Глава 47

«Брайан Бору» грузно двигался между берегами реки Саванна, ведомый двумя паровыми буксирами. Достигнув наконец Атлантики, он громко просигналил в знак приветствия уходившим буксирам и расправил свои могучие паруса. Нос судна погрузился в серо-зеленые волны устья, а огромные гребные колеса начали вспенивать воду, что пассажиры встретили ликующими криками.

Стоя друг подле друга, Скарлетт и Кэтлин смотрели, как быстро отступает, превращается в смутное зеленое пятно, а потом и вовсе исчезает из виду плоский берег.

«Что я наделала!» – подумала Скарлетт и в приступе паники ухватилась за поручень палубы. Но потом взгляд ее устремился вперед, в бескрайние просторы искрящейся в солнечных лучах океанской глуби, и сердце ее забилось быстрее в радостном предчувствии новых и неизведанных приключений.

– Ой! – вскрикнула Кэтлин и тут же застонала. – О-ох!

– Что случилось, Кэтлин?

– Ох, я и позабыла совсем про морскую болезнь! – сокрушенно вздохнула девушка.

Скарлетт подавила в себе желание посмеяться над ней. Обняв Кэтлин за талию, она повела ее в каюту. В этот вечер за столом капитана место Кэтлин пустовало. А Скарлетт с Колумом отдали щедрую дань по-гаргантюански изобильной трапезе, после чего Скарлетт отнесла своей незадачливой родственнице тарелку бульона и покормила ее с ложки.

– Через день-два у меня все пройдет, – слабым голосом заверила ее Кэтлин. – Вам не придется так уж со мной возиться.

– Помолчи и лучше съешь еще ложечку, – сказала Скарлетт.

Слава богу, у нее самой желудок не такой слабый. Даже отравление, которое произошло с ней в праздник святого Патрика, и то давно уже было позабыто, не то она не могла бы с таким аппетитом сегодня обедать.

С первыми красными рассветными лучами она неожиданно проснулась и со всех ног неуклюже ринулась в примыкавшую к каюте маленькую уборную. Там она упала на колени перед фарфоровым, в цветочек, унитазом, вделанным в стульчак из красного дерева, и ее вырвало.

Это не может быть морская болезнь, она никогда не страдала ею. Ведь она так любит море и хождение под парусом. Тогда, в Чарльстоне, когда разразилась буря и крохотная парусная скорлупка взлетала на огромные валы, а потом падала вниз, она не чувствовала ни малейших признаков тошноты. А «Брайан Бору» по сравнению с той яхтой крепок и устойчив как скала. С ней творится что-то совершенно непонятное!

…Медленно-медленно понурая от слабости голова Скарлетт начала приподниматься. Глаза и рот ее широко раскрылись от потрясающего открытия. Волнение, горячее и бодрое, охватило ее всю, и она засмеялась глубоким гортанным смехом.

«Я беременна. Я беременна! Я вспомнила, как себя при этом чувствуешь».

Скарлетт прислонилась к стене и, раскинув руки, потянулась, довольная, счастливая. «Ох как же мне хорошо! И не имеет значения, что меня выворачивает наизнанку, все равно мне удивительно хорошо! Теперь я получу Ретта. Он мой! Скорей бы сообщить ему».

Невольные слезы радости текли по ее щекам, а руки сами собой так и норовили опасливо прикрыть живот, сберегая зародившуюся там новую жизнь. О, как хочет она этого ребенка, ребенка Ретта, их ребенка! Ребенок этот будет крепким, она знает это, она уже чувствует силу в этом крохотном созданье! Крошка будет смелым и бесстрашным, как Бонни.

Скарлетт погрузилась в воспоминания. Головка Бонни на ее ладони, маленькая, не больше котенка. А в руках Ретта Бонни кажется куклой. Как же он любил ее! Его широкая спина, склоненная над колыбелью, низкий голос, смешно агукающий младенцу, – ни один отец так не сходил с ума по своему ребенку! Он будет счастлив, когда она ему признается. Скарлетт представляла себе, как загорятся радостью его темные глаза от этого известия, а пиратское лицо осветит белозубая улыбка.

Скарлетт и сама заулыбалась, вообразив себе все это. «Я и сама счастлива, – подумала она. – Ведь материнство и должно приносить радость, как всегда говорила Мелли».

– О боже мой! – тихо прошептала она. – Мелли умерла, производя на свет ребенка, а ведь у меня внутри все разбережено, как заявил доктор Мид, после моего выкидыша. Вот почему я и не знала, что беременна, и не заметила, что пропущен срок месячных, так у меня все это нерегулярно происходит в последнее время. А что, если роды убьют меня? О Господи, пожалуйста, пожалуйста, не дай мне умереть теперь, когда наконец я получила все, что нужно мне для счастья.

Она перекрестилась, потом перекрестилась еще и еще, твердя эту молитву жалобно и суеверно.

Затем она сердито покачала головой. Что это она делает? Глупость, и больше ничего! Она здоровая и сильная. Ничего общего с Мелли. Да Мамушка даже говорила всегда, что так легко рожать, как она, для леди – чистый позор: словно бродячая кошка, рожающая своих котят в канаве! Роды пройдут великолепно, и ребенок у нее будет тоже великолепный. И жизнь наступит великолепная – с Реттом, который будет любить ее и ребенка. Они будут самой счастливой и любящей семьей на свете. Господи боже, она ведь даже не подумала о мисс Элеоноре! И это говоря о любви к детям! Мисс Элеонора будет вне себя от гордости. «Воображаю ее на рынке, рассказывающей эту новость каждому встречному и поперечному, даже скрюченному старику-мусорщику. Мой ребенок станет предметом обсуждения всего Чарльстона еще до появления его на свет.

Чарльстон… Вот куда мне надо было бы направиться. А вовсе не в Ирландию. Я хочу видеть Ретта, хочу все ему рассказать. Не исключено, что „Брайан Бору“ мог бы и завернуть туда. Ведь капитан – добрый приятель Колума. Колум может уговорить его зайти в Чарльстон». Глаза Скарлетт заблестели. Она поднялась, умылась, прополоскала рот, чтобы уничтожить в нем вкус какой-то кислятины. Для разговора с Колумом было еще слишком рано, и она вернулась в постель – села в подушки и принялась строить планы.

Когда встала Кэтлин, она увидела, что Скарлетт спит, а на губах ее играет довольная улыбка. Не надо спешки – так решила Скарлетт. И с капитаном говорить тоже не надо. Лучше она познакомится сначала с бабушкой и своей ирландской родней. Ретт заставил ее в Саванне ждать своего приезда. Что ж, значит, и он может немного подождать, прежде чем узнает о ребенке. До родов еще много месяцев. Надо же ей развлечься до возвращения в Чарльстон. А там – она больше чем уверена – ей не разрешат и носа никуда высунуть. Леди в интересном положении полагается себя оберегать.

Нет уж – сначала она погостит в Ирландии. Другого случая у нее не будет. И плавание на «Брайане Бору» ей тоже доставит удовольствие. Раньше, с другими ее детьми, утренняя тошнота никогда не досаждала ей дольше недели. Значит, скоро она прекратится. Как и у Кэтлин, через день-два у нее все пройдет.

Плавание через Атлантику на «Брайане Бору» было для Скарлетт как бы продолжением саваннских субботних вечеров у О’Хара, и даже еще более веселым. Поначалу Скарлетт была в восторге.

Судно было до отказа заполнено пассажирами из Бостона и Нью-Йорка, но пассажиры эти казались Скарлетт вовсе не похожими на янки… Они были ирландцами и с гордостью несли это звание. Жизнь в них так и кипела, и в них Скарлетт обнаружила черту, так нравившуюся ей в семействе О’Хара, – жизненную энергию, побуждавшую пассажиров сполна отдаваться всем развлечениям, которые мог предоставить им «Брайан Бору». День был насыщен: турниры шашечников, азартные соревнования по набрасыванию колец на палубе, горячие споры и пари – например, относительно того, сколько миль пройдет судно за день. А по вечерам они пели вместе с музыкантами-профессионалами и увлеченно отплясывали все разновидности ирландского рила и венские вальсы.

Даже по окончании танцев развлечения продолжались. В дамском салоне всегда устраивался вист, и Скарлетт постоянно требовалась в качестве партнера. Если не считать чашечек жидкого чарльстонского кофе, ставки в игре здесь были выше, чем где бы то ни было, и каждая комбинация заставляла Скарлетт трепетать от азарта и возбуждения. Так же возбуждали ее и выигрыши.

Пассажиры «Брайана Бору» являлись живым подтверждением того, что Америка продолжала оставаться страной великих возможностей, – они не имели ничего против риска и охотно рисковали своим новообретенным богатством.

Колуму, в свою очередь, была на руку расточительность. В то время как дамы играли в карты, мужчины обычно собирались в корабельном баре за стаканчиком виски и сигарой. И там Колуму удавалось исторгнуть слезы сочувствия и гордости из глаз, как правило остававшихся сухими и зоркими. Он говорил о страданиях Ирландии под пятой английских поработителей, перечислял имена ирландских мучеников, отдавших жизнь во имя освобождения родной страны, и принимал щедрые пожертвования для Братства фениев.

Таким образом, плавание через Атлантический океан на «Брайане Бору» превращалось в прибыльное дело, и Колум совершал его не реже чем дважды в год, несмотря на то что роскошь салонов и кают-компаний и изобилие трапез, когда он вспоминал о нищете и нужде, царящих в Ирландии, угнетали его и заставляли тайно страдать.

К концу первой недели плавания Скарлетт тоже стала посматривать на своих товарищей по путешествию с неодобрением. Все они, и мужчины и женщины, – чтобы иметь возможность лучше продемонстрировать все богатство своего гардероба – переодевались по четыре раза на дню. Скарлетт не доводилось еще видеть такого количества драгоценностей. И она уверяла себя, что рада своей предусмотрительности, – она была права, оставив собственные драгоценности в сейфе саваннского банка: все равно они померкли бы рядом с теми, что надевались здесь каждый вечер к столу. Но на самом деле ни малейшей радости она не испытывала. Она привыкла жить с ощущением, что у нее всего больше, чем у прочих, – дом ее больше, слуг у нее больше, больше роскоши, больше всякой всячины, больше денег. Сейчас же видеть вокруг себя такое бросающееся в глаза изобилие ей было неприятно, это выбивало из колеи! В Саванне Кэтлин, Мэри-Кейт и Элен всегда выражали ей свою неприкрытую и откровенную зависть, и все семейство О’Хара своим восхищением питало ее потребность нравиться. Здесь же, на корабле, никто не испытывал к ней не только ни малейшей зависти, но и не выражал восхищения. И Скарлетт была недовольна этими людьми. Если ирландцы и в Ирландии таковы, то вряд ли ей понравится старая родина. А если она еще раз услышит «Зеленый наряд», она закричит.

– Вам просто не понравились американские нувориши, Скарлетт милая, – успокаивал ее Колум. – Сама вы настоящая леди, вот в чем все дело.

Слова эти были как раз тем, что ей требовалось услышать.

Да, после этой поездки ей надлежит превратиться в настоящую леди. Последний глоток свободы – и она вернется в Чарльстон, облачится в унылые и некрасивые платья, прикроется, как щитом, светскими манерами и уже на веки вечные превратится в настоящую леди!

По крайней мере, теперь, когда мисс Элеонора и все ее чарльстонские знакомые станут расписывать свои довоенные путешествия в Европу, она не будет чувствовать себя такой обделенной. А о том, что путешествие ей не понравилось, она им не скажет. Говорить такое леди не пристало. Скарлетт невольно вздохнула.

– Ах, Скарлетт милая, ну не так уж все плохо, – сказал Колум. – Приучайтесь не упускать из виду и хорошую сторону, которая всегда есть во всякой вещи. Вот вы, например, опустошаете их карманы за карточным столом.

Скарлетт рассмеялась. Колум прав. Ей очень везло в игре – нередко за вечер ей удавалось выиграть не меньше тридцати долларов. Скорей бы рассказать все это Ретту! Как он будет смеяться! Ведь и сам он, когда ходил на речных судах по Миссисипи, был заядлым картежником. Если уж думать о картах, то неплохо, что впереди еще целая неделя в море. Ей не придется тратить и пенни из денег Ретта.

Отношение Скарлетт к деньгам было сложной смесью скаредности и щедрости. Деньги столько лет служили ей мерой и залогом безопасности, что на каждого, кто покушался, в действительности или же лишь в ее воображении, даже на доллар из ее с таким трудом сколоченного состояния, она смотрела со злобой и подозрением. И в то же время обязанность заботиться о тетках и семействе Мелани Скарлетт принимала беспрекословно. Она заботилась о них даже тогда, когда не знала, как раздобыть средства, чтобы позаботиться о себе самой. Даже в случае какой-нибудь непредвиденной катастрофы, под угрозой голода она все равно будет заботиться о них. Она не задавалась вопросом почему – просто считала это само собой разумеющимся.

В отношении Скарлетт к деньгам Ретта также наблюдалась непоследовательность. В качестве жены Ретта она на широкую ногу, не считаясь с затратами, содержала дом на Персиковой улице, покупала себе туалеты и драгоценности. Но полмиллиона, что он дал ей, – это совершенно другое дело. Это неприкосновенно. Она собиралась вернуть ему эти деньги потом, когда они вновь станут настоящими мужем и женой. Он предложил ей деньги как плату за раздельное житье, с которым она не согласна, и потому не может принять эти деньги.

Ее беспокоило, что часть этих денег ей пришлось взять из банка, собираясь в дорогу. Все произошло столь скоропалительно, что она не успела получить из Атланты собственные деньги. Но она оставила в Саванне в банке вместе с остальной суммой свое долговое обязательство и твердо решила как можно экономнее тратить эти золотые монеты, вшитые вместо стальных пластин в ее корсет и заставлявшие ее сейчас держать очень прямо спину и втягивать живот. Вместо них гораздо лучше тратить те деньги, что она выигрывает в вист. А если счастье по-прежнему улыбнется ей, за оставшуюся неделю она сможет положить в свой кошелек новые сто пятьдесят долларов, и никак не меньше.

И все же она будет рада, когда путешествие это окончится. «Брайан Бору», даже когда паруса его полнятся ветром, слишком велик, чтобы ощутить то же радостное волнение, которое испытала она на яхте в Чарльстонской гавани. И, несмотря на все заверения поэтически настроенного Колума, ей не встретилось ни одного дельфина.

– Вот они, Скарлетт милая! – Обычно спокойный и мелодичный голос Колума был теперь громким и возбужденным, он схватил Скарлетт за руку и потянул ее к самому борту. – Наш почетный эскорт тут как тут. Значит, скоро мы увидим берег!

Над кораблем вились первые чайки. Скарлетт порывисто обняла Колума. И обняла его вторично, когда он указал ей на гладкие серебристые тени, мелькавшие в волнах неподалеку. Все-таки дельфины появились!

Позже она стояла между Колумом и Кэтлин и старалась удержать на голове шляпу, слетавшую под сильными порывами ветра. В гавань они входили на паровом двигателе. Скарлетт изумленно рассматривала скалистый остров по правому борту от корабля. Казалось невероятным, что мощному напору волн, непрестанно бившихся о берег и швырявших на него пену, могло что-то противостоять, даже этот каменистый обрыв. Глаз ее привык к бескрайним просторам невысоких холмов графства Клейтон. Головокружительно высокий голый утес казался ей зрелищем в высшей степени экзотическим.

– Попыток здесь поселиться, конечно, не было? – спросила она Колума.

– В Ирландии не пропадает ни один клочок земли, – отвечал он. – Но лишь очень выносливые могут назвать Инишмор своим родным домом.

– Инишмор, – повторила Скарлетт.

Красивое незнакомое слово звучало как музыка. Оно не было похоже ни на одно из известных ей названий.

Она умолкла, молчали и Колум с Кэтлин; каждый из них глядел на искрящуюся голубизну широкого залива Голуэй и думал о своем.

Глаза Колума были устремлены на родной ирландский берег, и сердце его полнилось любовью к этой земле и болью – болью от ее страданий. И в который раз, как он это делал ежедневно, он повторял про себя клятву разгромить угнетателей и вернуть родную землю ее народу. Об оружии, спрятанном в сундуках Скарлетт, он не беспокоился. Таможенников в Голуэе больше интересовали грузовые суда, а также пошлина, которая полагалась британскому правительству. На «Брайана Бору» они глядели с презрением и насмешкой. Таково было их всегдашнее отношение. Преуспевающие американские ирландцы давали им возможность испытать двойное чувство превосходства – над американцами и над ирландцами. Но и при этом, думал Колум, ему очень повезло, что удалось убедить Скарлетт поехать с ними. Нижние юбки Скарлетт – место более удачное для маскировки оружия, чем отрезы ситца и американские ботинки, которые составляли собственный его багаж. А когда она увидит, в какой бедности живут ее родные, она, может, и сама раскошелится. Многого Колум не ждал. Он был реалистом и с самого начала понял, на что Скарлетт способна, а на что – нет. Но нерассуждающий и инстинктивный эгоизм Скарлетт ничуть не отвратил от нее Колума. Он был священником и привык прощать людям их слабости – всем, кроме англичан. Даже и используя Скарлетт в собственных интересах, он все же искренне любил ее, как любил все семейство О’Хара.

Кэтлин крепко вцепилась в поручни. «Вот перепрыгнуть бы через них и броситься в воду, – думала она. – Я так рада, что мы приближаемся к Ирландии, и, уж конечно, перегнала бы корабль! Домой!.. Домой! Скорее домой!»

Скарлетт втянула в себя воздух, тихонько ахнув. На маленьком низком островке она углядела замок. Замок! Это не могло быть ничем другим – вот и зубцы наверху. Что из того, что теперь он полуразрушен! Все равно это настоящий, доподлинный замок, точно такой, как на картинках в детских книжках! Ей не терпелось узнать, какая она, эта Ирландия.

Когда в сопровождении Колума она спустилась по трапу, ей сразу стало ясно, что она попала в совершенно другой мир. Порт жил той же напряженной жизнью, что и в Саванне, – было шумно, людно, всюду сновали на бешеной скорости повозки и фургоны, грузчики взваливали на плечи, грузили и разгружали какие-то бочки, корзины, тюки. Но грузчики здесь были белые, и перекликались они на языке, который был ей совершенно непонятен.

– Это гэльский, древний язык ирландцев, – объяснил ей Колум, – но вы не беспокойтесь, Скарлетт милая, на гэльском в Ирландии теперь не говорят почти нигде, только здесь, на западе. Все разговаривают по-английски, так что хлопот вам не будет.

Но как бы опровергая его, с ним заговорил какой-то мужчина, и выговор у него был такой диковинный, что поначалу Скарлетт даже не поняла, что слышит английскую речь.

Когда она сказала об этом Колуму, он засмеялся.

– Да, вы правы, звучит это непривычно, – согласился он. – Но все же это английский. Английский, на каком разговаривают англичане, – они говорят в нос, словно язык душит их. А это был сержант армии ее величества.

Скарлетт хихикнула:

– А я-то была уверена, что это разносчик, торгующий пуговицами!

Короткий и узкий щеголеватый мундир сержанта был щедро разукрашен золотым шнуром, протянутым между двумя рядами ярко начищенных медных пуговиц. Форма эта показалась Скарлетт чем-то вроде маскарадного костюма.

Она просунула руку под локоть Колума.

– Я безумно рада, что приехала сюда, – сказала она.

Это было правдой. Все казалось ей таким необычным, новым. Неудивительно, что люди так любят путешествовать.

– Наши вещи доставят в гостиницу, – сказал Колум, вернувшись к скамье, на которой сидели Скарлетт и Кэтлин. – Я обо всем договорился. А утром мы отправляемся в Маллингар и домой.

– Хорошо бы мы отправились прямо сейчас, – с надеждой в голосе заметила Скарлетт. – Ведь еще совсем рано, полдень, не больше!

– Но поезд отошел в восемь, Скарлетт милая. Гостиница здесь хорошая, и кормят в ней вкусно.

– Я помню, – сказала Кэтлин. – Уж на этот-то раз я отведаю здешних потрясающих пирожных! – Кэтлин излучала счастье, в ней с трудом можно было распознать ту девушку, которую Скарлетт знала по Саванне. – На пути в Америку я была такая грустная, что не могла заставить себя съесть ни крошки. Ох, Скарлетт, вы даже не представляете себе, что значит для меня родная земля под ногами! Так и хочется броситься на колени и целовать ее, целовать!

– Поторопитесь, поторопитесь вы, двое, – сказал Колум. – Сегодня суббота, ярмарка, и нанять экипаж будет не так-то просто.

– Ярмарка! – эхом откликнулась Скарлетт.

Кэтлин захлопала в ладоши:

– Ярмарка в таком большом городе, как Голуэй! Ой, Колум, это должно быть грандиозно!

Это и вправду было грандиозно, захватывающе и сверх всякой меры необычно для Скарлетт. Лужайка перед фасадом «Железнодорожной гостиницы» кишела народом, бурлила праздничным многоцветьем красок. Когда возница выгрузил их на ступеньки крыльца, Скарлетт стала умолять Колума тут же, не осмотрев комнат и не пообедав, присоединиться к ярмарочной толпе. Ей вторила Кэтлин:

– Еды достаточно и на лотках, Колум, а потом, мне надо еще купить домой чулок для подарков девочкам. В Америке таких не сыщешь, не то их-то я купила бы в первую голову! Бриджид, помнится, сильно скучала по таким чулкам.

Колум широко улыбнулся:

– Да если и сама Кэтлин О’Хара малость соскучилась по ним, я тоже ни капли не удивлюсь. Так и быть. Комнатами займусь я. А ты присмотри за кузиной Скарлетт, чтобы она не потерялась. Деньги у тебя найдутся?

– Целая пригоршня! Джейми дал мне монетки.

