряды волн, увенчанных белыми барашками.

– Да мы почти дома, любимая, – выдохнул Ретт, и, обвив рукой шею Скарлетт и придерживая ее клонившуюся от тяжести голову, он, как заправский пловец, нырнул прямо в волну, и вместе с волной они очутились на мелководье.

Сеялся мелкий дождь, и капельки под порывистым ветром летали почти горизонтально. Ретт обхватил обмякшее тело Скарлетт, прижал к груди, стиснул, стоя на коленях в пенистой кромке воды. Позади него вздыбилась и устремилась к берегу большая волна. Гребень ее стал заворачиваться, заворачиваться, и серый с пенистыми прожилками вал разбился о берег, ударив Ретта сзади, мощно окатив его водой, прогрохотав над его съежившимся телом.

Когда волна отхлынула и сникла, Ретт встал и нетвердой походкой побрел к берегу, прижимая к себе Скарлетт. Голые ноги и щиколотки его были все в порезах от осколков раковин, которыми ударила его волна, но он не замечал этого. Он неуклюже и торопливо пробирался по вязкому мокрому песку к просвету между бескрайними песчаными дюнами и, вскарабкавшись немного вверх, нашел наконец ложбинку, укрытую от всех ветров. Там он осторожно опустил Скарлетт в мягкий песок.

Прерывающимся голосом он звал Скарлетт по имени еще и еще, пытаясь вернуть к жизни эту окоченевшую белизну, тер обеими руками ее всю – каждый кусочек тела. Ее блестящие черные волосы спутались и в беспорядке рассыпались по голове и плечам, а на мокром бескровном лице четкими полосками выделялись черные брови и ресницы. Тыльной стороной руки Ретт похлопал ее по щекам – осторожно и заботливо.

Когда глаза ее открылись, цвет их был изумрудно-ярким. Первозданно-чистая радость охватила Ретта, и он вскрикнул.

Пальцы Скарлетт чуть-чуть сомкнулись, ощупали живую плотность прибитого дождем песка.

– Земля, – сказала она и захлебнулась мучительными судорожными рыданиями.

Ретт обнял одной рукой ее плечи, приподнял, защищая склоненным к ней телом. Свободной рукой он трогал ее волосы, щеки, рот, подбородок:

– Дорогая моя, хорошая, я думал, что потерял тебя, что убил тебя, думал… Ох, Скарлетт, ты жива! Не плачь, драгоценная, все позади. Ты в безопасности. Все хорошо. Все…

Он целовал ее лоб, шею, щеки. Бледная кожа Скарлетт порозовела под его поцелуями, и она повернула голову, чтобы поцеловать его в ответ.

И все исчезло – холод, дождь, слабость, остались только горячие губы Ретта на ее губах, на ее теле, жар его рук, сила мышц, которую она почувствовала, сжав ему плечи. И биение сердца где-то в горле, которое он покрывал поцелуями, и то, как сильно билось его сердце под ее ладонями, когда она запустила пальцы в густую курчавую поросль на его груди.

«Да! Я вспомнила это, это был не сон. Да, вот она, эта темная вращающаяся воронка, втягивающая меня, засасывающая, загораживающая от меня весь мир, и я жива, так жива, как никогда раньше, жива и свободна, как птица, и кружусь навстречу солнечному протуберанцу».

«Да!» – вскрикивала она еще и еще, мешая свою страсть с его страстью, свое желание с его желанием. Пока в вихревом стремительном порыве не пропало все – и слова, и мысли, и все слилось в одном соитии – превыше разума, превыше времени, превыше всего мироздания.

Глава 32

«Он любит меня! Какая я дура была, что сомневалась в том, что знала наверняка!» Припухшие губы Скарлетт скривились в ленивой пресыщенной улыбке, и она медленно открыла глаза.

Ретт сидел подле нее. Руками он обхватил колени, а лицо спрятал между руками.