– Но это американские деньги, Кэтлин. Здесь ими не платят.

Скарлетт испуганно ухватила Колума за плечо. О чем это он? Неужели ее деньги здесь не годятся?

– Не совсем так, Скарлетт милая. Но иметь английские деньги здесь гораздо удобнее. Я поменяю деньги для всех нас. Сколько бы вы хотели поменять?

– У меня есть деньги, выигранные в вист. В зеленых банкнотах.

Она выговорила это слово сердито и пренебрежительно. Всем известно, что банкноты не стоят сумм, на них изображенных. Ей надо было бы требовать от проигравших платить ей серебром или золотом. Открыв кошелек, она достала свернутую пачку ассигнаций – десятидолларовых, пятидолларовых и достоинством в один доллар.

– Поменяйте это, если сможете, – сказала она, вручая Колуму всю пачку.

Тот поднял брови:

– Так много? Я рад, что мне не пришлось сражаться с вами в карты, Скарлетт милая. Здесь, должно быть, долларов двести или около того?

– Двести сорок семь.

– Погляди только, Кэтлин, милочка! Может, и не доведется больше тебе видеть такую кучу денег сразу! Хочешь подержать в руке?

– О нет, я боюсь!

Не сводя широко раскрытых глаз со Скарлетт, Кэтлин попятилась и спрятала руки за спину.

«Смотрит на меня так, словно я и сама позеленела от этих зеленых банкнот!» – смущенно подумала Скарлетт. Но ведь двести долларов – это вовсе не такая уж большая сумма. Примерно столько стоили ей одни ее меха. Да и Джейми в своей лавке должен выручать не меньше двухсот долларов в месяц. Почему же так огорошена Кэтлин?

– Вот. – Колум протянул руку. – Вот вам по нескольку шиллингов для каждой. Можете купить кое-чего, пока я схожу в банк. А потом встретимся вон там, у пирожника, и перекусим.

Он указал на развевавшийся в центре лужайки желтый флаг, вокруг которого было большое оживление.

Скарлетт посмотрела в направлении его руки, и сердце у нее упало. По улице, проложенной между ступенями крыльца, на которых они стояли, и ярмарочной лужайкой, медленно двигалось стадо. Нет, она не сможет тут пройти!

– Я пройду сама и проведу вас, – сказала Кэтлин. – Вот мои доллары, Колум. Пойдемте, Скарлетт! Держите меня за руку.

Застенчивая девчушка, знакомая Скарлетт по Саванне, сейчас исчезла. Кэтлин была дома. Щеки ее разрумянились, глаза бодро блестели. А улыбка ее была такой же ясной, как солнышко у них над головой.

Скарлетт попыталась возразить и как-то увернуться, но Кэтлин и слышать ни о чем не желала. Она смело прошла между коровами, ведя за собой Скарлетт. В одно мгновение они очутились на зеленой траве лужайки. Скарлетт не успела ни завизжать от страха, проходя возле самых коров, ни рассердиться на Кэтлин. А попав на лужайку, она окунулась в такой пестрый и красочный водоворот, что тут же позабыла и страх свой, и гнев. Она любила рынки в Чарльстоне и в Саванне за их оживление, буйство красок, разнообразие выставленных товаров. Но с ярмаркой в Голуэе они не шли ни в какое сравнение.

Куда ни бросишь взгляд, везде кипит жизнь. Мужчины и женщины заключали сделки, покупали, продавали, спорили, смеялись, расхваливали товар, выискивали в нем изъян, вели торг – приценивались к овцам, курам, петухам, яйцам, коровам, свиньям, маслу, сметане, козам, ослам…

– Какая прелесть! – воскликнула Скарлетт, увидев корзинку с повизгивающими розовыми поросятами.

А вот еще маленькие мохнатые ослики с такими длинными, розоватыми по краям ушами. И дальше… дальше… На многих девушках и женщинах такая красивая одежда.

Когда Скарлетт увидела первый такой костюм, она подумала, что девушка эта нарядилась для маскарада, но затем ей попалась вторая так же одетая девушка, а потом еще и еще, пока Скарлетт не поняла, что в этих краях такая одежда – дело самое обычное. Что ж удивительного, что Кэтлин говорила о здешних чулках! Повсюду мелькали икры и лодыжки в яркую полоску – синюю и желтую, красную и белую, желтую и красную, белую и синюю. Голуэйские девицы были обуты в открытые туфли на низком ходу – не в ботинки, а именно в туфли, – а юбки у них были короткие – на четыре-шесть дюймов выше щиколоток. Но какие это были юбки! Широкие юбки солнце ярких, чистых расцветок, под стать чулкам, – красные или синие, зеленые или желтые. Блузки на них были темные, но тоже яркие, с длинными, на пуговичках, рукавами и накрахмаленными белыми жабо из льняного полотна.

– Я тоже хочу купить несколько пар таких чулок, Кэтлин! И какую-нибудь юбку! И блузку! И платок. Мне это просто необходимо! Они прелестны!

Кэтлин улыбалась, очень довольная:

– Значит, вам нравятся наши ирландские костюмы, Скарлетт! Как же я рада! Вы так изысканно одеваетесь, что я думала, вы посмеетесь над нашей одеждой.

– Я бы хотела носить такую одежду каждый день! Вы дома так и ходите? Вам повезло, неудивительно, что ты так рвалась обратно!

– Это праздничная одежда для ярмарки и чтобы парни заглядывались. Я покажу вам и одежду на каждый день. Идемте!

Кэтлин опять ухватила Скарлетт за руку и повела ее, лавируя в гуще народа с той же ловкостью и решительностью, как она это делала, проводя ее мимо коров. В центре лужайки стояли столы – доски на козлах, – где разложены были ворохи всяческой дамской галантереи. Глаза у Скарлетт расширились. Ей хотелось купить буквально все. Погляди только на эти чулки… А шали какие чудесные, мягкие, как снег… Силы небесные, вот это кружево так кружево! Моя портниха в Атланте продала бы душу дьяволу за такое кружево – плотное, узорчатое… А юбки! О господи, как пойдет ей этот красный цвет! И синий тоже очень хорош! Погоди-ка, а на соседнем столе – синяя юбка другого оттенка, темнее. Которая лучше? А здесь красный цвет светлее…

От такого изобилия у нее голова пошла кругом. Хотелось коснуться каждого изделия, перещупать все – шерсть такая мягкая, толстая, рука в перчатке так и утопает в этом красочном тепле. Быстро, порывисто она стянула с рук перчатки: так приятнее ощупывать мягкую ткань. Такой материи ей еще не доводилось касаться.

– А я-то жду вас возле пирогов и только слюнки сглатываю, – послышался голос Колума. Он положил руку ей на плечо. – Не беспокойтесь, но теперь уж давайте вернемся, Скарлетт милая. – Он приподнял шляпу и кивнул одетой в черное торговке за столами. – Пусть ваш прекрасный товар всегда освещает солнце, – сказал он. – Простите мою американскую родственницу. Она в таком восхищении, что совсем онемела. Сейчас мне надо ее накормить, а потом, если святой Бригитте будет угодно, речь вернется к ней, она опять придет к вам и объяснит, что ей надо!

Женщина широко улыбнулась Колуму, искоса бросила еще один любопытный взгляд на Скарлетт и сказала: «Спасибо, святой отец» – вслед Колуму, оттащившему наконец Скарлетт от столов с товаром.

– Кэтлин сказала мне, что вы в полном замешательстве, – обратился он к Скарлетт, коротко хохотнув. – Она несколько раз принималась тянуть вас за рукав, бедняжка такая, а вы даже и внимания на нее не обращали.

– Я о ней и позабыла совсем, – призналась Скарлетт. – В жизни не видала столько чудесных вещей сразу. Я решила купить здесь выходной наряд, но не знаю, смогу ли дотерпеть и дождаться случая надеть его. Скажите мне со всей откровенностью, Колум, как вы считаете, могу я здесь одеваться так, как ходят ирландские девушки?

– Я и не мыслю себе другого, Скарлетт милая.

– Вот и прекрасно! Какое чудесное путешествие, Колум! Как я рада, что приехала сюда!

– Все мы этому рады, дорогая кузина!

В английских деньгах она совершенно не разбиралась. Фунт был бумажным и весил меньше унции. А пенни было огромное и тяжелое, как серебряный доллар. В то же время монетка в два пенса была меньше одного пенни. Потом, здесь были еще полупенсы и еще какие-то шиллинги… Одним словом, запутаться можно. К тому же большого значения деньги эти не имели – все они были дармовые, выигранные в вист. Единственное, что имело значение, – это то, что юбка здесь стоила две монетки по шиллингу, а туфли – одну такую монетку. Чулки, те вообще стоили пенни. Скарлетт вручила свой мешочек с мелочью Кэтлин.

– Останови меня, прежде чем деньги кончатся, – сказала она и занялась покупками.

В гостиницу все трое пришли с тяжелой поклажей. Скарлетт накупила юбок из ткани различных цветов и плотности. Самые тонкие из этих юбок здесь употреблялись и в качестве нижних, как объяснила ей Кэтлин. Накупила Скарлетт и чулок для себя, для Кэтлин, для Бриджид, для всех родственниц, с которыми ей предстояло познакомиться. Среди ее покупок были и блузки, и многие ярды кружева – и широкого, и узкого, и в виде воротничков, и в виде жабо, – и изящные чепчики. Среди всего прочего была синяя накидка с капюшоном и еще одна – красная, потому что Скарлетт никак не могла решить, на какой из них остановить свой выбор, и еще черная, потому что Кэтлин сказала, что в будни здесь принято носить черное, и черная юбка, купленная по той же причине, последняя, правда, могла окрасить нижние юбки. Льняные жабо и нижние юбки были такого качества, о каком она раньше и понятия не имела; а вдобавок было куплено еще шесть дюжин льняных носовых платков. И ворохи шалей – столько, что она и счет им потеряла.

– Я прямо из сил выбилась, – простонала счастливая Скарлетт, тяжело опустившись на диван в гостиной их номера.

Кэтлин положила ей на колени мешочек с мелочью. Мешочек был все еще больше чем наполовину полон.

– Боже мой, – проговорила Скарлетт, – я, кажется, и впрямь влюблюсь в эту Ирландию!

Глава 48

Скарлетт была в восторге от ярких обновок. Она попыталась уговорить Кэтлин вместе с нею «вырядиться» и опять вернуться на ярмарку, однако девушка вежливо, но твердо отклонила такую идею.

– Обедать мы будем поздно, по английскому обычаю и как принято в этой гостинице, а потом, нам рано вставать. Впереди будет еще много ярмарок, у нас в городке что ни неделя, то ярмарка.

– Но ты же сама говорила, что в Голуэе они совсем другие, – насторожилась Скарлетт.

Кэтлин признала, что Трим не сравнить по величине с Голуэем, но возвращаться на ярмарку она тем не менее отказалась. Скарлетт неохотно смирилась с таким решением.

Ресторан «Железнодорожной гостиницы» славился прекрасной кухней и обслуживанием. Два ливрейных лакея усадили Кэтлин и Скарлетт за большой стол возле пышно задрапированного окна и встали у них за спиной, приготовившись угадывать их малейшее желание. Колум должен был удовольствоваться официантом во фраке. Семейство О’Хара заказало обед из шести блюд, и Скарлетт уже смаковала котлетку из знаменитого голуэйского лосося в тонком соусе, когда с лужайки до нее донеслись звуки музыки. Она отдернула от окна тяжелую, с бахромой, штору, вторую штору – из шелкового кружева и еще плотную кружевную занавеску.

– Я так и знала! – воскликнула она. – Ведь знала же, что нам необходимо туда вернуться! На лужайке танцы! Идем сию же минуту!

– Скарлетт милая, но мы ведь только начали обед, – возразил Колум.

– Че-пу-ха! На корабле мы только и делали, что объедались, зачем нам еще один нескончаемый обед? Я хочу нарядиться и отправиться на танцы!

Разубедить ее оказалось невозможно.

– Никак не могу понять тебя, Колум, – сказала Кэтлин.

Они вдвоем сидели на одной из поставленных на лужайке скамеек поближе к танцующим на случай, если Скарлетт попадет в какую-нибудь передрягу. В синей юбке, надетой поверх красной и желтой нижних юбок, она отплясывала рил так, словно для нее это было делом самым привычным.

– Чего же именно ты никак не можешь понять?

– Зачем вообще тогда было останавливаться в этой шикарной английской гостинице, словно мы какие-нибудь знатные особы королевской крови? А если уж остановились, как же не съесть такой потрясающий обед?! Больше такого случая не будет, я уж знаю. Почему же ты не сказал Скарлетт: «Нет, мы не пойдем на танцы», как я сказала?

Колум взял ее за руку:

– Дело вот в чем, сестренка. Скарлетт еще не готова воспринять правду об Ирландии и о том, какой жизнью здесь живут О’Хара. Пусть лучше она рядится в ирландское платье так, словно это веселый маскарад, а не плачет оттого, что ее шелковые шлейфы забрызгивает придорожная грязь. Она знакомится с ирландскими мужчинами, танцуя с ними рил, и они нравятся ей, несмотря на их грубые одежды и грязные руки. Ей все это кажется крайне увлекательным, хотя я предпочел бы отправиться поспать.

– Но завтра мы едем домой, ведь правда же?

Все нетерпение Кэтлин прозвучало в этом вопросе.

Колум сжал ее руку:

– Да, завтра мы поедем непременно, это я тебе обещаю. Поедем первым классом, но ты не должна удивляться этому. Кстати, я поселю Скарлетт у Молли и Роберта, но насчет этого ты тоже помалкивай.

Кэтлин плюнула:

– Вот что для меня Молли со своим Робертом. Но жить с ними будет Скарлетт, а не я, так что я молчу.

Колум нахмурился, но не оттого, что сказала сестра: очередной партнер Скарлетт сделал попытку ее обнять. Колум не мог знать того, что уже с пятнадцати лет Скарлетт не имела себе равных как в искусстве привлекать мужчин, так и в умении охлаждать их пыл. Колум быстро поднялся и направился к танцующим. Но прежде чем он успел подойти, Скарлетт уже избавилась от слишком настойчивого поклонника. Она подбежала к Колуму:

– Наконец-то вы собрались пригласить меня!

Она протянула к нему руки, и он взял их в свои:

– Я собрался увести вас отсюда. Всем нам давно пора отправляться спать.

Скарлетт вздохнула. Розовый бумажный фонарик над ее головой делал ее раскрасневшееся лицо еще румянее. По всей лужайке были развешены такие яркие фонарики – они свисали с ветвей высоких раскидистых деревьев. Пиликали скрипки, густая толпа танцующих смеялась и перекликалась, и за всем этим шумом Скарлетт не расслышала, что именно сказал Колум, но общий смысл его слов был ей ясен.

Она знала, что Колум прав, но ей очень не хотелось уходить. Никогда еще она не испытывала такого пьянящего чувства свободы, даже в День святого Патрика. Ее ирландский костюм не требовал корсета, и Кэтлин зашнуровала ее очень свободно – лишь чтобы корсет не свалился. Она могла танцевать и танцевать и не задыхаться. Ей казалось, будто ничто ее не сдерживает – ничто в каком угодно смысле.

Но Колум, несмотря даже на розовый свет фонарика, выглядел усталым. Скарлетт улыбнулась и кивнула. Еще будет немало случаев потанцевать. Она прогостит в Ирландии целых две недели и проведет здесь сотый день рождения ее бабки. Исконной Кэти-Скарлетт. Уж такого-то праздника она ни за что не упустит!

«Поезда здесь устроены куда разумнее наших, – подумала Скарлетт, увидев в вагоне открытые двери отдельных купе. – Как приятно ехать в отдельной маленькой комнатке, вместо того чтобы соседствовать с какими-то чужаками! Никто не шмыгает по проходу взад-вперед, входя и выходя из вагона, никто, проходя мимо тебя, невзначай не теряет равновесия, едва не плюхаясь к тебе на колени». Довольная, она улыбнулась Колуму и Кэтлин:

– Мне ужасно нравятся ваши ирландские поезда! И ужасно нравится все в Ирландии!

Она удобно уселась поглубже, ожидая, когда поезд отъедет от станции и можно будет начать обозревать окрестности. Должно быть, природа тут очень отличается от американской. Ирландия не разочаровала ее.

– Силы небесные, Колум, – воскликнула она по прошествии часа, – земля здесь просто нашпигована замками! Замок буквально на каждом холме, а в долинах их и того больше. Но почему они все разрушены? Почему в них не живут?

– Большинство из них очень стары, Скарлетт милая, – лет по четыреста, если не старше. Жители находят себе более удобные обиталища.

Она кивнула. Разумно. Должно быть, и вправду не очень-то удобно карабкаться вверх-вниз по лестницам в таких высоких башнях. И все же замки эти так романтичны. Она опять приникла к окну.

– О, – сказала она, – вот жалость! Мой осмотр замков окончен – начинается дождь!

– Он прекратится, – пообещал Колум.

И дождь действительно прекратился еще до следующей остановки.

– Баллинаслоу, – вслух прочла Скарлетт название станции. – Какие красивые названия у ваших городков! А как называется место, где живут О’Хара?

– Адамстаун, – ответил Колум и засмеялся, увидев выражение лица Скарлетт. – Да, конечно, название это не слишком ирландское. Моя бы воля, я бы переименовал его для вас, как переименовал бы для всех нас все наши названия, если б это было возможно. Но владелец – англичанин, и ему это будет не по нраву.

– Кто-то владеет целым городком?

– Это не городок. Просто англичане любят прихвастнуть[18]. Это даже и не деревня. Местечко это названо в честь сына того англичанина, который построил усадьбу, – в подарок Адаму, своему сыну. Усадьбу унаследовал сын, потом внук и так далее. Теперешний владелец в глаза ее не видел. Живет он большей частью в Лондоне. А распоряжается всем его управляющий.

В словах Колума прозвучала горечь. Скарлетт решила больше не расспрашивать его и удовольствовалась тем, что стала выискивать новые замки.

На самом подъезде к следующей станции, когда поезд уже начал замедлять ход, она увидела еще один замок – огромный и на этот раз ничуть не разрушенный. Наверняка он обитаем! Кто же в нем живет? Рыцарь? Принц?

– Ничуть не бывало, – ответил Колум. – Это казармы расквартированного здесь полка британской армии.

«Ох как же я опростоволосилась!» – подумала Скарлетт. Щеки Кэтлин пылали.

– Сейчас раздобуду нам чайку, – сказал Колум, когда поезд остановился.

Он опустил стекло и высунулся в окно. Кэтлин сидела потупившись. Скарлетт тоже поднялась и встала рядом с Колумом. Хорошо немного размяться.

– Сядьте, Скарлетт, – твердо приказал Колум.

Она села. Но все же она углядела кучки солдат в щеголеватых мундирах на платформе и как Колум отрицательно помотал головой, когда его спросили, нет ли у них в купе свободных мест. Не очень-то приветливо! Плечи Колума загораживали окно, и было не видно, что в купе у них целых три свободных места. Она запомнит это на случай новой поездки в ирландском поезде уже без Колума.

Как только поезд тронулся, он дал им по кружке чая и что-то неуклюже завернутое в тряпицу.

– Попробуйте ирландского лакомства, – сказал он, и лицо его вновь осветилось улыбкой. – Это называется бармбрэк!

В грубой льняной тряпице оказались большие ломти вкуснейшей пышной сдобы с вареньем. Скарлетт съела свой ломоть и ломоть Кэтлин и спросила, не сможет ли Колум купить еще на следующей станции.

– Выдержите еще полчасика на голодный желудок? Выйдем – и тогда поедим как следует.

Скарлетт с радостью согласилась. Новизна дорожных впечатлений начала тускнеть и нашпигованные замками окрестности – приедаться. Скарлетт хотелось, чтобы путешествие уже было позади.

Но название станции было вовсе не Адамстаун, а Маллингар. «Бедняжка, неужели я забыл вас предупредить», – сказал Колум. Поездом они проедут только часть пути. Потом пообедают – и опять в дорогу. Им останется лишь двадцать миль, и дома они будут засветло.

Двадцать миль! Это же расстояние от Атланты до Джонсборо! Такой путь займет целую вечность, а они уже и без того едут почти шесть часов! Скарлетт потребовалась вся ее выдержка, чтобы любезно улыбнуться, когда Колум представил ей своего друга Джима Дейли. К тому же Джим был вовсе не красивым. Зато красивой была его повозка. Колеса у нее были ярко-алыми, а бока синими, глянцевито блестящими, и их украшала щедро позолоченная надпись «ДЖ. ДЕЙЛИ». «Чем бы он ни занимался, – решила Скарлетт, – дела у него, видно, идут неплохо!»

Джим Дейли был владельцем бара и пивоварни. Хоть она и сама считалась хозяйкой салуна, Скарлетт не бывала в нем; и сейчас, войдя в большой, пропахший запахом хмеля пивной зал, она почувствовала приятное возбуждение, словно совершает нечто не совсем дозволенное. С любопытством посматривала она на длинную полированную дубовую стойку, но разглядеть все подробно не успела, потому что Дейли открыл другую дверь и сразу же провел ее в какой-то коридор. Семейству О’Хара предстоял обед с ним и его домашними в жилом помещении над баром.

Обед был хорошим, но он ничем не отличался от очередного обеда в Саванне. Не чувствовалось никакой необычности или чужеземности в бараньей ноге под мятным соусом и с картофельным пюре. Беседа за столом велась о саваннских О’Хара, обсуждались их дела и здоровье. Мать Джима Дейли, как выяснилось, тоже была из О’Хара. Скарлетт и позабыла совсем, что находится в Ирландии, и больше того – над пивной. Вдобавок никто из Дейли не интересовался ее мнением по тому или иному вопросу. Они были поглощены беседой друг с другом.

После обеда, однако, дела пошли веселее. Джим Дейли настоял на том, чтобы пройтись с ней под ручку и показать ей достопримечательности Маллингара. Колум и Кэтлин пошли за ними следом. Смотреть, как решила Скарлетт, там было почти что нечего – городок представлял собой настоящую дыру – всего одна улица и пяток-другой лавок и пивных, но размяться все равно хотелось. Главная площадь городка была вполовину, и даже с лишком, меньше голуэйской лужайки, и на ней ровным счетом ничего не происходило. К ним подошла молодая женщина, голова и плечи ее были покрыты черным платком, женщина тянула к ним руку ковшиком.

– Да благословит вас Господь, милостивый сэр и леди, – гнусавила она.

Джим опустил ей на ладонь несколько монеток, она повторила свое благословение, раз за разом приседая в реверансе. Скарлетт была в ужасе. Девица, ничуть не стесняясь, просит милостыню, наглость какая! Ее бы воля, она, уж конечно, не дала бы ей ни единой монетки – нет ни малейшей причины этой девушке не кормиться своим трудом: на вид она вполне крепкая.

Раздался взрыв смеха, и Скарлетт оглянулась, чтобы посмотреть, в чем дело. На площадь из переулка вышла компания солдат. Один из них теперь дразнил нищенку, вертя монетку у нее над головой так, чтобы та не могла до нее дотянуться. Как это грубо! Но чего другого может она и ожидать, если решилась выставить себя на посмешище, прося милостыню при всем честном народе, у всех на виду! Да еще у солдат. Всем известно, какие они неотесанные грубияны… Хотя Скарлетт вынуждена признать, что на солдат эта группка мало похожа. Скорее они смахивают на больших разряженных кукол какого-нибудь мальчишки – такая на них диковинная форма. Видимо, весь их воинский долг – это участие в парадах и праздничных шествиях. Благодарение богу, настоящих солдат, таких как янки, в Ирландии нет. Нет змей, и солдат тоже нет.

Солдат швырнул монетку в вонючую, с грязной пеной по краям лужу и опять засмеялся, смех этот подхватили и все его приятели. Обеими руками Скарлетт ухватила за руку Колума. Он вырвал руку и направился к нищенке и солдатам. О боже, что, если он начнет им читать христианские нравоучения! Колум засучил рукав, и она затаила дыхание. Как он похож на папу! Неужели он затеет драку?

Встав на колени прямо на каменные плиты, Колум выудил монетку из зловонной лужи. Скарлетт облегченно перевела дух – медленно, с присвистом, вздохнула. Ни минуты она не сомневалась в том, что Колум не ударил бы в грязь лицом перед любым из этих слюнтяев, но пятеро разом могли бы оказаться не по плечу даже и О’Хара. Чего уж так-то кипятиться из-за нищенки.

Колум встал и повернулся к солдатам спиной. Те, казалось, были смущены оборотом, который приняла их шутка. Когда Колум, взяв нищенку за руку, повел ее с площади, они направились в другую сторону и поспешили скрыться за углом.

«Что ж, хорошо, что хорошо кончается, – подумала Скарлетт, а кончилось все действительно хорошо, если не считать пятен на коленях панталон Колума. – Ну, наверное, ему есть во что переодеться, ведь все же он как-никак священник. Смешно, что я вспоминаю об этом лишь изредка. Если б Кэтлин не вытащила меня на рассвете из постели, я и думать бы забыла о мессе, к которой следовало пойти перед поездом!»

Осмотр городка был очень кратким. На Королевском канале не показалось ни единого судна, а увлеченные рассуждения Джима Дейли о преимуществах водного пути в Дублин перед сухопутным – по железной дороге – оставили Скарлетт совершенно равнодушной. Зачем ей сдался этот Дублин? Ей хочется поскорее в Адамстаун.

Желание это осуществилось быстро. Когда они вернулись, перед пивным баром Джима Дейли уже стоял потрепанный экипаж. Какой-то человек грузил на крышу их сундуки, в то время как прочий багаж уже был привязан к задку экипажа. Если сундук Скарлетт и стал теперь много легче, чем был на станции, когда Джим Дейли вместе с Колумом ставили его в повозку Дейли, об этом помалкивали. Когда все было надежно уложено, человек с засученными рукавами исчез в недрах пивной. Затем он вернулся в кучерской накидке с капюшоном и в цилиндре.

– Я тоже Джим, – коротко представился он. – Поехали.

Скарлетт встала на подножку, после чего заняла место в дальнем углу. Рядом с нею села Кэтлин, а Колум уселся напротив них.

– Господь да благословит ваш путь, – кричали Дейли.

Скарлетт и Кэтлин махали им в ответ платками из окошка. Колум расстегнул пальто и снял шляпу.

– Не знаю, как другие, а я собираюсь соснуть чуток, – сказал он. – Надеюсь, леди простят мне снятые ботинки.

Он снял ботинки и вытянул ноги в чулках, положив их на сиденье между Скарлетт и Кэтлин.

Обменявшись взглядами, женщины нагнулись, чтобы расшнуровать и свои ботинки. Через считаные минуты их обнаженные, без шляп, головы удобно опирались о стенки экипажа, а ноги были вытянуты слева и справа от сидевшего напротив Колума. «Ох, если б на мне еще был мой голуэйский наряд, я и горя бы не знала!» – думала Скарлетт. Одна из вложенных в корсет монеток, какую бы позу она ни принимала, все равно впивалась ей в тело. Но, невзирая на это, Скарлетт с быстротой и легкостью погрузилась в дремоту. Проснулась она оттого, что в окошко застучали капли дождя, но эти негромкие монотонные звуки вскоре опять начали нагонять на нее сон. Когда она проснулась в следующий раз, ярко светило солнце.

– Приехали? – спросила она, со сна не совсем понимая, что к чему.

– Нет, нам еще ехать и ехать, – отвечал Колум.

Скарлетт выглянула в оконце и захлопала в ладоши оттого, что предстало ее глазам:

– Ой, глядите, сколько цветов! Можно высунуться и сорвать! Откройте оконце, Колум, пожалуйста! Я соберу букет.

– Мы откроем оконце, когда остановимся. Колеса поднимают слишком много пыли.

– Но я хочу цветов!

– Это всего лишь живая изгородь, Скарлетт милая. Они будут так тянуться до самого дома.

– И с этой стороны тоже, видите? – сказала Кэтлин.

Это было действительно так. Со стороны Кэтлин на расстоянии вытянутой руки тоже рос какой-то необычный вьюнок с ярко-розовыми цветами. Какая изумительная дорога – меж двух стен, сплошь увитых цветами. Когда веки Колума смежились, Скарлетт тихонько опустила стекло.

Глава 49

– Скоро будет Ратарней, – сказал Колум, – а потом всего несколько миль, и мы в графстве Мит.

Кэтлин радостно вздохнула. Глаза Скарлетт заблестели. Графство Мит. Папа говорил об этом крае так, словно это какая-то райская земля, и теперь, кажется, понятно почему. Через открытое окошко она вдыхала благоуханный послеполуденный воздух, в котором смешивался нежный аромат розовых цветов, густой деревенский дух от прогретых солнцем трав на невидимых за густыми живыми изгородями лугах и острый травяной запах от самих этих изгородей. «Если б папа был здесь со мной, какое бы это было счастье. А сейчас мне надо радоваться вдвойне – за себя и за него». Она сделала глубокий вдох и уловила в воздухе еле заметную влажность.

– По-моему, собирается дождь, – сказала она.

– Он быстро кончится, – пообещал Колум, – а после дождя пахнуть все будет еще лучше.

Ратарней появился и исчез так быстро, что Скарлетт почти не успела толком ничего рассмотреть. Промелькнула живая изгородь, потом на этом месте возникла стена дома, и на Скарлетт, глядевшую из окна экипажа, из другого окна, точно такой же формы, глянуло чье-то лицо. Скарлетт еще не успела опомниться от этой неожиданности – незнакомые глаза, глядевшие неизвестно откуда, как экипаж уже прогрохотал мимо последних домиков, и опять потянулась живая изгородь. Лошади даже не замедлили бега.

Но вскоре они побежали не так резво. Дорога начала виться и петлять. Скарлетт высунулась из окошка, стараясь рассмотреть, что там впереди.

– Мы еще не в графстве Мит, Колум?

– Совсем немного осталось.

Они миновали крохотную хижину, двигаясь почти шагом, так что Скарлетт на этот раз смогла всю ее разглядеть. Она улыбнулась и помахала стоявшей в дверях маленькой рыжеволосой девочке. Дитя тоже улыбнулось ей в ответ. Передних молочных зубов у девочки не было, и это придавало ни с чем не сравнимую прелесть ее улыбке. Все в этой хижине показалось Скарлетт совершенно прелестным. Выстроена она была из камня и покрашена в чистейший белый цвет, а наличники небольших квадратных окошек были ярко-красными. Дверь тоже была красной и разделенной надвое, на верхнюю и нижнюю половину. Верхняя половина достигала середины двери и не загораживала Скарлетт ярко пылавший в полумраке очаг. Больше всего понравилась ей крыша – соломенная и фестончатая. Это было похоже на картинку в книге сказок. Скарлетт с улыбкой повернулась к Колуму:

– Если б волосы у этой крошки были белокурыми, то не хватало бы только трех медведей!

По выражению лица Колума она поняла, что он в замешательстве.

– Да я про Златовласку, недогадливый какой!

Колум недоуменно мотнул головой.

– Боже мой, Колум, это же волшебная сказка такая! Неужели в Ирландии нет волшебных сказок?

Кэтлин захихикала.

Колум широко улыбнулся.

– Скарлетт милая, – сказал он, – мне ровным счетом ничего не известно о волшебных сказках, а также о трех медведях, но если вас интересует всяческое волшебство и нечистая сила, то вы приехали туда, куда надо. Ирландия изобилует волшебством и всякой нечистью.

– Колум, я серьезно!

– Да и я серьезно. И лучше вам знать ее привычки, чтоб не попасть в беду. Правда, большинство этих сверхъестественных существ особого зла не делают – так, легкие неприятности, а есть среди них и такие, как крошка-сапожник, о встрече с ним можно только мечтать…

Экипаж внезапно остановился. Колум высунул голову из окна. Когда голова эта опять очутилась внутри, улыбка сошла с его лица. Перегнувшись через Скарлетт, он дернул за кожаный ремень, с помощью которого открывалось и закрывалось окно. Теперь окно резко закрылось.

– Сидите тихо и ни с кем не вступайте в разговор, – суровым полушепотом приказал он. – Присмотри, чтобы она вела себя тихо, Кэтлин.

Он сунул ноги в башмаки и торопливо зашнуровывался.

– Что случилось? – спросила Скарлетт.

– Тихо, – сказала Кэтлин.

Колум распахнул дверцу, сгреб рукой шляпу, вылез и закрыл за собой дверцу.

– Кэтлин!

– Тише. Это сейчас самое главное, Скарлетт. Ведите себя как можно тише.

Раздался какой-то гулкий и глухой стук, и кожаные стенки экипажа дрогнули. Не помогли даже закрытые окна. Скарлетт и Кэтлин услыхали громкие и резкие слова, которые выкрикивал мужской голос где-то впереди:

– Ты! Возница! Проезжай, проезжай! Это тебе не цирк, нечего глазеть! И ты, священник! Забирайся в свою коробчонку и кати отсюда!

Рука Кэтлин сомкнулась на запястье Скарлетт.

Экипаж качнулся на своих рессорах и медленно двинулся к противоположной стороне узкой дороги. Жесткие сучья и колючки цеплялись за толстые кожаные бока экипажа. Кэтлин, заслышав этот царапающий звук, отпрянула от окна и поближе придвинулась к Скарлетт. Опять раздался тот же глухой стук, и обе они вздрогнули. Рука Скарлетт крепче сжала руку Кэтлин. Что же это такое?

Экипаж мало-помалу подъехал к другой хижине, точь-в-точь такой же, как та, что показалась Скарлетт идеальным прибежищем для Златовласки. Стоя в широко распахнутой двери, какой-то солдат в черном, расшитом золотом мундире водружал на стол две маленькие трехногие табуретки. Слева от двери они увидели офицера в форме, верхом на норовистой гнедой лошади, а справа – Колума. Колум тихонько говорил что-то невысокой плачущей женщине. Черная шаль соскользнула у нее с головы, и растрепанные рыжие волосы в беспорядке падали на плечи и лицо. В руках она держала младенца. Скарлетт разглядела голубые глаза и рыжеватый пушок на круглой головке. Маленькая девчушка, как две капли воды похожая на счастливо улыбавшуюся девочку в дверях первой хижины, уткнулась в материнский передник и плакала. Обе – и мать и дочь – были босы. Посреди дороги группа солдат окружила огромную, сооруженную из трех бревен треногу. Четвертое бревно раскачивалось на веревках, прикрепленное к верху треноги.

– Давай, Пэдди! – крикнул офицер.

Экипаж со скрипом двинулся вперед, задевая живую изгородь. Скарлетт чувствовала, как дрожит Кэтлин. «Должно быть, происходит что-то ужасное. Бедная женщина, кажется, на грани обморока или безумия. Надеюсь, Колум сможет ей помочь».

Женщина вдруг упала на колени. О господи, она сейчас потеряет сознание и выронит ребенка! Скарлетт потянулась к дверной защелке, но Кэтлин перехватила ее руку.

– Пусти, Кэтлин, дай мне…

– Тихо! Ради всего святого, тихо!

Отчаянный шепот Кэтлин заставил Скарлетт замереть.

Что же это такое? Скарлетт глядела на эту сцену, не веря глазам своим. Мать, плача, схватила за руку Колума и осыпала ее поцелуями. Тот же осенял крестом ее склоненную голову. Потом он поднял женщину, помог ей встать, коснулся головы младенца, девочки, и, взяв мать за плечи, обеими руками повернул спиной к хижине.

Экипаж медленно двигался вперед, тупые тяжелые удары слышались уже сзади. Они отъехали от изгороди и держались теперь середины дороги.

– Кучер, стой! – крикнула Скарлетт, прежде чем Кэтлин успела ей помешать.

Они оставляли Колума, а этого Скарлетт уж никак не могла допустить.

– Не надо, Скарлетт, не надо! – молила ее Кэтлин, но Скарлетт распахнула дверцу экипажа еще на ходу.

Спрыгнув, она бросилась обратно по дороге, прямо туда, откуда слышались удары, не замечая, что ее модные юбки волочились по грязи.

То, что она увидела и услышала, заставило ее остановиться как вкопанную, издать крик потрясения и протеста. Раскачивавшееся бревно сокрушало стены хижины, вот оно ударилось в переднюю стену, и стена обрушилась, окна разлетелись вдребезги, рассыпая дождем сотни блестящих стеклянных осколков. Красные наличники валялись теперь в пыли, в куче белого камня, а двойная, крашенная красной краской дверь сомкнула обе свои половинки уже на земле. Шум стоял оглушительный – скрежет, грохот, стоны и крики, словно вопил живой человек.

Минутная тишина, а затем новый удар – потрескивание, превратившееся в рев, – и густой удушливый дым. Скарлетт увидела факелы в руках троих солдат и как жадно пламя охватило соломенную кровлю. Ей вспомнилась армия Шермана, обгорелые стены и торчащие голые трубы Двенадцати Дубов, Данморской Пристани, и она застонала от боли и ужаса. Где же Колум? О боже милостивый, что с ним случилось?

Облаченная в темное фигура Колума торопливо двинулась ей навстречу, выступив из темных клубов дыма на дороге.

– Уходите! – крикнул он Скарлетт. – Назад, лезьте обратно!

И прежде чем она смогла преодолеть оцепенение ужаса, Колум уже был возле нее и сжимал ее руку.

– Идите обратно, Скарлетт милая, не задерживайтесь, – сказал он сдержанно, но настойчиво. – Нам пора домой.

Экипаж припустил по извилистой дороге со всей прытью, на какую были способны лошади. Скарлетт трясло и швыряло из стороны в сторону – то к закрытому окошку, то к Кэтлин, но она даже внимания на это не обращала. Она еще не оправилась от дрожи, в которую повергла ее эта странная и страшная сцена. Лишь когда экипаж сбавил ход и возобновил свое мерное поскрипывание, сердце у нее перестало колотиться и она смогла перевести дух.

– Что там такое было? – спросила она.

Собственный голос показался ей чужим.

– Бедняжку выселяли, – резко ответила Кэтлин, – а Колум утешал ее. Вам не надо было лезть туда, Скарлетт. Нам всем из-за этого могло очень худо прийтись.

– Полегче, Кэтлин, нечего ругаться, – сказал Колум. – Откуда Скарлетт все это знать, если она из Америки!

Скарлетт хотела возразить, что знавала вещи и страшнее, много страшнее. Но важнее ей было разобраться. И вместо пререканий она спросила:

– А за что ее выселяли?

– У них не было денег заплатить аренду, – объяснил Колум. – А еще хуже то, что муж ее пытался помешать выселению, когда военные пришли в первый раз. Он ударил солдата, и его забрали в тюрьму, оставив ее одну с малыми детьми и вдобавок в страхе за мужа.

– Это печально. Она выглядела такой несчастной. Что ей теперь делать, Колум?

– Не так далеко отсюда по дороге стоит хижина ее сестры. Я велел ей отправляться туда.

Слова его немного разрядили напряжение. Конечно, произошло несчастье. Бедная женщина ужасно растеряна. Но все образуется. Сестра ее, видимо, живет в той самой хижине Златовласки, а это недалеко. И, строго говоря, платить аренду действительно необходимо. Да она бы, не задумываясь, передала салун в другие руки, попытайся только ее арендатор не уплатить вовремя! Что же касается того, что муж ударил солдата, это и вовсе непростительно. Ведь знал же он, что угодит за это в тюрьму. Должен был подумать о жене, прежде чем идти на такую глупость.

– Но зачем они рушили дом?

– Чтобы арендаторы уже не смогли вернуться в него.

– Какая ерунда! – вырвалось у Скарлетт. – Почему же не сдать его другому арендатору?

Колум посмотрел на нее усталым взглядом:

– Не хочет он вообще его сдавать. Вместе с домом идет и клочок земли, а владелец, что называется, «улучшает» свое имение. Он превратит все земли в выпас, а раздобревшую скотину отправит на продажу. Потому-то он так и вздул арендную плату, что заплатить ее нет возможности. Фермеры-земледельцы ему здесь больше не нужны. Муж этой женщины знал, к чему все клонится, все они это понимали с самого начала. Не один месяц они провели в ожидании, пока однажды у них не осталось ничего, за что можно было бы выручить деньги и уплатить аренду. Вот эти месяцы ожидания и привели главу семьи в такое состояние, что он попытался защищать свою правду, набросившись на обидчиков с кулаками. Жену же его в отчаяние привело поражение супруга. Несчастная схватила на руки младенца и своим хрупким телом хотела загородить дом мужа от сокрушительного тарана. Дом был его единственным достоянием и помогал ему чувствовать себя мужчиной.

Скарлетт не нашлась что сказать. Ей и в голову не могло прийти, что на свете происходят подобные ужасы. Какая низость! Янки, конечно, были хуже, но тогда шла война! И никто не разрушал домов во имя того, чтобы каким-то коровам было вольготнее пастись. Бедная женщина! А ведь на ее месте могла быть Морин с маленьким Джеки на руках.

– Вы уверены, что она пойдет к сестре?

– Согласилась пойти, а такие, как она, обычно не лгут священнику.

– И там ей будет хорошо, верно?

Колум улыбнулся:

– Не волнуйтесь, Скарлетт милая. Там будет все в порядке.

– Пока и ту ферму не улучшат!

Голос Кэтлин был хриплым. Брызнул дождь, вскоре он уже ручейками лился по стеклу. Сквозь дыру над головой Кэтлин, там, где за крышу цеплялась живая изгородь, вода заливала внутренность экипажа.

– Дашь мне свой большой носовой платок, Колум, заткнуть дыру? – засмеялась Кэтлин. – Или хватит твоей молитвы, чтобы опять на небе засияло солнце?

Как может она так веселиться после всего, что было, да еще когда в громадную дыру хлещет дождь! И подумать только – Колум тоже хохочет с ней вместе.

Экипаж теперь шел быстро, гораздо быстрее прежнего. Возница, видно, совсем ополоумел. Гнать так, когда зрение застилает стена дождя, а дорога узкая и вьется не переставая! Если так ехать, в крыше будет, наверное, уж не одна, а тысяча дырок.

– Видите, как припустили ладные лошадки Джима Дейли, Скарлетт милая. Воображают, что это бега. Но я-то знаю, что бега вроде этих бывают лишь в графстве Мит. Значит, мы приближаемся к дому. Лучше я заранее расскажу вам, каков наш «маленький народец», – вдруг вам попадется какой-нибудь гном, а вы и знать не будете, с кем ведете беседу.

Неожиданно сквозь мокрое от дождя окно внутрь экипажа проникли косые лучи закатного солнца, расцветившие маленькими радугами капли дождя на стекле. «Странно и неестественно – то дождь, а то, в следующую же минуту, солнце, минута прошла – и опять дождь!» – думала Скарлетт. Отвернувшись от радужных капель, она приготовилась слушать Колума.