Скарлетт с удовольствием потянулась. Впервые она ощутила шершавость песка, осмотрелась вокруг. Оказывается, льет сильный дождь. Так можно застудиться до смерти. Надо отыскать какое-нибудь укрытие, прежде чем вновь заняться любовью. Ямочки на ее щеках задрожали, она подавила смешок. А может быть, и не стоит торопиться, ведь только что они и думать не думали ни о какой погоде.

Протянув руку, она ногтями провела по позвоночнику Ретта.

Он дернулся, отпрянул, как от ожога, торопливо повернулся, чтобы встретиться с ней взглядом, и тут же вскочил на ноги. Она не могла прочесть выражения его лица.

– Я не хотел будить вас, – сказал он. – Попробуйте опять уснуть, если сможете. Я пойду поищу, где бы обсушиться и развести огонь. На каждом из этих островов есть хижины.

– Я пойду с тобой!

Скарлетт забарахталась в попытке встать. Ноги ее прикрывала фуфайка Ретта, а ее фуфайка была все еще на ней. Их мокрая тяжесть сковывала ее.

– Нет. Оставайтесь здесь.

Он уже уходил, карабкался по крутому песчаному склону.

Скарлетт глупо приоткрыла рот, не веря глазам своим:

– Ретт, ты не можешь оставить меня! Я тебя не пущу.

Но он продолжал лезть вверх по склону. Она видела лишь широкую спину в облепившей ее мокрой рубашке.

На вершине он приостановился. Медленно повел головой из стороны в сторону. Потом сгорбленные плечи его распрямились. Он повернулся и бесшабашно заскользил по крутизне.

– Там домик. Я знаю, где мы. Поднимайтесь.

Ретт протянул руку, помогая Скарлетт встать. Она жадно стиснула его руку.

Назначением домиков, которые кое-кто из чарльстонцев выстроил на близлежащих островах, было ловить прохладу морских ветров, спасая от влажного зноя долгого южного лета.

Эти убежища от городской жизни и ее формальностей были откровенными, без всяких прикрас лачугами, обшитыми видавшей виды дранкой, с крытыми тенистыми крылечками, вознесенными на изъеденных столбах над россыпями горячих песков. Под пронизывающим ветром и дождем найденное Реттом убежище выглядело заброшенным и неспособным противостоять порывам ветра. Но Ретту было известно, что домики эти служили не одному поколению и что в кухоньках там есть очаг, где можно приготовить еду. Как раз такое убежище и нужно потерпевшим кораблекрушение и чудом оставшимся в живых.

Ударом ноги он распахнул дверь хижины. Скарлетт вошла за ним следом. Почему он такой молчаливый? Он почти ни разу не обратился к ней, даже когда нес ее на руках, продираясь сквозь низкие кустарники у подножия дюн. «Я хочу, чтоб он заговорил, – думала Скарлетт, – хочу слушать, как его голос произносит, что он любит меня. Бог свидетель, слишком долго он заставил меня этого ждать!»

В шкафу Ретт нашел потрепанное лоскутное одеяло.

– Снимите эти мокрые тряпки и завернитесь в него, – сказал он. И швырнул лоскутное одеяло ей на колени. – Сейчас я разведу огонь.

Скарлетт сбросила порванные панталоны поверх промокшей фуфайки и вытерлась одеялом. Одеяло было мягкое и приятное на ощупь. Она обернула его вокруг себя наподобие шали, после чего опять присела на жесткий кухонный стул. Одеяло конвертом укутывало на полу ее ноги. Впервые за многие часы она обсохла, но ее начал бить озноб.

Из стоявшего на крыльце возле кухни ящика Ретт принес сухих дров. И через несколько минут в просторном очаге затеплился огонь. Почти сразу же сложенные кучкой поленья занялись и, взметнув язык оранжевого пламени, начали гореть и потрескивать. Огонь осветил задумчивое лицо Ретта.

– Почему ты тоже не снимешь с себя мокрую одежду, Ретт? Я дам тебе одеяло вытереться досуха, это так приятно.

Она потупилась, словно бы смутившись собственной смелости, ее густые ресницы трепетали. Ретт не внял ее словам.

– Обсушиваться, чтобы опять промокнуть, когда я выйду, – сказал он. – Мы всего милях в двух от форта Молтри. Я пойду за помощью.

И пошел в примыкавшую к кухне маленькую кладовку.

– Какой еще форт Молтри?

Сколько можно рыться там в кладовке! Ей же трудно с ним разговаривать, когда он там.

Ретт появился опять, держа в руке бутылку виски.

– Полки довольно пустые, – сказал он с легкой улыбкой, – но необходимые запасы все же есть. – Он открыл шкаф и извлек оттуда две чашки. – Вполне чистые, – сказал он. – Я налью нам обоим.

Он поставил на стол чашки и бутылку виски.

– Я не хочу пить виски. Я хочу…

Но Ретт прервал ее, прежде чем она успела сказать ему, чего она хочет.

– А мне надо выпить, – сказал он. Он налил себе полчашки, выпил единым глотком и покачал головой. – Неудивительно, что они оставили здесь эту бутылку. Ну и гадость! И все же…

Он налил еще.

Скарлетт наблюдала за ним с ласковым интересом. Бедняжка, как он беспокоится! Когда она заговорила, в голосе ее звучало бесконечное терпение любящей души:

– Вам незачем смущаться, Ретт. Это вовсе не значит, что вы мне поддались. Ничего подобного. Просто мы супружеская пара и любим друг друга, вот и все.

Глаза Ретта над ободком чашки внимательно глядели на нее, затем он поставил чашку на стол.

– Скарлетт, то, что произошло на берегу, не имеет ничего общего с любовью. Мы отпраздновали наше спасение, и ничего больше. Во время войны подобное происходит после каждого сражения. Мужчины, оставшиеся в живых, кидаются на первую попавшуюся женщину и, овладевая ею, доказывают себе, что живы. В данном случае вы точно так же овладели мной, потому что перед тем были на волосок от гибели. С любовью это не имеет ничего общего.

От резкости этих слов у Скарлетт даже горло перехватило. Но тут же ей вспомнился его хриплый голос, слова, сказанные ей на ухо: «Дорогая моя, хорошая», «Люблю тебя», повторенные сотни раз. Что бы ему ни взбрело в голову сейчас, он любит ее. Она знает это самой сокровенной сердцевиной души, там, где ложь невозможна. «Он все еще боится, что моя любовь к нему – ненастоящая. Вот почему он отказывается признать, как сильно любит меня».

Она направилась к нему:

– Можешь говорить что угодно, Ретт, но это не в силах изменить истину. Я люблю тебя, а ты любишь меня, и только что мы доказали друг другу нашу любовь.

Ретт допил виски. И рассмеялся резким смехом:

– Никогда не думал, что вы так по-глупому романтичны, Скарлетт. Вы меня разочаровываете. Ведь обычно вашей упрямой головке был присущ некоторый здравый смысл. Примитивное и торопливое спаривание не надо путать с любовью. Хотя, Бог свидетель, это и происходит достаточно часто, чтобы церкви не пустовали без свадебных толп.

Но Скарлетт не остановилась и не замедлила шагов.

– Говори хоть до посинения, все равно твои слова ничего не изменят.

Поднеся руку к глазам, она вытерла слезы, струившиеся по лицу. Она была теперь совсем рядом с Реттом. Она чувствовала запах морской соли, исходивший от его кожи, и аромат виски от его дыхания.

– Нет, ты любишь, любишь меня, – прорыдала она, – любишь!

Она потянулась к Ретту, и одеяло, в которое она была закутана, упало на пол.

– Обними меня и повтори, что не любишь, вот тогда я поверю тебе!

Руки Ретта внезапно обхватили ее голову, и он стал целовать ее – крепкими и властными поцелуями. Пальцы Скарлетт сомкнулись на его затылке, потом заскользили вниз по его шее, плечам, в то время как она самозабвенно отдавалась поцелуям.

Но пальцы Ретта вдруг оказались на ее запястьях, он отвел ее руки, высвободил шею, губы его перестали искать ее губы, он отодвинулся.

– Почему? – воскликнула она. – Ты же хочешь меня!