– В праздничном шествии, которое вы наблюдали в Саванне, вы видели пародию на гномов, – начал Колум, – и скажу вам, большая удача для всех, кто при сем присутствовал, что в Америке гномы не водятся, потому что гнев их был бы ужасен, а для мести они позвали бы всю свою родню. Ну а в Ирландии, где к ним относятся с должным почтением, они не трогают никого, кто их не трогает. Найдя где-нибудь укромный уголок, они занимаются там своим сапожным делом. Не компаниями, заметьте, а в одиночку, потому что гномы любят уединение – один живет в одном месте, другой – в другом, и так, если верить тому, что про них рассказывают, они заселяют всю землю: под каждым камнем и возле каждого ручья в деревне можно встретить гнома. Вы узнаете о его присутствии по тихонькому тук-тук-тук молоточка, когда он подбивает то каблучок, то подметку своего башмака. Вот тогда, если подползти к нему бесшумно, как гусеница, можно застать его врасплох. Некоторые говорят, что его надо крепко схватить за руку или за щиколотку, но большинство считает, что достаточно бывает не сводить с него взгляда. Он будет просить отпустить его, но вы должны быть неумолимы. Он пообещает выполнить ваше самое заветное желание, но гномы – известные лгуны, и не надо ему верить. Он станет грозить вам большой бедой, но сделать вам ничего не может, и вы должны презреть такое бессовестное хвастовство. В конце концов он будет вынужден купить себе свободу, отдав вам сокровище, которое он хранит неподалеку. Сокровище это тоже необычно. Горшочек с золотом, который неискушенному глазу может показаться совсем небольшим, но в горшочке этом есть великая хитрость, на которую способны только гномы, – горшочек этот бездонный, вы будете из него черпать и черпать золото, а он будет вновь наполняться, и так до скончания дней. И такое сокровище он даст вам, лишь бы получить свободу, потому что присутствия другого существа он не выносит. Он хочет быть один, чего бы это ни стоило, – уж такова его натура. Но ужасная хитрость – это тоже его натура, и ему почти всегда удается перехитрить поймавшего его человека, отвлекая его внимание. Если рука, которой вы сжимаете его, ослабеет или если всего на мгновение вы отведете взгляд, он тут же исчезнет, и единственное, что у вас останется, – это возможность рассказывать о таком необычном приключении.

– Но, по-моему, вовсе не трудно держать его, не отпуская, или не сводить с него взгляда, если впереди маячит такое сокровище! – сказала Скарлетт. – Мне такие истории кажутся бессмысленными.

Колум засмеялся:

– Вот таких практичных и деловых, как вы, Скарлетт милая, маленький народец и обожает обманывать. С вами они могут вытворять что угодно, потому что вы никогда не признаете, что причиной всему – они. Идя по тропинке и заслышав стук крохотного молоточка, вы никогда не остановитесь и не посмотрите, в чем дело.

– Остановлюсь, если поверю всей этой чуши!

– Так в этом-то все дело! Вы не верите и, значит, не остановитесь.

– Че-пу-ха, Колум! Я понимаю, чем вы занимаетесь! Вы хотите меня обвинить в том, что до сих пор нам не попалось ничего необычного!

Она начинала закипать. Все эти загадки и словесные увертки слишком хитроумны и ей ни к чему.

Она не замечала, что Колум нарочно отвлекает ее, заставляя забыть картину выселения.

– А ты не рассказал еще Скарлетт о Молли, Колум? – спросила Кэтлин. – Я бы считала, что она имеет право быть предупрежденной заранее.

Скарлетт тотчас забыла про гномов. Она была всегда не прочь посплетничать и получала от этого удовольствие.

– Кто же эта Молли?

– Это будет первая из адамстаунских О’Хара, с которой вы познакомитесь, – пояснил Колум. – Сестра моя и Кэтлин.

– Сводная, – поправила его Кэтлин. – По мне, такой и сводной вполне достаточно.

– Расскажите-ка, – подначивала Скарлетт.

Рассказ оказался таким долгим, что к финалу его они уже были почти дома, но для Скарлетт время и мили пути бежали незаметно. Ведь слушала-то она историю собственной своей семьи.

Она узнала, что Колум и Кэтлин были тоже сводными братом и сестрой. Патрик, их отец, один из старших братьев Джералда О’Хара, был женат трижды. Среди детей от первого брака были впоследствии поселившиеся в Саванне Джейми и Молли, по словам Колума, красавица.

– Возможно, в молодости, – уточнила Кэтлин.

После смерти своей первой жены Патрик женился вторично – на матери Колума, а когда она умерла, взял в жены мать Кэтлин, которая родила и Стивена.

«А, того молчуна», – мысленно отметила Скарлетт.

В Адамстауне ей предстояло познакомиться с десятью кузенами и кузинами, некоторые из них уже имели не только детей, но и внуков. Патрик, да упокоит Господь душу его с миром, уже пятнадцать лет как опочил, а умер он одиннадцатого ноября.

Вдобавок жив еще ее дядя Дэниел с детьми и внуками. Из последних в Саванну перебрались Мэтт и Джералд, но шестеро остались в Ирландии.

– Никогда мне в этом не разобраться! – опасливо заметила Скарлетт. Она все еще путалась в детях саваннской ветви О’Хара.

– Колум легко вам все объяснит, – сказала Кэтлин. – В доме у Молли других О’Хара, кроме нее самой, нет, а она о своей родне и думать забыла.

Колум, вперемежку с язвительными замечаниями Кэтлин, разъяснил Скарлетт все, что касалось Молли. Молли вышла замуж за Роберта Донахью, «большого человека», если иметь в виду, что он был владельцем преуспевающей и крупной фермы. Таких в Ирландии называют «крепкий хозяин». Молли поначалу работала у Донахью кухаркой. Когда же у того умерла жена, то после приличествующего траура второй его женой, а четверым детям его – мачехой стала Молли. Общих детей у них родилось пятеро, старший – самый большой и красивый, даром что родился почти на три месяца раньше срока; но сейчас все дети выросли и обзавелись собственными домами и семьями.

– Молли свою родню по линии О’Хара не жалует, – спокойно заметил Колум, а Кэтлин, услышав это, фыркнула, – но, может быть, это оттого, что муж ее был хозяином О’Хара. Имея собственную ферму, Роберт Донахью еще и арендовал порядочный кусок земли, а ферму поменьше он сдал семейству О’Хара.

Колум перешел теперь на детей и внуков Роберта, но усваивать что-то под градом этих имен и деталей, которые Скарлетт считала побочными и касающимися уже «отпрысков», ей показалось излишним. Она слушала невнимательно до тех пор, пока он не заговорил о ее бабке:

– Старая Кэти-Скарлетт все еще живет в том самом доме, что выстроил ей муж в тысяча семьсот восемьдесят девятом году. Ничто так и не может заставить ее переехать. Наш с Кэтлин отец, когда в восемьсот пятнадцатом году он в первый раз женился, поначалу привел жену в переполненный дом. Потом, когда пошли дети, он выстроил рядом шикарное жилище, с теплой лежанкой у огня специально для матери, когда она состарится. Но старуха и слышать не захотела о том, чтобы сдвинуться с места. Так что с бабкой теперь живет Шон, а девочки возраста Кэтлин их обслуживают.

– Когда уж деваться некуда, – добавила Кэтлин. – Бабушке бы ничего особенного и не надо было делать – так, махнуть раз-другой щеткой да пыль вытереть, но у Шона прямо талант какой-то заносить грязь на чистый пол. А сколько для него одежды чинить приходится! Он изнашивает рубашку, едва к ней пуговицы пришивают! Шон – это брат Молли, а нам он сводный. Никчемный человек, не лучше Тимоти, хотя старше того лет на двадцать, если не больше.

Голова у Скарлетт шла кругом. Она не осмеливалась спросить, кто такой Тимоти, опасаясь вызвать этим новый град имен и названий.

Но на это, так или иначе, времени уже не было. Колум открыл оконце и крикнул вознице:

– Придержи лошадей, Джим, пожалуйста, я выпрыгну и влезу к тебе на козлы. Сейчас поворот, и мне придется показывать тебе дорогу.

Кэтлин схватила его за рукав:

– Ох, Колум, милый, позволь и мне вылезти и пройти до дому пешком. Очень уж не терпится! Скарлетт не будет против того, чтоб доехать до Молли одна, ведь правда, Скарлетт?

И она с такой мольбой и надеждой улыбнулась Скарлетт, что та, конечно, согласилась бы даже и в том случае, если бы не желала и сама остаться на несколько минут одна.

Не может она допустить, чтобы в дом той, которую родня считает красавицей – пусть и поблекшей, она ступила, не стерев послюнявленным платком пыль с лица и с башмаков. Теперь побрызгаться туалетной водой из хранящегося в сумке серебряного флакона, немного попудриться и самую капельку румян на щеки.

Глава 50

Тропинка к дому Молли разделяла надвое небольшой яблоневый сад; на темно-синем сумеречном фоне нежные лепестки цветущих яблонь казались розовато-сиреневыми. Острые углы квадратного фасада скрашивали длинные грядки с примулами. Все было крайне опрятно. И внутри домика – также. Жесткая, набитая конским волосом мебель в гостиной была облачена в чехлы, а все столы покрыты накрахмаленными белыми скатертями с кружевными оборками, из камина была тщательно вычищена зола, а медная решетка сияла.

Одежда самой Молли, как и ее манеры, была безукоризненна. Темно-красное платье украшали ряды серебряных, ярко блестевших пуговичек; темные локоны тоже блестели, аккуратно уложенные пониже края изящного белого чепчика затейливой работы с кружевными лентами. Она подставила свою правую, а затем левую щеку Колуму для поцелуя и рассыпалась в «тысяче приветствий» еще одной О’Хара, когда ей представили Скарлетт.

«А ведь она даже и не ждала меня», – подумала Скарлетт. Молли ей понравилась, несмотря на ее бесспорную красоту. Такой чудной бархатистой кожи, как у нее, Скарлетт не приходилось еще видеть, под ясными голубыми глазами Молли она не заметила ни теней, ни мешков. Даже морщинок возле глаз у Молли не было, как и вообще морщин, если не считать тех, что идут от носа к углам рта, но такие морщины, как мгновенно заключила Скарлетт, бывают и у совсем юных девушек. Колум, должно быть, ошибся – Молли никак не может быть пятьдесят лет.

– Я очень рада познакомиться с вами, Молли, и благодарна, что буду жить в столь прелестном доме, так, что невозможно выразить словами! – вырвалось у Скарлетт.

Дом, конечно, не представлял собой ничего особенного. Чистый, видно, недавно покрашенный, но гостиная не больше самой крохотной из спален дома на Персиковой улице.

– Бог мой, Колум, как же вы могли уйти и оставить меня совершенно одну? – жаловалась Скарлетт на следующий день. – Скучнее человека, чем этот ужасный Роберт, мир не видел! Только и умеет, что рассказывать о своих коровах – вы подумайте! – о том, сколько молока дает каждая! Я уж решила, что и сама превращусь в корову и замычу, прямо не выходя из-за стола, еще до того, как кончится этот обед. Обед, как они все подчеркивали, повторив это раз шестьдесят, обед, не ужин! Подумаешь, какая разница!

– В Ирландии по вечерам обедают лишь англичане, ирландцы же – те ужинают.

– Но они же не англичане!

– Тянутся за англичанами. Роберта иной раз угощает стаканом виски графский управляющий, когда он вносит ему арендную плату.

– Колум! Вы шутите!

– Подтруниваю над ним, Скарлетт милая, но не шучу. Не думайте обо всем этом, важно лишь, удобная у вас здесь постель или нет?

– Наверное, удобная. Но, мне кажется, я заснула бы и на булыжниках, такая я была усталая. Должна признаться, что пешая прогулка ужасно приятна. Мы вчера столько часов провели в экипаже! А до бабушки далеко?

– С четверть мили по этой стежке.

– Стежка… Какие приятные слова вы употребляете! Мы бы такую дорожку назвали проселочной. И никаких живых изгородей вдоль нее тоже не было бы. Думаю, я попробую заменить ими в Таре некоторые заборы. Сколько времени надо, чтобы живые изгороди так разрослись?

– Это зависит от того, что вы высаживаете в качестве основы. Какие кустарники популярны в графстве Клейтон? Или, может быть, у вас есть низкорослые деревца, которые можно подрезать?

«Для священника Колум удивительно хорошо разбирается в агрономической науке», – подумала Скарлетт, когда тот посвящал ее в искусство разведения живых изгородей. Но по части расстояний он был, видимо, слабее, так как узкая дорожка все вилась и вилась, куда дольше чем на четверть мили.

Внезапно они вышли на открытую лужайку. Перед ними стояла крытая соломой хижина, с белыми стенами и синими наличниками на небольших окнах – яркими и свежевыкрашенными. Из низкой трубы в голубое небо устремлялась тонкая бледная полоска дыма, а на синем подоконнике открытого окна спала пятнистая кошка.

– Прелесть какая, Колум! Почему здесь белые домики такие чистые? Из-за дождей?

Дождь припускал, и очень сильный, трижды за ночь, и это лишь то, что успела подсчитать Скарлетт, прежде чем уснула. Грязь на дорожке наводила на мысль, что дождило и чаще.

– Сырой климат, конечно, тоже этому способствует, – с улыбкой признал Колум. Он рад был, что Скарлетт не жаловалась на то, что забрызгала подол юбки и испачкала башмаки. – Но главная причина в том, что приехали вы в хорошее время. Мы подновляем постройки два раза в год неукоснительно – на Рождество и Пасху – всюду: и снаружи и внутри, белим, покрываем свежей краской. Давайте узнаем, не вздремнула ли бабушка.

– Я волнуюсь, – призналась Скарлетт.

Но не сказала почему. А волновалась она потому, что не знала, как будет выглядеть женщина, которой почти сто лет. Что, если собственная ее бабушка вызовет у нее отвращение? Как ей тогда себя вести?

– Мы ненадолго, – сказал Колум, словно прочитав ее мысли. – Кэтлин ждет нас к чаю.

Вслед за ним Скарлетт обошла хижину и приблизилась к фасаду. Верхняя часть синей двери была открыта, но внутри было темно. И странно пахло – запах был какой-то земляной, кисловатый. Она поморщила нос. Может быть, так пахнут старики?

– Вы нюхаете горящий в камине торф, Скарлетт милая? Вот это и можно назвать самым что ни на есть ирландским запахом! Молли топит углем – еще одна из ее англоманских претензий. Запах горящего торфа говорит нам о доме. Морин говорила мне, что по ночам ей чудится этот запах и она просыпается в невыносимой тоске. Надо будет прихватить для нее несколько брикетиков, когда будем возвращаться в Саванну.

Скарлетт с любопытством вдохнула в себя воздух. Какой странный запах, словно дымок, но не совсем. Через низкую дверь она проследовала за Колумом в хижину и моргала, приноравливая зрение к царившему внутри полумраку.

– Это ты наконец-то, Колум О’Хара. Интересно мне знать, не Молли ли ты с собой ведешь, в то время как Брайди обещала мне подарок – дочку моего Джералда?

Голос у бабушки был тонкий и визгливый, но не надтреснутый и вовсе не слабый. Скарлетт почувствовала облегчение, и ее охватило как бы ощущение совершившегося чуда. Вот она перед нею – папина мать, о которой он так часто рассказывал.

Вынырнув из-за плеча Колума, она встала на колени перед сидящей у камина в резном кресле старушкой:

– Я дочка Джералда, бабушка. Он назвал меня в вашу честь, Кэти-Скарлетт.

Старшая Кэти-Скарлетт была маленькой и смуглой, с кожей, потемневшей за почти сто лет жизни на вольном воздухе от солнца и дождей. Личико ее было круглым, как яблочко, и сморщенным, как яблочко, которое хранили слишком долго. Но выцветшие голубые глаза сохранили ясность и остроту. Плечи и грудь ее укрывал толстый шерстяной платок с бахромой, свисавшей до самых колен. На белых волосах был красный вязаный чепчик.

– Дай мне взглянуть на тебя, детка, – сказала она. Ее исхудалые пальцы подняли подбородок Скарлетт. – Клянусь всеми святыми, он сказал чистую правду: глаза у тебя зеленые, как у кошки. – Она проворно перекрестилась. – А я-то решила, что Джералд был под мухой, когда написал мне в письме такую небывальщину. Скажи-ка мне, молодая Кэти-Скарлетт, твоя матушка, часом, не ведьмой была?

Скарлетт засмеялась:

– Больше она была сродни ангелам небесным, бабушка.

– Правда? И вышла за моего Джералда? Вот чудо-то! А может, в святую ее превратила жизнь с ним, полная горестей? Скажи мне, он до самого конца своих дней оставался все таким же буйным и строптивым, да упокоит Господь его душу с миром?

– Боюсь, что да, бабушка.

Пальцы старухи словно оттолкнули ее.

– Боишься? А я этому только рада! Я молила Господа, чтобы Америка не погубила душу моего Джералда. Поставь за меня благодарственную свечку в церкви, Колум.

– Хорошо, поставлю.

Глаза старухи опять вперились в Скарлетт.

– Ты не хотела сказать ничего дурного, Кэти-Скарлетт, и я прощаю тебя. – Она неожиданно улыбнулась: сперва одними глазами, потом сморщенные губы растянулись в улыбке, удивительной и трогательно-нежной. На розовых, как цветочные лепестки, деснах не было ни единого зуба. – А вторую благодарственную свечу я прикажу поставить за то, что Господь дал мне увидеть тебя собственными моими глазами, прежде чем мне отойти в мир иной.

Глаза Скарлетт наполнились слезами.

– Спасибо, бабушка!

– Не за что, не за что, – проговорила старая Кэти-Скарлетт. – Уведи ее, Колум; мне пора немного отдохнуть.

Она прикрыла веки, и подбородок ее упал, утонув в теплых складках платка на груди.

Колум тронул Скарлетт за плечо:

– Пойдем.

Кэтлин выбежала из красной открытой двери во двор, распугав кур, и те с жалобным кудахтаньем бросились от нее врассыпную.

– Добро пожаловать в дом, Скарлетт! – радостно воскликнула Кэтлин. – Горячий чаек, а к нему свежий бармбрэк, который вам так пришелся по вкусу!

И вновь Скарлетт поразилась произошедшей в Кэтлин перемене. Девушка выглядела такой счастливой. И полной сил. На ней был наряд, который Скарлетт все еще казался чуточку театральным, – коричневая, по щиколотку, юбка поверх синих и желтых нижних юбок. Юбка с одного бока была подобрана и подоткнута за пояс домотканого фартука, и яркие нижние юбки были на виду. Ни одно платье не казалось Скарлетт столь прелестным. Но почему же, удивилась она, ноги Кэтлин босые, тогда как полосатые чулки как нельзя лучше дополнили бы этот наряд?

Перед тем она было решила просить Кэтлин переехать к Молли и пожить с ней. Хоть Кэтлин и не скрывает своей неприязни к сводной сестре, пусть уж помучается дней десять, ведь Скарлетт так нуждается в ее помощи. У Молли была служанка, исполнявшая заодно и обязанности горничной, но та была совершенной неумехой по части причесок. Однако эта новая Кэтлин, счастливая оттого, что очутилась наконец дома, и уверенная в себе, уж конечно, не побежит со всех ног выполнять ее распоряжения, Скарлетт знала это наверняка. Бессмысленно даже заводить разговор о переезде – придется ей потерпеть: носить кривой шиньон или забирать волосы в сетку. Украдкой вздохнув, Скарлетт вошла в дом.

Он был крошечным. Больше чем бабушкина хижина, но совершенно недостаточным для семьи. Где же все они спят? Дверь с улицы вела прямо на кухню – помещение было раза в два больше, чем кухня у бабушки, но вполовину меньше спальни Скарлетт в Атланте. Самым примечательным в этой кухне был большой каменный очаг, располагавшийся по центру правой стены. Слева от него наверх вела крутая лесенка, справа была дверь в другую комнату.

– Садитесь поближе к огню, – посоветовала Кэтлин.

Торф горел прямо на каменном полу очага. Тем же выщербленным камнем были выложены и очаг снаружи, и пол в кухне. Камень был белесым и лоснился – столько его скребли и терли. А в воздухе к едкому запаху горящего торфа примешивался запах мыла.

«Бог мой, – подумала Скарлетт, – видно, родные мои и вправду очень бедны. Почему же Кэтлин все глаза выплакала, пока не вернулась сюда?» С вымученной улыбкой Скарлетт уселась в резное кресло, которое Кэтлин придвинула к очагу.

В последующие часы Скарлетт поняла, почему простор саваннского дома и сравнительная роскошь тамошней жизни никак не могли заменить в сердце Кэтлин маленькой беленой, крытой соломой хижины в графстве Мит. Семейство О’Хара создало здесь для себя островок счастья и жило на этом островке, строго следуя патриархальным ирландским обычаям. Жизнь здесь была изначальной, незаемной.

В провале верхней половины двери одна за другой возникали все новые головы, все новые голоса произносили: «Мир дому сему», за чем сразу же следовало приглашение: «Входи и садись поближе к камельку», после чего произнесший приветствие входил и усаживался. Женщины, юные девушки, малые ребята, парни, взрослые мужчины и совсем крохотные младенцы появлялись, сменяя друг друга, – по двое, по трое. Певучие голоса с ирландским выговором здоровались со Скарлетт, приветствовали ее, приветствовали Кэтлин и поздравляли с возвращением, и царившее здесь тепло было столь ощутимым, что Скарлетт, казалось, могла потрогать его рукой, подержать в ладонях. Это так же отличалось от формальных визитов вежливости, как день отличается от ночи. Все новые люди представлялись ей как родственники и объясняли степень родства. Мужчины и женщины вокруг рассказывали ей все новые истории про ее отца – делились воспоминаниями старших, рассказами о событиях, слышанными от родителей и дедов и повторяемыми теперь молодежью, и в стольких лицах вокруг, возле очага, чудились ей черты Джералда О’Хара, а в голосах собравшихся его голос! «Как будто и папа здесь, – думала она. – Так и вижу его молодым, в кругу семьи!»

Они судачили обо всех происшествиях, о жизни в их деревне и близлежащем городке, чтобы ввести Кэтлин в курс дела, рассказы повторялись, так и эдак переиначивались вновь прибывшими, и скоро Скарлетт уж казалось, что она всю свою жизнь знала и священника, и кузнеца, и ту женщину, чья курица, что ни день, несла яйца с двумя желтками. А когда в дверях появилась лысая голова отца Данагера, а затем он сам, она ни капельки не удивилась и лишь посмотрела, как это сделали и все присутствующие, починил ли он свою сутану в том месте, где ее порвала зазубрина на церковных воротах.