Он стряхнул ее с себя, разжав ей кисти, и отступил в смятении, так ему несвойственном.

– Да, Бог свидетель, я хочу тебя, жажду тебя до одури. Ты яд в моей крови, Скарлетт, ты отравляешь мне душу. Я знал людей, вот так же, с такой же силой жаждавших опиума. Но мне известна судьба наркомана. Он становится рабом, а затем погибает. Еще немного, и это бы произошло со мной, но я избежал подобной участи. И вновь рисковать я не желаю. Не желаю погибать из-за тебя!

И он бросился в дверь – выбежал на дождь и ветер.

Ветер завывал в распахнутой двери, обдавая льдистым холодом обнаженную кожу Скарлетт. Она подхватила с пола одеяло, закуталась в него. И тоже бросилась в зияющий дверной проем, но за стеной дождя там ничего не было видно. Из последних сил ей удалось закрыть дверь. Как же она ослабела!

Губам ее еще было тепло от поцелуев Ретта, но сама она дрожала от холода. Плотно укутавшись в одеяло, она свернулась калачиком возле огня. Она устала, очень устала. До прихода Ретта она вздремнет.

И она провалилась в сон, беспробудный, сродни беспамятству.

– Переутомление, – сказал военный врач, которого Ретт привел из форта Молтри, – и переохлаждение. Это чудо, что жена ваша осталась в живых, мистер Батлер. Будем надеяться, что ноги ее не утратят двигательных функций. Кровообращение сильно нарушено. Заверните ее вот в эти одеяла и доставьте в форт.

Ретт быстро укутал безжизненное тело Скарлетт, поднял на руки.

– Нет, дайте-ка ее понесет сержант. Вы и сами-то не в таком уж благополучном состоянии.

Глаза Скарлетт открылись. Затуманенное сознание зафиксировало синие мундиры вокруг, а затем глаза закатились. Опытными пальцами, привыкшими делать это в военных лазаретах, врач прикрыл ей веки.

– Лучше поторопитесь, – сказал он, – она теряет сознание.

– Выпей это, дорогуша! – произнес женский голос, мягкий, но решительный и словно знакомый.

Скарлетт покорно разомкнула губы.

– Вот молодец! И еще глоточек! Нет, разве можно строить такие ужасные гримасы. Не слыхала, что гримасе и прилипнуть недолго? А тогда что делать будешь? Такая славненькая девчушка станет уродиной. Так-то лучше. А теперь открывай рот. Шире. Все равно придется выпить это теплое молочко с лекарством, я могу ждать хоть неделю. Ну давай, давай, ягненочек! Сейчас еще сахарку прибавлю!

Нет, это не голос Мамушки. Так близко и так похоже, а все же не он. Из уголков закрытых глаз Скарлетт тихо заструились слезы. На какую-то минуту она вообразила себе, что находится дома, в Таре, и Мамушка ухаживает за ней, больной. Усилием воли она заставила себя открыть глаза, посмотреть. Склонившаяся к ней негритянка улыбнулась. Улыбка у нее была чудесная. Полная сострадания. Мудрости. Любви. И терпения. А также непререкаемой властности. Скарлетт улыбнулась ей в ответ.

– Ну вот, говорила ж я им, говорила! Все, что надо девчушке, говорила я, – это горячий кирпич в постель, горчичник на грудь и чтоб старая Ребекка повыгоняла из нее простуду растиранием, попоила теплым молочком, а вдобавок хорошенько попросила Господа Иисуса и самому подсобить маленько. Я и поговорила с Иисусом во время растирания, и Он возвратил тебе жизнь, как и быть должно. Господи, сказала я Ему, это ведь не воскрешение Лазаря, не такое трудное дело. Просто девчушка занедужила, это займет у Тебя меньше минуты, из всей Твоей вечности глянуть одним глазочком в эту сторону и возвратить ей жизнь. Он так и сделал, и я хочу поблагодарить Его, как только ты покончишь с молоком. Давай, дорогуша, я подложила еще две ложки сахара. Выпей залпом. Ты же не хочешь заставлять Господа Иисуса дожидаться благодарностей от старой Ребекки, верно? Небесам это может не понравиться!

Скарлетт сделала глоток. И выпила все единым духом. Ей показалось, что ничего вкуснее этого подслащенного молока она не пробовала уже много недель. Выпив все до капли, она вытерла тыльной стороной руки молочные усы возле рта.

– Я порядком проголодалась, Ребекка, можно мне что-нибудь перекусить?

Крупная негритянка закивала.

– Одну минуточку только, – сказала она.

Закрыв глаза, она молитвенно сложила ладони. Губы ее беззвучно зашевелились, в то время как, раскачиваясь из стороны в сторону, она возносила благодарности в доверительной беседе с Господом.

Кончив молитвы, она прикрыла плечи Скарлетт одеялом, заботливо подоткнув его. Скарлетт крепко спала. Лекарство, подмешанное в молоко, было настойкой опиума.

Во сне Скарлетт судорожно металась. Когда она скидывала одеяло, Ребекка опять укутывала ее и гладила ей лоб, прогоняя горестные морщины. Но она не могла ничего поделать со сновидениями.

Сновидения были отрывочными, хаотичными, кое-что из воспоминаний и страхов. Там присутствовал голод, бесконечный отчаянный голод, какой испытали обитатели Тары в ее самые дурные дни. Действовали солдаты-янки, приближавшиеся к Атланте, прятавшиеся за окном в полумраке террасы, – они хватали ее, шепча, что оторвут ей ноги, – и ноги будто валялись в луже крови на полу, а кровь фонтаном растекалась алыми ручьями, вспухая все выше и выше огромной волной, готовой захлестнуть крошку Скарлетт. И еще там был холод, и этот холод вместе с обледенелыми деревьями и увядшими цветами образовывали вокруг нее кокон, и она не могла шевельнуться, и голоса ее не было слышно, хоть она и звала: «Ретт, Ретт, вернись!» – со всех сторон окруженная сосульками, падавшими с ее губ. В снах ее возникала мама, и она чувствовала исходивший от нее лимонный аромат вербены, но Эллин так и не произносила ни слова. Джералд О’Хара перепрыгивал через изгородь, еще и еще одну, и так прыгал и исчезал в бесконечности, сидя задом наперед на лоснящемся крупе жеребца, вместе с ним распевавшего человеческим голосом песню про Скарлетт в ее «коляске с верхом откидным». Потом голоса менялись, становились женскими, все глуше и глуше. Она уже не могла разобрать слов. Скарлетт облизнула пересохшие губы и открыла глаза. Кто бы мог подумать, это Мелли! Ох, она выглядит такой встревоженной, бедняжка!

– Не бойся, – хрипло произнесла Скарлетт. – Все в порядке. Он мертв. Я застрелила его.

– Ей привиделся кошмар, – сказала Ребекка.

– Дурные сны кончены, Скарлетт. Доктор сказал, что поправитесь вы теперь совсем скоро!

Темные глаза Энн Хэмптон сверкали абсолютной убежденностью.

Из-за ее плеча выглянула Элеонора Батлер.

– Мы приехали забрать вас домой, милочка, – сказала она.

– Это просто смешно, – сетовала Скарлетт, – я прекрасно могу идти ногами.

Но Ребекка, обхватив ее плечо, все продолжала размеренно толкать кресло-каталку по устланной ракушечником дорожке.

– По-дурацки чувствуешь себя! – проворчала Скарлетт, но все же предпочла откинуться на спинку кресла-каталки.

Голову ее, как кинжалом, пронзала острая, пульсирующая боль. Шторм с дождем вновь принесли с собой погоду, характерную для февраля. Воздух был свежим, а ветер, все еще не стихший, покусывал легким морозцем. «Хорошо еще, что мисс Элеонора захватила мою меховую пелерину, – думала Скарлетт, – наверное, туго мне пришлось, если теперь мне дозволено носить меха, которые раньше в доме считались слишком уж роскошными!»

– Где же Ретт? Почему не он забирает меня домой?