«Вот так было некогда и у нас, в добрые старые времена, – думала она, – все знают всех и до всего им есть дело». И все же мир здесь меньше, теснее и словно бы уютнее. Всей своей душой она чувствовала, хоть и безотчетно, что крохотный этот мирок добрее того, который она знала. А понимала она лишь то, что ей здесь очень-очень нравится.

«О лучшем отдыхе и мечтать невозможно. Так хочется рассказать обо всем Ретту. Может быть, когда-нибудь мы вернемся сюда вместе, ведь он так легок на подъем – чуть что, срывается то в Лондон, то в Париж. Конечно, жить нам, как здесь живут, невозможно – уж слишком это… по-крестьянски, что ли… Но жизнь эта все же такая удивительная, милая, забавная. Завтра я надену мой голуэйский наряд, когда отправлюсь по гостям, а корсета надевать вовсе не буду. Надеть мне к синей юбке желтую нижнюю или лучше красную?»

Вдалеке послышались удары колокола, и молоденькая женщина в красной юбке, до того показывавшая Кэтлин первые зубки у своего младенца, так и подпрыгнула с трехногой табуретки.

– Молитва святой Богородице! Кто бы мог подумать – Кевин придет домой, а обеда нет!

– Возьми жаркого, Мэри-Элен, у нас его целый котел. Томас-то, когда я вернулась, подарил мне четырех жирных кроликов из своих силков!

И не прошло и минуты, как Мэри-Элен уже поторапливалась домой с ребенком на одной руке и прикрытой салфеткой миской – на другой.

– Поможешь мне расставить стол, Колум? Мужчины скоро явятся к обеду. Не знаю только, куда это Брайди запропастилась!

Дружно, один за другим, возвращались мужчины семейства О’Хара с полевых работ. Скарлетт познакомилась с братом отца Дэниелом, высоким, крепким, сухощавым и угловатым стариком лет восьмидесяти, и его сыновьями. Сыновей было четверо – младшему из них было двадцать, старшему же – сорок четыре года, а ведь были еще, как припомнила Скарлетт, те сыновья, что в Саванне, – Мэтт и Джералд. Вот так же выглядел, должно быть, этот дом, когда отец ее был молодым и сиживал здесь в окружении своих рослых братцев. Таким же удивительно маленьким по сравнению с крупными остальными мужчинами казался и Колум, даже когда сидел за столом.

Когда Кэтлин уже раскладывала жаркое по сине-белым мискам, в дверях появилась долгожданная Брайди. Она вбежала запыхавшаяся и мокрая. Блузка облепила ей плечи, а с разметавшихся по спине волос капала вода. Скарлетт заглянула в открытую дверь, но снаружи светило солнце.

– Ты что, в колодец свалилась, Брайди? – спросил младший из братьев, Тимоти.

Он рад был отвлечь всеобщее внимание от собственной персоны. До появления Брайди братья занимались тем, что дразнили его за слабость к какой-то девице, которую называли златовлаской.

– Я мылась в реке, – сказала Брайди, после чего принялась за еду, не обращая внимания на ропот, вызванный этими ее словами.

Даже Колум, редко осуждавший кого бы то ни было, на сей раз поднял голос и грохнул по столу кулаком:

– Гляди на меня, а не на кролика, Бриджид О’Хара! Тебе известно, сколько народу за год тонет в Бойне на всем его протяжении?

– Это тот самый Бойн, где была битва на Бойне, Колум? – спросила Скарлетт. За столом стало очень тихо. – Папа рассказывал мне об этом сотни раз. Он говорил, что из-за этой битвы О’Хара лишились всех своих земель!

Ложки возобновили свое постукивание о миски.

– Да, тот самый Бойн, и говорил он правду, – сказал Колум. – Но река тем не менее как текла, так и течет. По ней проходит граница. Если хотите, я покажу вам реку, но это в том случае, если вы обязуетесь не использовать ее в качестве лохани. Я считал тебя здравомыслящей девушкой, Бриджид. Что это на тебя нашло?

– Кэтлин сказала, что приезжает кузина Скарлетт, а Эйлин сказала, что горничная у знатной леди должна мыться каждый день, прежде чем дотронуться до одежды леди или до ее волос. Вот я и пошла и вымылась. – Она впервые подняла глаза на Скарлетт. – Я хочу угождать вам во всем, чтобы вы взяли меня с собой в Америку!

Синие глаза ее глядели серьезно, а мягкий округлый подбородок был выдвинут вперед с выражением решимости. Внешность ее понравилась Скарлетт. Уж эта-то, Скарлетт может поручиться, не будет лить слезы по дому. Но прислуживать ей она сможет лишь до окончания ее путешествия. Ни одна южанка не станет держать у себя белую горничную. Она принялась подыскивать слова, желая объяснить это девушке.

Но ее выручил Колум:

– Мы и так уже решили, что ты поедешь с нами в Саванну, Брайди, так что нечего было рисковать своей жизнью.

– Ура-а! – закричала Брайди и тут же пунцово покраснела. – В горничных у вас я не стану так орать, – со всей серьезностью заявила она Скарлетт. И тут же повернулась к Колуму. – Я была у брода, Колум, – там вода едва до колен доходит. Не такая уж я дура, не думай, пожалуйста!

– Это мы выясним, такая или не такая, – сказал Колум. Приветливая улыбка вновь вернулась на его лицо. – Мы попросим Скарлетт рассказывать тебе обо всем, что обычно требуют дамы от горничных. Но не досаждай ей расспросами до того часа, как мы сядем на корабль. Впереди две недели и еще один день, когда ты будешь делить с ней каюту, этого времени достаточно, чтобы выучиться всему, чему только ты сможешь выучиться. А до этого терпеливо жди и лучше помогай Кэтлин по дому.

Бриджид тяжело вздохнула:

– Ну и трудная задача, и это для самой младшей в семье!

Все громко принялись порицать ее. Все, кроме Дэниела, во весь обед не произнесшего ни слова. Когда трапеза была окончена, он отодвинул стул и поднялся.

– Канавы копать лучше, пока дожди не зарядили, – сказал он. – Кончайте еду – и за работу. – Он церемонно поклонился Скарлетт: – Молодая Кэти-Скарлетт, вы оказали честь моему дому, в котором вы всегда желанная гостья. Ваш отец был всеми здесь любим, и мне очень не хватало его эти пятьдесят с лишним лет.

Она была слишком изумлена, чтобы вымолвить хоть слово. К тому времени, когда в голове у нее родилось какое-то подобие ответа, Дэниел уже завернул за угол сарая, направляясь в поле.

Колум отодвинул свой стул и приблизил его к очагу.

– Вам, конечно, это невдомек, Скарлетт милая, но ваше присутствие в этом доме ознаменовано важным событием. Впервые я слышу, чтобы Дэниел О’Хара открыл рот и произнес слова, не имеющие отношения к темам хозяйственным. Вам лучше проявить осторожность, а не то все вдовушки и старые девы в округе постараются навести на вас порчу. Ведь Дэниел – вдовец, знаете ли, и может жениться вторично.

– Колум! Да ведь он же старик!

– Но разве не бодра его матушка в свои сто лет? Ему еще жить и жить. Лучше вам напомнить ему, что дома вас ожидает муж.

– Не лучше ли мне будет напомнить мужу, что на нем свет клином не сошелся? Я скажу ему, что в Ирландии у него есть соперник!

Представив себе это, она улыбнулась. Ретт, ревнующий к ирландскому фермеру! А впрочем, почему бы и нет? Когда-нибудь она невзначай упомянет о нем, не раскрыв, что это ее дядя, и не сказав, что он глубокий старец. О, какие же наступят счастливые дни, когда Ретт, едва она это пожелает, будет с ней! И непрошеное, как боль, ее охватило мучительно острое желание. Нет, не станет она дразнить Ретта Дэниелом О’Хара и вообще никак не станет его дразнить. Все, что она хочет, – это быть с ним, любить его, родить ему ребенка, чтобы им вместе любить его.

– Колум верно подметил одну вещь, – сказала Кэтлин. – Дэниел дал вам благословение как глава этого дома. Когда вам станет невмоготу у Молли, вам, если пожелаете, всегда найдется местечко у нас.

Скарлетт поняла, что случай удобный. Она сгорала от любопытства.

– А как вы размещаетесь? – прямо спросила она.

– Чердак разделен надвое. Мальчики на одной половине, я с Брайди – на другой. А дядя Дэниел взял себе ту лежанку, что возле очага, когда бабушка отказалась переехать. Вот глядите.

Кэтлин потянула за какую-то деревяшку, что стояла прислоненная к стенке за лестницей. Та раскрылась, показался толстый, прикрытый шерстяным одеялом матрас.

– Он сказал, что потому берет ее, чтоб бабушка поняла, что упустила хорошую вещь, но я-то знаю, что просто ему одиноко было в той комнате после смерти тети Терезы.

– В той комнате?

– Вон в той. – Кэтлин указала на дверь. – Мы превратили ее в гостиную, не пропадать же ей. Но кровать в ней всегда будет вас ждать, если вы только пожелаете.

Скарлетт не могла себе и представить такого желания. Семеро в маленьком домике, где и вчетвером-то или впятером, как ей казалось, не разместиться! Особенно таким крупным, рослым людям. Неудивительно, что папа в такой семье получил прозвище Коротышка, думала она, а держался так гордо, словно росту в нем было футов десять!

Перед тем как возвратиться к Молли, они с Колумом опять навестили бабушку, но старая Кэти-Скарлетт спала возле огня.

– Вы думаете, с ней ничего не случилось? – прошептала Скарлетт.

Колум лишь успокаивающе кивнул. Только когда они очутились на улице, он пояснил:

– Я заметил на столе котелок. Котелок был почти пуст. Она приготовила обед Шону и пообедала с ним вместе. А после еды она всегда задремывает.

Высокие кусты окаймлявшей дорожку живой изгороди благоухали ароматом цветущего боярышника. Над головой Скарлетт в ветвях деревьев распевали птицы. Идти пешком, несмотря на то что земля была мокрой, было очень приятно.

– Эта дорожка выведет нас к Бойну, Колум? Вы сказали, что можно пойти туда.

– Не отрицаю. Но только утром, если вам будет угодно. Я обещал Молли привести вас домой не слишком поздно. К чаю она ждет гостей, приглашенных в вашу честь.

Гости! Специально ради нее! Что за счастливая мысль была поехать познакомиться с родными, прежде чем осесть в Чарльстоне!

Глава 51

«Было вкусно, но это единственное, что можно сказать им в оправдание, – думала Скарлетт. Она лучезарно улыбалась, обмениваясь рукопожатиями с уходившими от Молли гостями. – Чтоб им пропасть, как же вяло пожимают руку все эти женщины, а разговаривают они так, словно у них что-то застряло в глотке! В жизни не встречала таких утомительных собеседниц».

Скарлетт никогда еще не сталкивалась с ревнивым провинциальным тщеславием и жеманством псевдоаристократов. Землевладельцам графства Клейтон и подлинной аристократии было свойственно здоровое прямодушие, они презирали претенциозных чарльстонцев и тех, кого она привыкла именовать «друзья Мелли» в Атланте. Оттопыренный мизинчик руки, держащей чашку, аккуратное отщипывание и откусывание по-мышиному малюсеньких кусочков пышек и сэндвичей, столь типичные для Молли и ее знакомых, показались ей ужасно смешными, как это, собственно, и было. Она же с аппетитом ела аппетитные вещи и никак не желала поддерживать туманные намеки и сетования на то, как вульгарны люди, что вечно копаются в земле.

– Ну а Роберт-то, Молли, чем занимается, не в лайковых же перчатках ходит с утра до вечера! – воскликнула она и обрадовалась, увидев, что Молли нахмурилась и на безупречно гладкой коже ее показались морщинки.

«Воображаю, как достанется от нее Колуму за то, что он привез к ним меня, но мне на это наплевать. Поделом ей, если она посмела говорить со мной так, словно я и не О’Хара вовсе, да и она как будто не имеет никакого отношения к этой фамилии. И с чего она взяла, что плантация – это то же самое, что и… как она сказала? – что и английское имение. Придется мне самой поговорить с Колумом. Зато какое удовольствие было видеть их лица, когда я стала расписывать, сколько у нас слуг и рабочих на плантации и что все они непременно черные. Они, думаю, и слыхом не слыхивали о чернокожих, не говоря уже о том, чтобы видеть их. Чудная здесь все-таки жизнь, куда ни повернись».

– Замечательно время провели, Молли, – сказала Скарлетт. – Ей-богу, я столько съела, что чуть не лопнула. А сейчас я хотела бы подняться к себе и отдохнуть.

– Конечно, конечно, как вам будет угодно, Скарлетт. У крыльца ждет мальчишка с шарабаном, и я думала, мы прогуляемся, но если вы предпочитаете поспать…

– О нет, мне так хочется на прогулку! Что вы думаете о том, чтобы съездить к реке?

Она хотела на время избавиться от Молли, но упускать такой случай не годилось. Честно говоря, ей больше улыбалась поездка, чем пешая прогулка к Бойну. Она ни капельки не поверила Колуму, уверявшему, что река вовсе не далеко.

Но оказалось, что тут он говорил чистую правду. Надев желтые, в тон колесным спицам, перчатки, Молли направила шарабан к дороге и покатила по деревне. Скарлетт не без любопытства разглядывала унылые постройки.

Шарабан проехал через огромные, поистине удивительных размеров, ворота – чугунные, резные, с золотыми пиками по бокам какого-то диска, также обрамленного золотом.

– Графский герб, – с нежностью проговорила Молли. – Мы подъедем к Большому дому и поглядим на реку из парка. Ничего страшного, графа сейчас нет, а разрешение у мистера Олдерсона Роберт получил.

– А кто это такой?

– Графский управляющий. Он в имении самый главный. Роберт хорошо знаком с ним.

Скарлетт сделала вид, что должным образом оценила сообщение. Видимо, предполагалось, что она будет сражена им, но интересно почему? Что такого особенного в старшем надсмотрщике? Все они лишь наемные работники.

Ответ явился к ней сам собой, после того как они проехали по изумительно прямой, широкой и покрытой гравием аллее, по сторонам которой раскинулись широкие лужайки с аккуратно подстриженным газоном, – лужайки эти на мгновение напомнили Скарлетт широкие террасы Данморской Пристани. Но сходство это вылетело у нее из головы, едва она взглянула на Большой дом.

Он был громаден и казался не просто зданием, а целым скоплением крыш, зубчатых стен, башен. Он больше смахивал на городок, чем на то, что Скарлетт понимала под словом «дом». Ей стало ясно, почему Молли с таким уважением говорила об управляющем. Такой дом требует больше слуг и усилий, чем самая крупная из плантаций. Она запрокинула голову, чтобы разглядеть верхнюю часть стен и обрамленные мрамором окна. Дом, который выстроил для нее Ретт, был самым большим и, как ей казалось, самым внушительным зданием Атланты, и все-таки он занял бы лишь малый уголок Большого дома и затерялся бы в нем. Хорошо бы посмотреть, каков он внутри…

Но сама мысль об этом ужаснула Молли.

– У нас разрешение погулять по парку. Я привяжу лошадь у воротного столба, и мы войдем через этот вход.

Она указала на величественную аркаду входа. Железная калитка в ней была приоткрыта. Скарлетт вылезла из шарабана и соскочила на землю.

Аркада вела к покрытой гравием площадке. Скарлетт никогда еще не видела, чтобы гравий выкладывали узорами. Она ступала по нему даже с некоторой робостью. Что, если следы ее нарушат безупречную гармонию узора, составленного из повторявшихся букв «S»? С опаской она поглядела в начинавшийся за площадкой парк. Да, все дорожки были выложены гравием, и тоже с узором, не таким сложным, слава богу, но следов на нем все равно оставлять не хотелось бы. Интересно, как это делается. Ведь у человека, который разгребает так гравий, все же должны быть ноги. Сделав глубокий вдох, она смело захрустела по гравию площадки, пересекла ее и направилась к мраморным ступеням, откуда начинался парк. Хруст ее башмаков по гравию казался ей громче пушечной пальбы. Не надо было идти.

Но где все же Молли? Скарлетт постаралась незаметно обернуться. Молли шла за ней следом, так чтобы следы ее аккуратно попадали в следы, оставляемые Скарлетт. Скарлетт воспрянула духом, увидев, что ее родственница, несмотря на все свои претензии, трусит даже больше ее. Поджидая, пока Молли ее нагонит, она разглядывала дом. Сзади он выглядит более похожим на человеческое жилище. Балконные двери, закрытые и зашторенные, были большими, но не такими подавляюще громадными, как двери на фасаде. Здесь уже нетрудно было себе представить, что дом этот населяют люди, а не какие-нибудь великаны.

– В какой стороне река? – звонко спросила Скарлетт у Молли.

Не желает она понижать голос из-за какого-то пустого дома.

Но и оставаться здесь надолго ей также не хотелось. Молли предложила походить по парку – пройтись по всем его тропинкам и аллеям, но Скарлетт отказалась:

– Мне хочется увидеть реку. А парки мне надоели, муж мой только о парке и говорит.

Отбившись от расспросов Молли, проявившей явное любопытство к ее семейной жизни, Скарлетт зашагала по главной аллее к куче деревьев у края парка.

И вот река нежданно-негаданно появилась в искусственно вырубленном, но выглядевшем таким естественным просвете между деревьями. Она коричневая и золотая, воды такого необычного цвета Скарлетт никогда не приходилось видеть. Солнце заливало ее поверхность расплавленным золотом, завинчивалось в неспешных водоворотах, коричневых, как бренди.

– Как красиво, – произнесла она растроганным голосом.

Не ожидала она такой красоты.

Послушать папу, так можно было решить, что река эта должна быть красной от пролитой здесь крови, неукротимой, бурной. Но течение было едва заметно. Вот он каков, этот Бойн. Столько она о нем слышала, а сейчас может спуститься и окунуть в него руку. Неведомое чувство охватило ее, чувство, которому не было названия. Она искала слова, чтобы как-то определить это чувство, самой понять, осмыслить его, ведь это так важно – найти слова…

– А вот и вид, – сказала Молли голосом самым изысканным и как бы придушенным. – Во всех хороших домах из парка всегда открывается вид.

Скарлетт чуть не ударила ее – теперь ей, уж конечно, не найти ничего, никаких слов! Она поглядела туда, куда указывала Молли, и на другом берегу увидела башню. Башня была как те, что она видела из поезда, – каменная, полуразрушенная. Основание ее поросло мхом, а стены увивали вьющиеся растения. Башня оказалась гораздо массивнее, чем можно было подумать издали, на глаз она была футов тридцать в диаметре, а в высоту – вдвое больше. Приходилось признать, что вид из парка действительно был, и вид романтический.

– Пойдемте, – сказала Скарлетт, кинув последний взгляд на реку.

Неожиданно она ощутила огромную усталость.

– Колум, мне кажется, я скоро придушу мою милую кузину Молли! Слышали бы вы, как этот кошмарный Роберт рассуждал вчера вечером о том, какая это великая честь – разрешение погулять по этим треклятым графским дорожкам в парке! Он повторял это бессчетное множество раз, а Молли вторила ему, щебетала, как интересно и приятно это было! А сегодня утром она чуть в обморок не упала, увидев меня в голуэйском наряде. И тут уж, знаете, она не щебетала и не жеманничала, а как еще отчитывала меня за то, что я заставляю краснеть Роберта! Роберта! Да он должен краснеть всякий раз, когда видит в зеркале свою глупую рожу! Как смеет Молли выговаривать мне за то, что якобы я позорю Роберта!

Колум похлопал Скарлетт по руке:

– Общество Молли, Скарлетт милая, конечно, не та компания, о которой можно мечтать, но есть и у нее свои достоинства. Кроме того, она предоставила нам на день шарабан, и мы сможем поездить в свое удовольствие, не портя себе настроение мыслями о ней. Поглядите на цветы боярышника в живой изгороди и как буйно расцвела дикая вишня возле этого домика. День такой чудесный, что не стоит злиться. И вам так идут ваши полосатые чулки и красная нижняя юбка – вы в этом точь-в-точь славненькая ирландская девчушка из окрестных мест.

Потянувшись, Скарлетт расхохоталась. Колум прав. Зачем портить себе день из-за этой Молли!

Они отправились в Трим, старинный городок, чья история изобиловала событиями, которые, как это чувствовал Колум, Скарлетт ни капли не интересовали, поэтому вместо них он принялся рассказывать ей о субботних ярмарках, которые проходили здесь совсем как в Голуэе, но были, как признал он, гораздо менее людными. Зато почти каждую субботу на ярмарках этих появлялась гадалка, а такого в Голуэе не встретишь, и, если заплатить два пенса, гадалка предскажет большую удачу, пенни – просто удачу, ну а если раскошелиться лишь на полпенни – жди беды.

Скарлетт посмеялась – всегда-то этот Колум ее рассмешит! – и пощупала висевший на груди мешочек: мешочек был спрятан под рубашкой и надежно укрыт ее голуэйской синей накидкой. Никто не знает, что в мешочке у нее то, что раньше было зашито в корсете, – две сотни долларов. Ощущение свободы было непривычным и почти пьянило – ведь начиная с одиннадцати лет она никогда не выходила из дому без корсета.

Колум показал ей знаменитый тримский замок, и Скарлетт сделала вид, что заинтересовалась развалинами. Потом он показал ей лавку, где некогда торговал Джейми – с шестнадцати и до сорока двух лет, когда он перебрался в Саванну, – тут уж интерес Скарлетт был неподдельным. Они побеседовали с хозяином, после чего ему пришлось лавку закрыть, а им отправиться вместе с хозяином наверх, чтобы познакомиться с его женой, – та умерла бы от горя, не услышав последних новостей из Саванны непосредственно из уст Колума и не повидав гостящую здесь О’Хара, о красоте и американском шике которой ей уже все уши прожужжали.

О необыкновенном событии и редких гостях надо было сообщить соседям, и те набились в комнаты над лавкой в таком количестве, что Скарлетт заподозрила, уж не резиновые ли тут стены.

Дальше – больше.

– Мэхони смертельно обидятся, если мы, побывав в Триме, не навестим их, – заявил Колум, когда наконец они вышли из дома бывшего хозяина Джейми.

Кто обидится? Но это же родные Морин, те, у которых самая большая пивная во всем Триме, и доводилось ли Скарлетт попробовать портер?

Тут уж народу набралось вообще видимо-невидимо, с каждой минутой люди все прибывали и прибывали, а вскоре появились и скрипачи, и угощение. Часы пролетели незаметно, и, когда они двинулись наконец в свой недолгий путь до Адамстауна, уже стоял светлый весенний вечер. Первый ливень за весь день – удивительно, как сказал Колум, – заставил еще сильнее благоухать цветущий боярышник, и всю дорогу до дому они распевали песни.

– Я остановлюсь здесь, возле бара, и узнаю, нет ли для меня письма, – сказал Колум.

Захлестнув поводья, он привязал лошадь возле водокачки. И спустя минуту во всех дверях вокруг, в их открытых верхних половинах, появились головы.

– Скарлетт! – звала Мэри-Элен. – У крошки прорезался новый зубик, зайдите на чашку чая, полюбуйтесь.

– Нет, Мэри-Элен, лучше тащите ко мне и крошку с зубиком, и мужа, и всех прочих, – сказала Клер О’Горман. – Моя родня и Джим просто умирают от желания видеть Скарлетт.

– А моим родным разве меньше охота видеть Скарлетт? – вскричала Пэгги Монаган. – К тому же я затеяла бармбрэк, и он уже вот-вот испечется – потому что говорили, будто Скарлетт большая до него охотница.

Скарлетт не знала, как быть.

– Колум! – позвала она.

Он объяснил, что все просто. Они зайдут в каждый дом по очереди, начиная с ближайшего. А люди тоже станут переходить с ними из дома в дом. Где соберется наконец вся деревня, там они побудут подольше.

– Но не слишком долго, заметьте, потому что вам надо будет успеть переодеться, прежде чем выйти к столу у Молли. Она, разумеется, не без слабостей, подобно всем нам, грешным, но оскорблять ее под ее собственной крышей все же не годится. Не так легко ей самой было покончить со всеми этими нижними юбками, чтобы терпеть их у себя в столовой.

Скарлетт тронула за плечо Колума.

– Как вы думаете, не могла бы я перебраться к Дэниелу? – спросила она. – Жить у Молли для меня просто нож острый. Чему вы смеетесь, Колум?

– Я все прикидывал, как бы убедить Молли оставить шарабан в нашем пользовании еще на день. Теперь, думаю, она согласится отдать нам его на весь срок, что вы здесь. Зайдите полюбоваться прорезавшимся зубиком, а я пока побеседую с Молли. Не обижайтесь, Скарлетт милая, но она, наверное, пообещает нам что угодно за то, что вы от нее съедете. Она все еще не может проглотить те слова, что вы сказали о Роберте – что он пасет коров в лайковых перчатках, – их с огромным удовольствием повторяют в каждой кухне – отсюда до Маллингара.

К ужину Скарлетт уже переехала в «ту комнату», к Дэниелу. Даже дядюшка Дэниел улыбнулся, когда Колум рассказал ему про лайковые перчатки. Эта примечательная деталь была добавлена к рассказу и украсила его уже для новых слушателей.

К простой и непритязательной жизни в двухкомнатной хижине Дэниела Скарлетт приспособилась с удивительной легкостью. Здесь у нее были своя комната, удобная постель и в придачу неусыпные, но неназойливые заботы Кэтлин, стряпавшей и убиравшей весь дом. Скарлетт оставалось лишь наслаждаться отдыхом. Что она и делала – с превеликим удовольствием.

Глава 52

Всю последнюю неделю Скарлетт была очень занята и весела, может быть, веселее, чем когда-либо раньше. Такой себя она и не помнила. Избавившись от тесной модной шнуровки металлических пластинок корсета, она могла теперь, впервые за многие годы, быстро двигаться и глубоко дышать. К тому же она принадлежала к тому типу женщин, энергия которых с беременностью лишь возрастает, как бы в ответ на требования зародившегося внутри маленького ростка жизни. Она спала здоровым сном и просыпалась с петухами, нетерпеливо ожидая завтрака и всего, чем богат новый день.

А день всегда был богат как ставшими уже привычными радостями, так и возможностью новых. Колуму не терпелось отправиться со Скарлетт, по его выражению, «куда глаза глядят» на шарабане Молли. Но для этого ему надо было сперва оторвать ее от новых приятелей. Сразу же после завтрака в дверь хижины Дэниела просовывались чьи-нибудь головы. В гости или чтобы пригласить в гости ее. С историей, которую она, может быть, еще не слышала, с письмом из Америки, в котором надо было что-то разъяснить – слова или фразы. Скарлетт хорошо знала Америку, и ее вновь и вновь просили рассказать о ней. Но к тому же она была ирландкой, хотя до недавнего времени, бедняжечка, даже и не подозревала, что это такое, и еще оставались десятки вещей, которые ей следовало растолковать, показать, которым надо было ее обучить.

Безыскусность ирландских женщин обезоруживала Скарлетт, казалось, они из другого мира – мира не менее чужого, чем тот, в который они верили и где творили свои чудеса волшебницы-феи. Она откровенно смеялась, когда Кэтлин ставила каждый вечер у порога блюдечко с молоком и миску с накрошенным хлебом на случай, если кто-нибудь из «маленького народца», проходя мимо, пожелает подкрепиться. А когда утром и миска, и блюдечко оказывались пустыми и дочиста вылизанными, Скарлетт резонно утверждала, что это, должно быть, угостилась одна из амбарных кошек. Такое маловерие ничуть не обижало Кэтлин, и волшебный ужин, который она изо дня в день продолжала приготовлять, для Скарлетт оставался одной из чудесных особенностей ее жизни у О’Хара.

Не менее чудесным было время, которое она проводила с бабушкой. «Она крепкая и выносливая, как та дубленая кожа, из которой выделывают сапоги», – с гордостью думала Скарлетт и понимала теперь, что вынести трудные времена ей в свое время помогла и бабушкина кровь, текущая в ее жилах. То и дело она забегала в хижину к старушке, и, когда та бодрствовала и была расположена к беседе, Скарлетт усаживалась возле нее на табуретку и просила рассказать что-нибудь из детства папы.

Порою она склонялась на уговоры Колума и, забравшись в шарабан, ехала с ним «куда глаза глядят». Ей было тепло в шерстяных юбках и накидке с капюшоном, и уже через несколько дней она перестала замечать порывистый западный ветер, так часто приносивший с собой краткий моросящий дождь.

Под таким дождем Колум однажды привез ее «в настоящую Тару». Накидка Скарлетт развевалась на ветру, когда она поднялась на верхнюю из неровных каменных ступеней, вырубленных в низком холме, откуда великие короли правили Ирландией, где звучала музыка, где они любили и ненавидели, пировали, воевали и где, в конце концов, они потерпели полное, сокрушительное поражение.

Там не было даже замка. Скарлетт глядела вокруг и ничего не видела, кроме тут и там щиплющих траву овец. Шерсть этих овец под серым небом и на сером свету тоже казалась серой. Скарлетт пробрала дрожь, очень ее удивившая. «Гусь прошел по моей могиле», – выплыло откуда-то из самого детства, и она улыбнулась.

– Вам нравится? – спросил Колум.

– Угу, здесь очень мило.

– Не лгите, Скарлетт, в Таре ищут вовсе не то, что называется «милым». Пойдемте.

Он протянул ей руку, и Скарлетт вложила в нее свою.

Рука об руку они неспешно прошли по густой траве к площадке, где из земли торчали какие-то неровности, показавшиеся ей поросшими травой кочками. Колум прошелся по этим кочкам и остановился:

– Вот тут, где мы стоим, стоял некогда святой Патрик. Тогда он был простым смертным, проповедником, и росту в нем было, наверное, не больше, чем во мне. Святость пришла к нему позже, и тогда он вырос в глазах людей, превратившись в великана, непобедимого гиганта, наповал разящего словом Божиим. Но, по-моему, надо помнить, что прежде всего он был обычным человеком. Он мог испытывать страх – стоя, одинокий, в сандалиях и грубом плаще, перед лицом великого короля и его жрецов. У Патрика были только вера, правда, которую он хотел проповедовать, и убежденность в своем долге. Наверное, дул холодный ветер. Но вера его была как пламя. Он уже нарушил повеление короля и зажег в ночи костер, хотя по закону все огни следовало потушить. Его могли казнить за неповиновение, и он это знал. Он задумал пойти на великую дерзость – предстать пред очами короля и убедить его в величии веры, которую он, Патрик, нес в себе и проповедовал. Смерти он не боялся, он боялся лишь не выполнить своего предназначения, для которого его избрал Господь. Но он его выполнил. Король Лаогер со своего древнего, сверкавшего драгоценными каменьями трона даровал храброму проповеднику право свободно проповедовать в этой стране. И Ирландия стала христианской.

В спокойном голосе Колума было нечто, заставлявшее Скарлетт внимательно слушать, пытаться вникнуть в смысл его слов и во что-то еще, крывшееся за ними. Никогда раньше она не думала о святых как о людях, не думала, что и они могли чего-то бояться. Она вообще о них как-то не думала. Святые для нее были лишь названиями церковных праздников. Сейчас, глядя на небольшую коренастую фигуру Колума, на его такое обычное лицо, на седоватые волосы, которые трепал ветер, она могла вообразить себе лицо и фигуру другого человека, тоже самого обычного, но полного тем же высоким рвением. Он не боялся смерти. Разве можно не бояться смерти? И каково это – ее не бояться? Она почувствовала мучительную зависть – к святому Патрику, к другим святым и даже в некотором роде к Колуму. «Не понимаю я этого, – думала она, – и никогда я этого не пойму». Мысли ворочались тяжело, голова работала с трудом. Тяжелая ноша, и как трудно ее нести! Ей открылась великая правда, но покоя в душу она не принесла. Есть вещи слишком глубокие, слишком трудные и противоречивые – их не объяснишь, и обычному сознанию они недоступны. Скарлетт ощутила одиночество и беззащитность свою под порывами западного ветра.

Колум шел вперед, ведя ее за собой. Пройдя несколько десятков шагов, он остановился.

– Вот здесь, – сказал он, – холмики земли, видите?

Скарлетт кивнула.

– Вам нужны музыка и стаканчик виски, чтобы вы не так дрожали на ветру и могли глядеть во все глаза, но ни того ни другого я вам предоставить не могу, поэтому лучше будет закрыть глаза, и тогда вы увидите. Это все, что осталось от главного зала Тары – Зала тысячи свечей. Здесь сиживали О’Хара, Скарлетт милая, и все, кого вы знаете, – Монаганы и Мэхони, Мак-Магоны, О’Горманы, О’Брайаны, Данагеры, Донахью, Кармоди, а также другие, с которыми вам еще предстоит познакомиться. Все храбрые воины были здесь. И был здесь пир горой – еда вкуснейшая и обильная, питье. И музыка – такая, что сердце рвалось из груди. Зал вмещал тысячу гостей, и пир освещала тысяча свечей. Вы видите все это, Скарлетт? Огни множатся – в двух, трех, десяти отражениях каждый, сверкает золото на их руках, сверкают золотые кубки, то и дело подносимые к губам, сверкают синие, алые, зеленые каменья в пряжках, что скрепляют алые плащи. Ох как же уплетают они оленину, кабанье мясо и гуся на вертеле, так и истекающего жиром, как пьют – мед и брагу, как слушают музыку, ударяя в такт ей кулаками по столу, так что золотые блюда трясутся и подпрыгивают. Видите вашего отца? Видите Джейми? А этого молодого мерзавца Брайана, искоса поглядывающего на женщин? Вот веселье так веселье! Видите все это, Скарлетт?

Она засмеялась, засмеялся и Колум. Да, папа, должно быть, ревел свою «В коляске с верхом откидным» и требовал, чтобы его кубок наполнили еще разок, потому что от пения ужасно пересыхает глотка. Как бы он веселился здесь!

– И лошади тоже были бы, – уверенно сказала она. – Папа не мог без лошадей.

– Да, лошади – красивые, мощные, как могучие валы, что набегают на берег.

– И еще должен быть кто-нибудь, чтобы терпеливо уложить его потом в постель.

Колум засмеялся. Он обнял Скарлетт, слегка стиснул ее плечи, затем отпустил.

– Я знал, что вы сможете почувствовать, как прекрасно это было, – сказал он.

В его словах была гордость, гордость за нее.

Скарлетт глядела на него и улыбалась, а глаза ее сверкали изумрудами. Ветер сдул капюшон ей на плечи, и неприкрытых волос коснулось какое-то тепло. Дождь миновал. Она взглянула вверх – там была ясная, чисто вымытая синева и ослепительно-белые облака, мчавшиеся под ветром стремительно, как танцоры.

Затем взгляд ее упал вниз, и она увидала перед собой Ирландию – бескрайние зеленые просторы полей полнились новыми всходами, в живых изгородях кипела жизнь. Взгляд устремлялся далеко, к туманной линии горизонта. В груди пробудилось что-то древнее, языческое, и усмиренная страсть – ее истинная потаенная сущность – горячей волной всколыхнулась в жилах. Вот что это такое – быть с королями, царить над миром, в небе, поближе к солнцу. Она широко распахнула руки, готовая обнять все живое здесь, на холме, когда весь мир лежал у ее ног.

– Тара, – произнес Колум.

– Я так странно себя чувствовала, Колум, словно это и не я совсем.

Скарлетт ступила на желтую колесную спицу и впрыгнула оттуда на сиденье.

– Это все седая старина, Скарлетт милая. Сколько жизней здесь прожито, сколько радостей и скорбей, сколько пиров, сколько битв, и все это носится в воздухе, наполняет землю под этим холмом. Это нельзя увидеть или учуять, нельзя услышать или дотронуться до всего этого, но вы чувствуете, что это здесь, оно овевает вас, говорит без слов. Время. И тайна.

Скарлетт поплотнее запахнула накидку, несмотря на теплые солнечные лучи.

– Вот так же со мной и на реке было, тоже какое-то странное чувство. Я почти уже нашла для него слова, но потом потеряла их.

И она рассказала ему о графском парке, реке и башне на том берегу.

– «В лучших домах из парка всегда открывается вид», да? – Голос Колума прозвучал резко, яростно. – Так Молли и сказала?

Скарлетт зарылась в свою накидку. Что такого дурного она сказала? Таким она Колума еще не видела, словно был это не Колум, а совсем чужой человек. Он повернулся к ней, улыбнулся, и она увидела, что ошиблась.

– Не хотите ли пойти мне навстречу в одной моей слабости, Скарлетт милая? Сейчас в Триме уже вывели лошадей для показа. Хотелось бы взглянуть на них и выбрать ту, на которую я поставлю на воскресных скачках.

Идея эта чрезвычайно понравилась Скарлетт.

До Трима было без малого десять миль – недалеко, как решила Скарлетт. Но дорога изобиловала поворотами и все вилась и вилась, то и дело отклоняясь от нужного им направления, чтобы опять начать виться и заворачивать, перед тем как вновь им продвинуться немного вперед. Когда Колум предложил сделать маленькую остановку, чтобы перекусить и выпить чаю, Скарлетт радостно согласилась. Забравшись обратно в шарабан, они проехали еще немного до развилки, а там выехали на дорогу – шире и ровнее. Орудуя кнутом, Колум пустил лошадь ровной рысью. Через несколько минут он еще раз подстегнул лошадь, посильнее, и через большую деревню по дороге они промчались так резво, что экипаж даже качало.

– Место такое пустынное, – сказала она, когда они опять замедлили ход. – Почему это, Колум?

– Никто не станет селиться в Баллихаре, у нее дурная слава.

– Но это расточительство! Поселок выглядит красивым.

– Вы бывали на скачках, Скарлетт?

– На настоящих только один раз, в Чарльстоне, но дома у нас были что ни день, то скачки. Их нам папа устраивал. Он просто не мог спокойно скакать верхом вровень со всадником рядом. И на любой дороге затевал скачки наперегонки.

– Что же тут удивительного?

Скарлетт усмехнулась. Иногда Колум так напоминал ей отца.

– Они должны были запереть все двери в Триме, – заметила Скарлетт, увидев густую толпу на ипподроме. – Весь город здесь. – Потом она разглядела вокруг и множество знакомых лиц. – Да и все двери в Адамстауне тоже, как я думаю!

Мужчины семейства О’Хара улыбались и махали ей. Не завидует она им, если их здесь застанет старый Дэниел! Канавы-то еще не вырыты.

Место, где должны были проходить скачки, представляло собой овальную, плотно утоптанную площадку в три мили длиной. Рабочие были заняты установкой последнего барьера. Предстоял стипль-чез. Колум привязал лошадь к придорожному дереву, и они протиснулись в толпу.

Все здесь были возбуждены, все знали Колума, и каждому не терпелось познакомиться со Скарлетт, «той самой леди, что поинтересовалась, не в лайковых ли перчатках делает черную работу Роберт Донахью».

– Я прямо как царица бала, – шепнула она Колуму.

– А кому же быть царицей бала, как не вам?

Он прокладывал путь, то и дело останавливаясь, к тому месту, где жокеи и конюхи прогуливали по кругу лошадей.

– Но какие превосходные лошади, Колум! Что делать таким лошадям на скачках в таком малюсеньком заштатном городе?

Он объяснил, что скачки здесь, однако, будут вовсе не малюсенькими и уж никак не заштатными. Приз победителю составит пятьдесят фунтов, а это больше, чем годовая выручка здешнего фермера, да и многих лавочников. Состязание также предстоит весьма нелегкое. Победитель в Триме не ударит в грязь лицом и на более престижных скачках в Панчестауне или Голуэе, а то и в самом Дублине.

– А уж в Америке-то он на любых скачках всех обштопает, – добавил он, ухмыльнувшись. – Ирландские лошадки – лучшие в мире, это всякий знает.

– Да, как, наверное, и ирландский виски, – сказала верная дочь Джералда О’Хара.

Слова эти она слышала с самого детства.

Барьеры казались Скарлетт очень высокими, так что, может быть, Колум и прав. Состязание, видимо, предстоит захватывающее. А перед тем еще будет ярмарка. Нет, право, лучшего отдыха и не придумаешь!

Вдруг в шуме разговоров, смеха и выкриков послышался какой-то приглушенный подспудный гул: «Драка, драка!» Колум забрался повыше на загородку, чтобы посмотреть, что происходит. Лицо его расплылось в широкой улыбке, правая рука сжалась в кулак и принялась постукивать левую.

– Хочешь маленькое пари, Колум? – предложил ему стоявший с ним рядом на загородке.

– Ладно. Ставлю пять шиллингов на О’Хара.

– Идет. Пять шиллингов на О’Хара.

Скарлетт чуть не перекувырнула Колума, ухватив его за щиколотку.

– Что происходит?

Колум соскочил на землю и, взяв Скарлетт за кисть, ринулся вперед.

Три-четыре десятка мужчин, молодых и старых, хрюкали, сопели, беспорядочно работая кулаками, локтями, тяжелыми башмаками. Толпа образовывала вокруг них широкое ровное кольцо и подбадривала дерущихся. Тому, что драка разгорелась неожиданно, свидетельством были две кипы сброшенных сюртуков, многие, видно, сделали это второпях, так как рукава сюртуков были вывернуты наизнанку. Внутри кольца на рубашки уже пролилась кровь – владельца рубашки или противника, не разберешь. Никаких правил, похоже, не придерживались – сплошной сумбур. Каждый бил того, кто подворачивался под руку, а потом озирался, намечая новую жертву.

Сбитого ударом на землю человек, стоявший рядом, поднимал и грубо вталкивал обратно в группу дерущихся.

Скарлетт никогда не видела кулачного боя. Глухие звуки ударов, кровь, струившаяся изо ртов и носов, ужаснула ее. Четверо сыновей Дэниела участвовали в драке, и она стала умолять Колума, чтобы он остановил их.

– И потерять мои пять шиллингов? Да ты рехнулась, женщина!

– Вы чудовище, Колум О’Хара, настоящее чудовище!

Она повторяла эти слова и позже – и Колуму, и сыновьям Дэниела, и Майклу с Джозефом, братьям Колума, с которыми она только что познакомилась. Все они собрались в кухне у Дэниела. Кэтлин и Бриджид хладнокровно промывали раны у мужчин, не обращая внимания на вопли боли и обвинения в том, что действуют они слишком грубо. Колум разливал всем присутствующим виски.

«Что бы они ни говорили, забавой это я считать никак не могу», – твердила себе Скарлетт. Не могла она поверить, что для О’Хара и их друзей удовольствие от подобных драк составляло необходимую часть удовольствия от ярмарок и прочих крупных сборищ. «Кровь разогреть…» Хорошенькое дело! И девушки тоже какие-то странные, чтобы не сказать хуже, – ведь как они издевались над Тимоти за то, что он заработал в этой драке лишь подбитый глаз!

Глава 53

На следующее утро Колум удивил Скарлетт, появившись перед завтраком верхом на лошади и держа другую в поводу.

– Вы говорили, что любите верховую езду, – напомнил он Скарлетт. – Я добыл нам верховых лошадей. Но возвратить их придется к полудню, поэтому хватайте то, что осталось от вчерашнего хлеба, и едем поскорее, пока к вам не заявились гости.