– Я не позволила ему опять выходить на улицу, – твердо отвечала миссис Батлер. – Я послала за нашим доктором и велела Маниго сразу же уложить его в постель. Он прямо посинел от холода!

– Мисс Элеонора так встревожилась, когда внезапно разразился шторм, – тихо заговорила Энн, склонившись к самому уху Скарлетт. – Мы кинулись к причалам, и, когда узнали, что яхта не вернулась, она совсем обезумела. По-моему, она и не присела за весь день – все мерила и мерила шагами террасу и всматривалась, не видно ли чего за дождем.

«Под прочной крышей чего бы не всматриваться! – раздраженно подумала Скарлетт. – Конечно, очень мило со стороны Энн принимать так близко к сердцу все, что касается мисс Элеоноры, однако до полусмерти замерзала не мисс Элеонора!»

– Сын рассказывал, что вы творили чудеса, ухаживая за его женой, – обратилась к Ребекке мисс Элеонора. – Не знаю, как нам и благодарить вас!

– Это не я, миссис, это все милостивый Господь наш, а я лишь замолвила словечко Господу нашему Иисусу за бедняжку, что тряслась в трясучке как осиновый лист. Я сказала: «Это ведь не Лазаря воскресить…»

Пока Ребекка повторяла свою историю для мисс Элеоноры, Энн отвечала на расспросы Скарлетт о Ретте. Ретт дождался, пока врач смог сообщить, что жизнь Скарлетт отныне вне опасности, и, предвидя волнения матери, поспешил на пароме в Чарльстон, чтобы успокоить мисс Элеонору.

– Когда мы увидели в воротах солдата-янки, – со смехом сказала Энн, – мы просто обомлели. А это он, оказывается, добыл у сержанта сухую одежду.

Спускаться с парома в инвалидном кресле Скарлетт отказалась. Она упорно доказывала, что вполне способна дойти до дому на собственных ногах, что она и сделала, шагая как ни в чем не бывало.

Однако возле дома она почувствовала усталость, такую сильную, что позволила Энн помочь ей подняться по лестнице. А после тарелки горячего фасолевого супа с кукурузными лепешками на подносе она опять крепко уснула.

На этот раз кошмары ей не снились. Она нежилась в привычной роскоши льняных простынь и мягчайшей перины и знала, что Ретт всего в нескольких шагах от нее. Она проспала четырнадцать часов без перерыва, и это был целительный сон.

Проснувшись, она в ту же минуту увидела цветы. Букет оранжерейных роз. И конверт, прислоненный к вазе. Скарлетт жадно схватила конверт.

Строчки, написанные его размашистым стремительным почерком, четко выделялись на кремовой бумаге. Скарлетт любовно погладила бумагу и лишь потом начала читать:

О вчерашнем могу лишь сказать, что терзаюсь стыдом и сожалением, что стал причиной Ваших страданий, подвергнув опасности Вашу жизнь.

Скарлетт, довольная, поежилась.

Ваши мужество и доблесть были поистине удивительны, и я всегда буду вспоминать о них с уважением и восхищением.

Я горько сожалею обо всем, что случилось потом, когда мы избавились от этой муки. Я произнес слова, которые ни один мужчина не должен говорить женщине, и поступок мой достоин осуждения.

Однако справедливости сказанного мной я не могу отрицать. Я не должен видеться с Вами и больше Вас не увижу.

Согласно нашему уговору Вы имеете право оставаться в доме моей матери в Чарльстоне до апреля. Однако я искренне надеюсь, что Вы предпочтете не медлить с отъездом, так как я не стану наведываться ни в Чарльстон, ни в Данморскую Пристань до тех пор, пока мне не сообщат, что Вы прибыли в Атланту. Меня Вы не отыщете, Скарлетт. Не пытайтесь. Обещанное мною денежное содержание будет переведено немедленно и поручено попечительству Вашего дядюшки Генри Гамильтона.

Прошу Вас принять мои искренние извинения за все неурядицы нашей совместной жизни. Это было непредумышленно. Надеюсь, что будущее принесет Вам больше счастья.