– Но лошадь не оседлана, Колум!

– Так умеете вы ездить верхом или нет? Берите хлеб, Скарлетт милая, а Брайди подставит вам руку, как будто это стремя.

С самого детства она не ездила без седла и по-мужски и позабыла это ощущение – словно она и лошадь составляют одно целое. Но все вспомнилось, будто никогда не забывалось, и вскоре поводья были ей уже почти и не нужны и по движению ее коленей лошадь понимала, что ей приказывают.

– Куда мы едем?

Они были на дорожке, ей до сих пор незнакомой.

– К Бойну. Я хочу вам кое-что показать.

На подъезде к реке пульс Скарлетт участился. Река эта и манила, и в то же время словно отталкивала ее.

Начался дождь, и она порадовалась, что Брайди заставила ее захватить шаль. Прикрыв голову, молча, она ехала за Колумом, слушая, как шумят дождевые капли в листве живой изгороди, как мерно цокают копыта лошадей. Какая умиротворяющая тишина. Когда дождь вдруг прекратился, она не удивилась. Вот теперь опять загомонят птицы.

Дорожка кончилась, и вот перед нею река. Берега такие низкие, что вода, кажется, вот-вот захлестнет их.

– Вот и место у брода, где купалась Брайди, – сказал Колум. – Не хотите окунуться?

Скарлетт зябко повела плечами:

– Нет, у меня смелости не хватит. Вода, должно быть, ледяная!

– Сейчас проверите. Окунаться не надо, но брызг вам не избежать. Мы перейдем реку вброд. Не дергайте поводья.

Лошадь Колума осторожно ступила в воду. Скарлетт подобрала юбки, подоткнула их и двинулась за Колумом.

Переправившись на другой берег, Колум спешился.

– Прыгайте на землю, позавтракаем, – сказал он. – Сейчас привяжу лошадей к дереву.

Деревья здесь подступали к самому берегу, на лицо Колума падала кружевная тень от листвы. Скарлетт соскользнула на землю и передала Колуму поводья. Потом нашла себе солнечное местечко, села, прислонившись спиной к стволу. Закрыв глаза, она слушала тихий плеск реки, шелест листвы над головой, пение птиц. Колум тоже сел рядом, и она медленно приоткрыла веки. Колум разломил надвое краюху пышного хлеба и дал ей больший кусок.

– Пока мы завтракаем, хочу рассказать вам одну историю, – начал Колум. – Место, где мы сейчас находимся, зовется Баллихарой. Две сотни лет назад или около того здесь было родовое гнездо предков, наших с вами предков. Эти земли принадлежали О’Хара.

Скарлетт выпрямилась, сон мигом сошел с нее. Вот это? Земля О’Хара? Баллихара – разве это не деревня, через которую они проехали так быстро? Она нетерпеливо повернулась к Колуму.

– Успокойтесь и съешьте ваш вкусный кусок хлеба, Кэти-Скарлетт, – сказал Колум. – История моя будет довольно долгой.

Улыбка Колума заставила ее подождать с расспросами.

– Две тысячи с лишним лет назад первые поселившиеся здесь О’Хара назвали эту землю своей. Тысячу лет спустя – видите, как близко мы подобрались к нашему времени, – викинги, теперь мы зовем их скандинавами, открыли этот благодатный зеленый остров, Ирландию, и попытались захватить его. Ирландцы – и О’Хара в том числе – зорко следили, не появятся ли на их реках парусники с драконьими головами на носу, и построили мощные крепости, чтобы обороняться от врага.

Колум оторвал от своего ломтя корочку и положил ее в рот. Пока он жевал, Скарлетт нетерпеливо ждала продолжения рассказа. Так давно это было… Сознание отказывалось вообразить себе такую даль. Что же было потом, позже чем тысячу лет назад?

– Викингов прогнали, – сказал Колум, – и О’Хара возделывали свои поля и кормили свой скот еще две сотни лет или даже больше. Они построили неприступный замок, где было место и им, и их слугам, потому что ирландцы – народ памятливый и точно так же, как некогда викинги, могли появиться новые завоеватели. И они появились. Не викинги, а англичане, выходцы из Франции. Под власть их попала больше чем половина земель на острове, но О’Хара за толстыми стенами замка устояли и сохранили свою землю еще на пять сотен лет. До битвы на Бойне, горестную историю которой вы знаете. После двухтысячелетних трудов и забот земля О’Хара стала принадлежать англичанам. О’Хара были изгнаны за реку, их гнали вброд, тех, кто остался, – вдов с младенцами. Один из этих детей, когда вырос, стал фермером-арендатором. У тех англичан, что поселились за рекой. Его внук, возделывавший эти же поля, женился на нашей бабке Кэти-Скарлетт. Со своего участка на другом берегу он глядел на коричневые воды Бойна, видел, как сровняли с землей замок О’Хара и воздвигли на его месте английскую усадьбу. Но название осталось то же – Баллихара.

Папа тоже видел этот дом, знал, что земля за Бойном – владения О’Хара. Скарлетт до слез было жаль отца, теперь она поняла ту ярость и печаль, что появлялись в нем, когда он бушевал, рассказывая о битве на Бойне. Колум подошел к берегу и, зачерпнув пригоршню воды, выпил. Потом он вымыл руки, опять сложил их в горсть и принес воды Скарлетт. Она выпила воду, и ласково, мокрыми пальцами он вытер слезы с ее щек.

– Не хотел я рассказывать вам этого, Кэти-Скарлетт…

– Я имею право знать! – сердито перебила его Скарлетт.

– Я тоже так думаю.

– Расскажите, что дальше было. Я знаю – что-то было. Я вижу это по вашему лицу.

Колум побледнел, словно от невыносимой боли:

– Да, было. Английскую Баллихару строили для молодого лорда. Говорят, лорд был белокурый, красивый, как Аполлон, и, как Аполлон, считал себя богом. Он твердо вознамерился превратить Баллихару в красивейшее поместье Ирландии. Его поселок – а ему принадлежало в Баллихаре все до последнего камня и кустика – должен был стать великолепнее всех других, великолепнее даже самого Дублина. Такой Баллихара и стала, хотя Дублин ему удалось перещеголять лишь в одном: единственная улица Баллихары была шире, чем самая широкая улица Дублина. Конюшни его были грандиозными, как собор, а окна сияли, как бриллианты, его сады мягким ковром сходили к Бойну. Павлины распускали свое роскошное, сверкающее, как драгоценные камни, оперение на его лужайках, и прекрасные дамы, увешанные драгоценностями, скрашивали его досуг. Он был полновластным хозяином Баллихары. Единственной его печалью было то, что сын у него родился всего один, а сам он тоже являлся единственным наследником. Зато он, прежде чем отправиться в ад, дожил до внука. Внук этот также не имел ни брата, ни сестры. Но был он красив и светловолос, и он стал хозяином Баллихары, ее грандиозных, как собор, конюшен и великолепного поселка. А ему наследовал его сын. Я помню его, молодого хозяина Баллихары. Я был тогда совсем маленьким, и он казался мне удивительно, прямо сказочно красивым. Он ездил верхом на громадном чалом жеребце. В то время как лошади помещиков во время лисьей травли вытаптывали копытами наши посевы, он кидал нам, детям, монетку. Высокий, гибкий, в красном охотничьем сюртуке, белых бриджах и высоких блестящих сапогах. Я не мог понять, почему отец отбирал у нас эти монетки, ломал их и проклинал лорда за его благодеяние.

Колум встал и принялся ходить взад-вперед. Когда он заговорил опять, его голос, сколько он ни сдерживался, все же изменил ему и сорвался:

– Наступил голод, а с ним пришли гибель и мор. «Я не могу видеть, как страдают мои арендаторы, – заявил хозяин Баллихары. – Я куплю два крепких корабля и обеспечу им беспрепятственный и безопасный путь в Америку, где вдоволь еды. Меня не тревожит жалобное мычание моих коров, которых некому доить, или то, что поля мои зарастают крапивой, потому что некому их обрабатывать. Больше, чем скот или зерно, меня заботит судьба жителей Баллихары». Фермеры и поселяне целовали ему руки за его доброту, и многие из них собирались в дорогу. Однако не все могли перенести разлуку с Ирландией. «Хоть мы и голодаем здесь, но мы не уедем», – сказали они молодому лорду. И он кинул клич по всей стране – каждому мужчине и каждой женщине по первой же их просьбе будут с радостью и бесплатно предоставлены свободные места – на кораблях. И опять мой отец проклинал лорда. И возмущался своими братьями, Мэттью и Брайаном, за то, что они приняли этот дар от англичанина. Но те твердо решили ехать… Они утонули вместе со всеми другими, когда утлые суденышки эти при первом же жестоком шторме пошли ко дну. Недаром им дали горькое прозвище – плавучие гробы. Один из жителей Баллихары спрятался в конюшнях, но не для того, чтобы любоваться их по-соборному грандиозными размерами. Когда молодой лорд вошел туда, чтобы сесть на своего чалого жеребца, баллихарец схватил его, он вздернул златокудрого хозяина Баллихары в башне на берегу Бойна, той самой, с которой О’Хара следили некогда, не идут ли парусники с драконами на носу.

Рука Скарлетт невольно потянулась вверх. Колум был бледен, он все так же ходил взад-вперед, не останавливаясь, и голос его казался чужим. Башня! Должно быть, это та самая. Скарлетт зажала себе рот рукой. Молчать, только молчать!

– Никто не знает, – продолжал Колум, – имени этого человека. Одни называют одно имя, другие – другое. Когда пришли английские солдаты, оставшиеся в Баллихаре жители не выдали его. Англичане в отместку за гибель молодого лорда повесили их всех.

Лицо Колума в кружевной тени деревьев было теперь мертвенно-белым. Из горла его рвался крик. Крик невнятный, нечеловеческий.

Он обратил к Скарлетт лицо, и она отпрянула – такими страдающими и в то же время дикими были его глаза.

– И это вид? – выкрикнул он, и голос его прозвучал подобно пушечному грому.

Он опустился на колени, туда, где росли желтые цветы, и, наклонившись, зарылся в них лицом. Тело его сотрясалось.

Руки Скарлетт потянулись к нему и тут же бессильно опустились. Она не знала, что делать.

– Простите меня, Скарлетт милая, – сказал голос другого, знакомого Колума. Он поднял голову. – Моя сестренка Молли опозорила всю нашу семью, сказав то, что она сказала. У нее всегда был прямо-таки талант выводить меня из терпения.

Он улыбнулся, и улыбка его могла показаться даже искренней.

– У нас еще есть время, и мы можем проехаться по Баллихаре и осмотреть ее. Она необитаема вот уже тридцать лет, но ее не разграбили. Никто не хочет и шагу туда ступить.

Он протянул ей руку, и улыбка, на этот раз настоящая, осветила его посеревшее лицо.

– Идем. Вот они, лошади.

Лошадь Колума прокладывала путь через заросли и чапыжник, и вскоре Скарлетт различила впереди каменные стены циклопической кладки. Сделав предостерегающий жест Скарлетт, Колум придержал лошадь. Сложив руки рупором, он крикнул:

– Шохейн! Шохейн!

Странные звуки незнакомого языка отразило эхо каменных стен.

Колум повернулся к Скарлетт, глаза у него были веселыми, а на щеках появилась краска.

– Это по-гэльски, Скарлетт милая, на древнем языке Ирландии. Где-то здесь в своей хижине обитает кейлох, ведунья. Одни говорят, что это ведьма, старая, как сама Тара, а если верить другим – это просто жена Пэдди О’Брайана из Трима, сбежавшая от него лет двадцать назад. Я крикнул, чтоб дать ей знать, что мы идем. Не скажу, что верю в ведьм, заметьте, но проявить почтение никогда не повредит.

Они выехали на поляну перед башней. Вблизи Скарлетт разглядела, что камни этой башни не были скреплены известью, и все же они держались крепко, ни один не выпал, не сдвинулся ни на пядь. Сколько лет этой башне, что он сказал? Тысяча лет? Две тысячи? Не имеет значения. Ей не страшно, как страшно было, когда Колум чужим голосом рассказывал эту историю. Ведь башня-то просто постройка, и притом красивая, красивее, чем все, что она видела раньше. И вовсе не страшная. Башня, можно сказать, даже манит, как бы зовет ее. Скарлетт подъехала ближе, коснулась каменной стены, пазов между камнями.

– Вы очень храбрая женщина, Скарлетт милая. Я вас предупреждал, и потом, говорят, в башне этой обитает тень повешенного.

– Че-пу-ха! Призраков не существует. А кроме того, если б он там был, лошадь бы не подошла к башне. Вам известно, что животные чувствуют подобные вещи.

Колум коротко хохотнул.

Скарлетт еще раз коснулась каменной стены. За тысячелетия дождей и ветров камень стал гладким. Скарлетт чувствовала в нем и солнечное тепло, и холод непогоды. Душа ощутила непривычное умиротворение.

– Сразу видно, какая это старина, – произнесла Скарлетт, сама понимая, как маловыразительны и не соответствуют моменту ее слова.

– Башня выстояла, – сказал Колум. – Она подобна могучему дереву, чьи корни уходят глубоко, в самые недра земли.

«Корни уходят глубоко». Где это она слышала раньше? Конечно! Ретт говорил так о Чарльстоне. Скарлетт улыбнулась, погладила древние камни. Теперь-то она расскажет ему, какие они на самом деле, корни, что уходят глубоко. Пусть только попробует опять хвастаться тем, какой старинный этот его Чарльстон.

Господский дом в Баллихаре тоже был каменным, но выстроенным из тесаного гранита, и каждая плитка представляла собой правильный прямоугольник. Дом выглядел крепким и прочным. Поломанные оконные рамы и облупившиеся наличники казались вопиющим диссонансом нерушимой незыблемости камня. Дом был очень большим, даже флигеля его были гораздо больше, чем те дома, что доводилось раньше видеть Скарлетт. «Построено на века, – подумала она. – Жаль, что никто не живет здесь. Не по-хозяйски».

– Разве у молодого хозяина не было детей? – спросила она.

– Нет. – Колум произнес это как бы с удовлетворением. – Жена была. Кажется, она вернулась к родным. Или попала в психиатрическую лечебницу. Говорили, что она тронулась рассудком.

Скарлетт почувствовала, что не стоит ей расхваливать красоту дома.

– Давайте осмотрим деревню, – предложила она.

Слишком большое, чтобы зваться деревней, поселение это выглядело городком, но ни единое окошко тут не уцелело, и двери были выломаны. Все было заброшено и с презрением отвергнуто. Мурашки поползли по спине у Скарлетт. Вот она – ненависть!

– Как быстрее проехать домой? – спросила она.

Глава 54

– Завтра день рождения нашей старушки, – сказал Колум, прощаясь со Скарлетт возле дома Дэниела, – и любой здравомыслящий мужчина постарается до этого из дому улизнуть, а я тоже хочу выглядеть здравомыслящим. Скажите в доме, что я вернусь завтра утром.

Откуда вдруг такая пугливость, удивилась Скарлетт. Разве много подготовки потребуется, чтобы отпраздновать день рождения такой глубокой старухи? Ну испекут праздничный пирог, а еще что? Сама она решила подарить бабушке кружевной воротник, купленный в Голуэе. На обратном пути у нее будет достаточно времени, и она купит там новый. Подумать только, вот уже и неделя пролетела!

Едва ступив за порог, Скарлетт поняла, что ей предстоит работа, и работа тяжелая. Всё в доме старой Кэти-Скарлетт, да и в доме Дэниела, собирались выскрести и вычистить до блеска, даже то, что и без того сверкало как новенькое. Двор возле хижины старушки надо было вымести, сорняки выполоть – словом, расчистить место для многочисленных стульев, скамеек и табуреток, на которых рассядутся те, кого не вместит дом. Сарай надо было вымыть и натаскать туда свежей соломы для тех, кто проведет там ночь. Праздник затевался нешуточный – ведь не многим удается дотянуть до ста лет.

– Ешьте и проваливайте! – заявила Кэтлин пришедшим к обеду мужчинам; она поставила перед ними на стол кувшин сливок, четыре пышных хлеба и масло в миске.

Покорные, как ягнята, они заглотнули все это со скоростью, показавшейся Скарлетт поистине фантастической, и ретировались – нырнули в дверь, не сказав ни слова.

– Вот теперь и приступим, – сказала Кэтлин, когда они ушли. – Скарлетт, надо натаскать воды из колодца. Ведра возле двери.

Подобно мужчинам О’Хара, Скарлетт и в голову не пришло перечить.

После обеда в дом набились местные женщины с детьми – чтобы помочь. Шум, гам, пот… Скарлетт до волдырей натерла себе нежную кожу рук. Но она и представить себе не могла, что работа эта будет ей так приятна. Босиком, как и все прочие, с подоткнутыми юбками, с завязанным на поясе большим фартуком и засученными до локтей рукавами, она чувствовала себя так, словно вновь вернулась в детство и играет на заднем дворе за кухней, беся Мамушку тем, что запачкала передник и скинула ботинки с чулками. Только с новыми ее товарищами играть ей куда веселее, чем с плаксивой Сьюлин или Кэррин, по малости своей ничего не понимающей в игре.

Как же давно это все было… Не так уж давно, если сравнивать с древностью башни… Корни уходят глубоко… Какой страшный был Колум сегодня утром… И эта ужасная история с потонувшими кораблями… Будь проклят этот английский лорд! Правильно его вздернули!

День рождения старой Кэти-Скарлетт праздновался с невиданной пышностью. Собрались все О’Хара графства Мит и других графств – на повозках, которые тянули ослики, в тележках, верхом или пешие. Здесь было пол-Трима и присутствовал весь Адамстаун, от мала до велика. Гости тащили сюда подарки, интересные рассказы о том о сем, лакомства, специально приготовленные ради такого случая, хотя Скарлетт казалось, что угощения и так столько, что и на полк солдат хватит. Фургон Мэхони из Трима, как и повозка Джима Дейли из Маллингара, прибыл доверху нагруженный бочонками с элем. Старший сын Дэниела, Шеймас, верхом на рабочей лошади поскакал в Трим и вернулся с целым ящиком глиняных трубок, торчавшим, как горб, у него за спиной, и двумя мешками табаку, притороченными к седлу. Ведь каждому из мужчин, а также многим женщинам следовало предложить в такой день по новенькой трубочке.

Бабушка принимала поток гостей и подношений с царственной величавостью, сидя в своем кресле с высокой спинкой, в черном шелковом платье, украшенном кружевным воротничком, который подарила ей Скарлетт, она задремывала, когда ей приходила охота, и подливала виски себе в чай.

Когда зазвонили к вечерне, в маленькой хижине и во дворе собралось уже сотни три гостей – все они прибыли поздравить Кэти-Скарлетт О’Хара в день ее сотой годовщины.

Старая Кэти-Скарлетт просила, чтобы день ее праздновали «как заведено по-старинному», и на почетное место у очага теперь сел преклонных лет мужчина. Бережными движениями узловатых пальцев он развернул льняную тряпицу футляра и извлек оттуда арфу, отчего три сотни гостей восхищенно ахнули. Это был Мак-Кормак, единственный, после кончины великого О’Каролана, хранитель традиций бардического песнопения. Он заговорил, и даже голос его звучал как музыка:

– Я скажу словами учителя моего Турлоха О’Каролана: «Живу в счастии и довольстве в родной моей Ирландии и пою здоровье каждого настоящего мужчины, если он любит хорошую музыку». И еще добавлю от себя: «Здоровье настоящего мужчины и настоящей женщины, такой как Кэти-Скарлетт О’Хара». – Он поклонился старушке. – Но говорить это надо, когда наполняют стаканы!

Тут же десятки рук потянулись к нему со стаканами. Он не спеша выбрал самый большой стакан, поднял его за старую Кэти-Скарлетт, а потом осушил до дна.

– А теперь я спою вам о возвращении Финна Мак-Кула, – произнес он.

Натруженные пальцы коснулись струн, и началось волшебство. После чего зазвучала музыка. Были два волынщика со своими «пиб илен», скрипачи без числа, дудочники с дудками и концертино, щелкали коклюшки, и звучал волнующий гул боуранов, ритм которых умело направлял Колум О’Хара.

Женщины накладывали на тарелки еду, Дэниел О’Хара распоряжался брагой, наливая ее из бочонков, посреди двора шли танцы, и никто и думать не думал об отдыхе, за исключением старой Кэти-Скарлетт, то и дело засыпавшей, когда ее вдруг начинало клонить в сон.

– Я и не знала, что на свете бывают такие веселые праздники! – воскликнула Скарлетт.

Она только что вырвалась из круга залитых розовой зарей танцующих и никак не могла отдышаться.

– Вы хотите сказать, что никогда не веселились на Майском празднике? – изумленно переспросили какие-то ее родственники неизвестно откуда.

– Молодой Кэти-Скарлетт надо остаться на Майский праздник, – сказал Тимоти О’Хара.

Его поддержал хор голосов.

– Не могу. Надо успеть на корабль.

– Но ведь будут и другие корабли!

Скарлетт вскочила со скамьи. Она уже отдохнула, а скрипачи снова заиграли рил. И пока она танцевала до упаду, в голове ее вместе с развеселой мелодией рила звучало: «Но ведь будут и другие корабли, почему не остаться, чтобы подольше покрасоваться в полосатых чулках, танцуя веселый рил?»

Чарльстон никуда не убежит, и, когда она вернется, там все будет по-прежнему – те же чинные чаи в чопорных неприветливых гостиных ветшающих домов…

И Ретт никуда не убежит. Пусть подождет ее. В Атланте она дожидалась его достаточно долго, а теперь все изменилось. Дитя в ее чреве навсегда привяжет к ней Ретта, стоит ей только захотеть.