Скарлетт уставилась на письмо, поначалу слишком изумленная, чтобы почувствовать боль, а потом слишком рассерженная.

Наконец она взяла письмо обеими руками и не спеша порвала плотную бумагу на мелкие клочки. Уничтожая черные жирные строки послания, Скарлетт приговаривала:

– На этот раз так не будет, Ретт Батлер! Ты уже убегал от меня тогда в Атланте, после того как мы любили друг друга. И я слонялась как потерянная и тосковала, мечтая, чтобы ты вернулся. Но теперь мне известно куда больше, чем в тот раз. Мне известно, что ты не можешь выкинуть меня из головы, как бы ни старался. Ты не можешь жить без меня. Мужчина не может любить женщину так, как ты меня любил, а потом вдруг не видеться с ней. Ты вернешься в точности так же, как уже возвращался ко мне. Но тебе не дождаться того, чтобы я стала разыскивать тебя. Разыскивать меня придется тебе. Где бы я ни находилась.

Она слышала, как на башне Святого Михаила пробило час… шесть… семь… восемь… девять… десять… По воскресеньям в десять часов она часто шла к воскресной службе. Сегодня она не пойдет туда. Ей предстоят дела поважнее.

Она выскочила из постели и поспешила к колокольчику. Пэнси лучше поторопиться. «Мне надо запаковать вещи и поспеть на станцию к поезду, идущему в Огасту. Я еду домой, и, как только дядя Генри получит мои деньги, я сразу же начну обустраивать Тару… Но я еще не заполучила ее».

– Утро доброе, мисс Скарлетт! Вот радость-то видеть вас такой бодрой после всего, что приключилось…

– Хватит нюни распускать и доставай мои чемоданы! – Скарлетт на секунду примолкла. – Я еду в Саванну. У моего деда день рождения.

С тетушками она встретится на станции. В Саванну поезд отправляется в 12:10. А завтра она разыщет мать настоятельницу и заставит ее поговорить с епископом. Бессмысленно возвращаться в Атланту, не уладив дела с Тарой.

– И не надо мне этого безобразного платья, – заявила она Пэнси. – Достань то, что я привезла с собой, когда приехала. Я буду надевать то, что мне нравится. Хватит ходить на задних лапках и всем угождать.

– А я думала, почему такая суматоха, – сказала Розмари. Она во все глаза разглядывала модные платья Скарлетт. – Вы тоже собрались куда-то? Мама говорила, что вы, наверное, проспите весь день.

– Где мисс Элеонора? Я хочу с ней попрощаться.

– Уже пошла в церковь. Почему бы вам не оставить ей записку? Или я могла бы передать ей все на словах.

Скарлетт взглянула на часы. Времени в обрез. Извозчик уже ждет. Она метнулась в библиотеку, схватила лист бумаги и перо. Что же написать?

– Экипаж подан, миссис Ретт, – объявил Маниго.

Скарлетт нацарапала несколько строк, объяснив, что едет на день рождения деда и как ей жаль, что до отъезда она не повидалась с мисс Элеонорой. «Ретт Вам все объяснит, – добавила она. – Люблю Вас».

– Мисс Скарлетт, – нетерпеливо позвала ее Пэнси.

Скарлетт сложила записку, запечатала ее.

– Передайте это, пожалуйста, матери, – сказала она Розмари. – Я должна поторопиться. До свидания.

– До свидания, Скарлетт, – отозвалась сестра Ретта.

Стоя в дверях, она наблюдала, как отъезжают от дому Скарлетт, ее служанка, ее багаж. Отъезд Ретта прошлой ночью был еще более торопливым. Она умоляла его не уезжать, ведь он выглядел таким нездоровым. Но он лишь поцеловал ее на прощание и зашагал в темноту. Нетрудно было догадаться, что каким-то образом в дорогу выгнала его Скарлетт.

Медленными выверенными движениями Розмари зажгла спичку и поднесла огонь к записке Скарлетт.

– Счастливо отделались, – произнесла она вслух.