Да, решила она, надо остаться и на Майский праздник.

Ведь ей здесь так хорошо.

На следующий же день она спросила у Колума, существует ли возможность отплыть после Майского праздника.

Возможность такая, конечно, была. Прекрасное судно, которое вначале заходило в Бостон, куда Колуму как раз надо было по делам сразу же по прибытии в Америку. Придется ей с Брайди продолжать путь дальше, до Саванны, одним, без него.

– Но судно отплывает вечером девятого. На покупки в Голуэе вам остается лишь полдня.

Даже полдня для этого слишком много. Она уже все обдумала. В Чарльстоне никто не станет носить голуэйских чулок и нижних юбок. Слишком они пестры и вульгарны. Себе она оставит несколько штук из тех, что купила. Это будет прекрасная память о путешествии. А остальное она раздаст Кэтлин и новым ее деревенским приятельницам.

– Девятое мая… Это позже, чем мы думали, Колум.

– Всего неделя и еще день после Майского праздника, Кэти-Скарлетт. Не так много, если сравнить с вечностью!

Он был прав. Другого такого случая не будет. А потом, должна же она в чем-то пойти навстречу Колуму. Поездка из Саванны в Бостон и обратно весьма затруднительна. После того как он столько возился с ней в Ирландии, уж такую-то малость для него она способна сделать!

Двадцать шестого апреля «Брайан Бору» вышел из Голуэя с двумя незанятыми каютами. А прибыл он в Ирландию в пятницу, двадцать четвертого, с пассажирами и почтой. Рассортировали почту в Голуэе в субботу, воскресенье есть воскресенье, и потому небольшой мешок с почтой отправился в Маллингар в понедельник. Во вторник почтовый дилижанс, курсировавший между Маллингаром и Дрохедой, оставил в Нейвене мешок поменьше, а в среду местный почтальон погрузил на спину своей верховой лошади пакет с письмами, предназначавшимися почтовой барышне в Триме. Среди прочих там находился и толстый конверт, адресованный Колуму О’Хара и посланный из Саванны, Джорджия. Он получал много писем, этот Колум О’Хара, ведь семейство у них такое дружное, а тут еще старухе О’Хара сто лет стукнуло – праздник был такой, что почтальон его надолго запомнит. Конверт он закинул в пивной бар в Адамстауне.

– Думаю, не имеет смысла выжидать еще сутки, – сказал он Мэтту О’Тулу, хозяину пивного бара, крохотной лавчонки при нем и притулившейся в углу этой лавчонки местной почты. – Ведь в Триме они сегодня только сунут его в ящик с надписью «Адамстаун», а заберет его почтальон лишь на следующий день.

Предложенный Мэттом О’Тулом стаканчик портера почтальон принял с готовностью, выпив его за здоровье Колума. Бар у О’Тула был небольшой и нуждался в свежей покраске, но пиво в нем подавали отменное.

Мэтт О’Тул позвал жену, развешивавшую во дворе белье:

– Присмотри за баром, Кейт. Я схожу к дядюшке Дэниелу.

Отец Мэтта был братом Терезы, покойной жены Дэниела, мир ее праху.

– Колум! Вот чудо-то!

В письмо, посланное Колуму Джейми, тот вложил весточку от Тома Мак-Магона, подрядчика на строительстве собора. Епископ без особых уговоров согласился уступить Скарлетт долю ее сестры в Таре. «Тара! Моя Тара! Теперь-то я там развернусь!»

О, чтоб ему сгореть!

– Колум! Вы письмо-то прочли? Этот мерзкий скряга запросил за принадлежавшую Кэррин треть пять тысяч долларов! Силы небесные! За пять тысяч можно скупить все графство Клейтон! Придется ему спустить цену!

С епископами не торгуются, втолковывал ей Колум. Если она хочет совершить сделку и имеет на это деньги, она должна уплатить все сполна. К тому же она может думать, что таким образом она помогает церкви, если это облегчит ей душу.

– Вы отлично знаете, Колум, что не облегчит! Терпеть не могу, когда меня обводят вокруг пальца, даже если этим занимается церковь. Простите, я не хотела вас обидеть. И все же Тару я должна получить во что бы то ни стало, это решено. Как глупо, что я дала себя уговорить остаться! Сейчас мы бы уже были на полпути в Саванну.

Колум не стал с ней спорить и вышел. А Скарлетт принялась за лихорадочные поиски пера и бумаги.

«Необходимо сейчас же, и не откладывая, написать дядюшке Генри Гамильтону. Он всегда умеет найти выход из любого положения, и, когда я вернусь, все будет улажено».

В четверг Скарлетт отправилась в Трим одна. Подосадовав, что Кэтлин и Брайди заняты по хозяйству, и возмутившись тем, что Колум исчез, ни единой душе не сказав, куда едет или когда вернется, она решила, что делать нечего и придется ехать одной. Ей предстояли большие хлопоты. Надо накупить таких же горшков, как те хорошенькие керамические, в которых стряпает Кэтлин, и побольше корзин – и круглых, и продолговатых, самых разных, а еще не забыть льняного столового белья – скатертей и салфеток, таких льняных изделий, как здесь, у нас днем с огнем не отыщешь. Свою кухню в Таре она хочет сделать такой же уютной, как здешние ирландские кухни. В конце концов, разве Тара – это не истинно ирландское название?

Что же касается Уилла и Сьюлин, она проявит к ним щедрость, к Уиллу, во всяком случае: он это заслужил. Уэйд и Элла станут жить теперь с нею и Реттом в Чарльстоне. Ретт их очень любит. Она найдет им хорошую школу, из тех, где каникулы покороче. Ретт опять будет недоволен тем, как она относится к детям, но, когда родится малютка и он увидит, как она обожает новорожденного, он перестанет к ней придираться. А лето они будут проводить в Таре, возрожденной и прекрасной, родной ее Таре.

Скарлетт понимала, что строит воздушные замки. Возможно, Ретт не пожелает покидать Чарльстон, и ей придется довольствоваться лишь редкими наездами в Тару. Но почему не помечтать о приятном в погожий весенний денек, когда впряженная в двуколку лошадь бежит так резво, а на ногах твоих красуются такие яркие красно-сине-полосатые чулки?

Скарлетт хихикнула и тронула кнутом шею лошади: «Ну ты подумай – я прямо как настоящая ирландка!»

Майский праздник не разочаровал ее. На каждой улице Трима стояли столы с угощением и затевались танцы, а на лужайке среди развалин замка было устроено майское дерево. Скарлетт танцевала вокруг него, держась за красную ленту, на голове у нее был венок, и английский офицер предложил ей прогуляться к реке, а она так его отбрила – век будет помнить.

Домой они возвращались уже на рассвете. Вместе с другими О’Хара Скарлетт прошла четыре мили пешком – так хотелось ей продлить эту ночь, несмотря на то что ночь уже кончилась. И еще потому, что уже предчувствовала будущую разлуку с родными и всеми своими новыми друзьями. Всей душой она стремилась домой, уладить наконец это дело с Тарой, начать приводить ее в порядок, и все же она ничуть не жалела, что осталась на Майский праздник. Ей быть здесь еще лишь неделю. Всего ничего.

В среду Фрэнк Келли, тримский почтальон, заглянул в бар Мэтта О’Тула выкурить трубочку и выпить кружку пива.

– Колуму О’Хара опять пухлый конверт, – сказал он. – Как думаешь, что там, в том письме?

Они принялись гадать, лениво воображая самое невероятное. Ведь в Америке чего только не бывает. Но оставалось им лишь гадать, потому что преподобный О’Хара, человек благодушный и большой говорун, говорил тем не менее лишь то, что хотел сказать.

Мэтт О’Тул не понес письмо Колуму. В этом не было нужды. Он знал, что вечерком Клер О’Горман собирается навестить свою бабушку. Она передаст письмо, если до этого сам Колум не заглянет. Мэтт взвесил в руке конверт. Новости должны быть уж очень хорошими, если отправитель не поскупился отправить такую тяжесть. Или, наоборот, они могут быть совсем плохими.

– Вас ждет письмо, Скарлетт. Его Колум на стол положил. И чашка чая, если пожелаете. Приятно у Молли время провели?

В голосе Кэтлин сквозило нетерпеливое ожидание.

Скарлетт не разочаровала ее. Сдерживая смех, она описала свой визит:

– У Молли как раз сидела жена доктора, и, когда появилась я, Молли так задрожала, что чашечка задребезжала в ее руках, она не знала, как быть, – может, выпутаться, сделав вид, что я ее новая прислуга, так я почувствовала. Поэтому, когда жена доктора своим тонким и мелодичным, как флейта, голосом произнесла: «О, богатая американская кузина! Какая честь!» – и даже бровью не повела при виде моего наряда, Молли вскочила как ошпаренная и бросилась меня целовать с преувеличенной страстью. Ей-богу, Кэтлин, когда я предупредила, что зашла всего на минуту – забрать из сундука свой дорожный костюм, в глазах ее показались слезы. Ей до смерти хотелось, чтоб я осталась – в приличном платье или неприличном, все равно. Уходя, я чмокнула ее. И докторшу тоже, для ровного счета. А могла бы, кажется, повиснуть у нее на шее!

Кэтлин покатилась со смеху и уронила на пол шитье. Туда же бросила Скарлетт и принесенный дорожный костюм. Чувствует она, что дело идет к тому, чтобы расставлять его в талии! Если причина не в ребенке, значит она просто привыкла к свободной одежде и обильной пище. Что бы там ни было, но стягивать себя шнуровкой всю долгую дорогу домой так, чтоб вдохнуть было невозможно, она не собирается.

Взяв конверт, она, еще в дверях, поднесла его к свету. Конверт был испещрен надписями и почтовыми штемпелями. С ума сойти! Ну и мерзавец же ее дедушка! А может, это гадкий Джером виноват, даже скорее всего. Ему передали присланное на адрес деда письмо для нее, а он не отправлял его Морин несколько недель. Скарлетт нетерпеливо порвала конверт. Письмо было из какого-то казенного учреждения в Атланте и вначале было отправлено на Персиковую улицу. Хорошо бы не был просрочен какой-нибудь срок оплаты или что-нибудь в этом роде. Ведь ей предстоит платить епископу и еще за постройку домов, не так уж много у нее в запасе, чтобы швырять деньги на ветер из-за просроченных оплат. Да и работы в Таре предстоят немалые. Не говоря уже о том, что придется присмотреть что-то Уиллу… Пальцы ее коснулись мешочка под рубашкой. Нет, деньги Ретта – это деньги Ретта.

На документе значилось: «26 марта 1875 года». Тот самый день, когда на борту «Брайана Бору» она отправлялась из Саванны. Скарлетт пробежала глазами первые строчки, остановилась. Что за бессмыслица… Она опять вернулась к началу, перечитала медленнее. Кровь отхлынула от лица.

– Кэтлин, не знаешь, где Колум?

Голос ее звучит так спокойно, буднично – смешно, право!

– У старухи, думаю. Клер забрала его с собой. А подождать это не может? Я почти сметала платье для Брайди, в котором она поедет, и знаю, что ей хочется, чтобы примерка была при вас и вы сказали свое мнение.

– Ждать я не могу.

Ей необходимо видеть Колума. Это какое-то ужасное недоразумение. Надо ехать сегодня же, сию минуту.

Колум был во дворе перед домиком.

– Весна нынче на редкость солнечная, – сказал он. – Вот мы с кошкой разнежились на солнышке.

Противоестественное спокойствие Скарлетт при первом же взгляде на Колума уступило место волнению. Когда она приблизилась к нему, она уже почти кричала:

– Увезите меня домой, Колум! Пропадите вы пропадом, вы и все О’Хара, вместе взятые, и вся эта Ирландия! Нельзя мне было уезжать!

Рука ее была судорожно сжата, так что ногти вонзались в ладонь. Внутри была скомканная справка о том, что в судейские книги суверенного штата Джорджия отныне и навечно внесена запись о разводе, предоставленном Ретту Кинникату Батлеру на основании того, что жена его, некая Скарлетт О’Хара-Батлер, покинула своего мужа. Заверено администрацией военного округа Южная Каролина, учрежденной федеральным правительством Соединенных Штатов Америки.

– Южная Каролина не признает развода, – сказала Скарлетт. – Два юриста мне так говорили.

Она все повторяла и повторяла эти слова, пока не осипла и звук уже не шел из глотки. Но спекшиеся губы ее продолжали беззвучно шептать эти слова, и слова жужжали, проносясь в голове. Снова и снова.

Колум увел ее в укромный уголок, на огород. Сев возле нее, он стал что-то говорить, но она не слышала его слов, тогда он просто взял ее стиснутые пальцы в свои и замер в этом безмолвном утешении. Над ними пышно угасала закатная заря, смеркалось, потом стемнело. Пришла Брайди, она искала их, чтоб позвать к ужину, но Колум отослал ее:

– Скарлетт не в себе, Брайди. Пойди скажи там, в доме, чтоб не беспокоились. Единственное, что ей требуется, – это время, чтобы оправиться от шока. Из Америки пришло известие, что муж ее серьезно заболел. Она боится, что он может умереть в ее отсутствие.

Брайди кинулась обратно – выполнять поручение. Скарлетт молится, сказала она. Все в доме тоже принялись молиться. И когда они сели наконец за ужин, он совсем остыл.

– Вынеси им фонарь, Тимоти, – произнес Дэниел.

Свет фонаря отразился в заблестевших глазах Скарлетт.

– Кэтлин еще шаль прислала, – шепнул Тимоти.

Колум кивнул, укрыл шалью плечи Скарлетт и махнул рукой Тимоти, чтоб тот уходил.

Прошел еще час. На почти безлунном небе высыпали звезды, свет их казался ярче света фонаря. С ближнего пшеничного поля раздался какой-то слабый вскрик и еле слышный трепет крыльев. Сова настигла жертву.

– Что мне делать?

Хриплый голос Скарлетт в темноте прозвучал неожиданно громко.

Колум тихонько перевел дух и возблагодарил Господа. Самое страшное было позади.

– Мы поедем домой, как и собирались, Скарлетт милая. Ничего не произошло такого, что нельзя было бы исправить.

Голос его был спокоен, уверен, успокаивающе ласков.

– Разведенная!

В крике этом прозвучала истерическая нотка, и Колум поспешил опять взять ее руки в свои:

– Что сделано, можно и переделать, Скарлетт.

– Надо было мне остаться! Никогда себе не прощу!

– Тш-ш… тихо, тихо! Говорить о том, что «надо было», – вещь бессмысленная. Лучше подумать о будущем.

– Никогда он не примет меня обратно! Если у него хватило жестокости развестись со мной! А я-то все ждала его, Колум, все думала, вот он приедет за мной, я так была в этом уверена! Какой же дурой я была! И вы не знаете всего, Колум. Ведь я беременна! Как мне рожать, если мужа теперь у меня нет?

– Тихо, тихо, – спокойно сказал Колум. – Так вот же и выход. Вам просто надо сказать ему об этом.

Руки Скарлетт потянулись к животу. Вот уж дура так дура! В горле ее заклокотал хриплый смех. Еще не написана та бумажка, которая может заставить Ретта Батлера бросить свое дитя! Да он отменит любой развод, уничтожит все записи! Ретт все может. Вот вам и новое доказательство. Южная Каролина не признавала развода. Пока разводиться не решил Ретт Батлер.

– Я хочу отправиться сейчас же, Колум. Уж наверное, есть корабль и пораньше! Ожидание сведет меня с ума!

– Мы выезжаем в пятницу утром, Скарлетт милая, корабль отплывает в субботу. Если мы выедем завтра, все равно придется ждать целый день. Разве не лучше будет провести его здесь?

– Нет! Мне надо знать, что я уже в пути. Тогда даже и до отплытия я уже буду ехать домой, к Ретту! Все устроится, я все устрою! Все будет хорошо… Правда, Колум? Скажите, что все будет хорошо!

– Конечно, Скарлетт милая! А сейчас вам надо поесть, хотя бы чашку молока выпить. И может быть, капнуть туда чего-нибудь покрепче. И выспаться вам надо. Вам нельзя терять силы, ради ребенка нельзя.

– Да, да! Я постараюсь! Я так буду за собой следить, вот увидите. Но сперва мне надо посмотреть, что там с платьем, и сложить вещи в сундук. И потом, Колум, как бы нам раздобыть экипаж, чтобы доехать до поезда?

Голос ее опять прозвучал пугающе громко.

Колум встал и потянул ее за плечи, заставляя тоже встать.

– Я позабочусь обо всем, а сундуком займутся девушки. Но только в том случае, если вы, смотря, что там с платьем, одновременно будете и есть.

– Да! Да, так я и сделаю!

Она немножко успокоилась, но все еще в любую минуту готова была вспыхнуть как порох.

Надо проследить, чтобы молоко с виски она выпила сразу же, как только они войдут в дом. Бедняжка. Если бы он побольше знал о материнстве и как это все бывает, он не чувствовал бы такого беспокойства. Она так не высыпалась в последнее время, все танцевала и танцевала как сумасшедшая. Не начнутся ли от этого преждевременные роды? Если она потеряет ребенка, он не поручится за ее рассудок.

Глава 55

Подобно многим другим до него, Колум недооценивал силу характера Скарлетт О’Хара. Она настояла на том, чтобы вещи ее перевезли от Молли в тот же вечер, чтобы Брайди складывала их, а Кэтлин пока примеряла ей платье.

– Гляди, как надо зашнуровывать, Брайди, – сказала она резко, надев корсет. – Тебе придется делать это на корабле, а там мне не будет видно твоих движений у меня за спиной и я не смогу тебе подсказывать!

Ее лихорадочная порывистость и резкий хриплый голос уже и так испугали Брайди. Когда же Кэтлин рванула за тесемки, а Скарлетт громко вскрикнула от боли, Брайди и сама закричала.

«Ничего, что больно, – твердила себе Скарлетт, – это всегда так, было и есть, просто я отвыкла от того, какая это сильная боль. А скоро опять привыкну. Ребенку это не повредит. Я ведь и прежде, когда была беременна, всегда затягивалась в корсет до последнего, пока было можно, а можно это и гораздо позднее, чем сейчас. Сейчас у меня еще и десяти недель нет, и надо влезть мне в это платье, просто необходимо! Завтра я должна сесть в поезд – живая или мертвая!»

– Тяни, Кэтлин, – с трудом выдохнула она. – Сильнее тяни!

Колум отправился в Трим и заказал экипаж на день раньше, потом он обошел знакомых, то там, то здесь поговорив о том, в каком ужасном беспокойстве пребывает Скарлетт. Когда он покончил с этим, было уже поздно и он устал. Но зато теперь никого не удивит неожиданное исчезновение американской О’Хара, которая по-воровски растворится в ночи, уедет, даже не попрощавшись!

Расставание с семейством О’Хара прошло хорошо. Полученный накануне шок заковал Скарлетт в непроницаемую броню бесстрастия. Не выдержала она только один раз, когда прощалась с бабушкой. Вернее, когда бабушка прощалась с ней.

– Господь да пребудет с тобой, – сказала старушка, – и все святые угодники! Я счастлива, что тебе, дочке Джералда, довелось побывать на моем дне рождения, и единственное, о чем жалею, что не будет тебя на моих поминках… О чем ты плачешь, девочка? Разве ты не знаешь, что никакой праздник в честь живых не сравнится с поминками? Такое пропустить грех!

Весь путь до Маллингара в экипаже и потом в поезде до Голуэя Скарлетт молчала. Брайди была слишком взволнована и сидела, как в рот воды набрав, но по ее горящим щекам и расширенным глазам, в которых застыло восхищение, видно было, что она рада и счастлива. В свои пятнадцать лет она ни разу не удалялась от дому больше чем на десять миль.

При виде гостиницы Брайди так и застыла, потрясенная ее великолепием.

– Я провожу вас, сударыни, в ваш номер, – сказал Колум, – а потом уж вернусь, чтобы сопроводить вас к столу. Хочу поспеть в порт и условиться о погрузке багажа. А заодно посмотреть, какие каюты они нам дали. Если каюты покажутся мне не вполне подходящими, сейчас еще можно переменить.

– Я пойду с вами, – сказала Скарлетт.

Впервые она заговорила.

– Нет необходимости, Скарлетт милая.

– Для меня необходимость есть. Хочу своими глазами увидеть это судно, чтобы почувствовать, что и впрямь еду!

Колум не отважился ей перечить. Брайди тоже попросилась идти с ними. Гостиница подавляла ее своими размерами, и ей не хотелось оставаться одной.

Предвечерний ветерок, дувший с моря, был приятно солоноват. Скарлетт жадно вдыхала этот запах – она помнила, что и в Чарльстоне всегда пахло морем. Она не чувствовала, что по щекам ее медленно струятся слезы. Если б можно отплыть прямо сейчас, немедленно! Не удастся ли разжалобить капитана? Она тронула между грудями мешочек с золотом.

– Я ищу «Вечернюю звезду», – обратился Колум к одному из грузчиков.

– Вон там она. – Грузчик показал пальцем. – С час, как прибыла.

Свое удивление Колум скрыл. Судно должно было прийти не час, а тридцать часов назад. То, что заминка может ей дорого обойтись, Скарлетт знать ни к чему.

Грузчики методично сновали взад-вперед по трапам. Судно привезло не только пассажиров, но и грузы.

– Здесь место сейчас для женщины неподходящее, Скарлетт милая. Пойдемте обратно в гостиницу, а я вернусь сюда позже.

Но Скарлетт выставила вперед подбородок:

– Нет. Мне надо поговорить с капитаном.

– Он будет слишком занят и не захочет ни с кем говорить, даже с такой прелестной женщиной, как вы.

Но Скарлетт не была расположена выслушивать комплименты:

– Вы ведь знаете его, правда, Колум? Вы всех знаете! Устройте так, чтобы я повидалась сейчас с ним!

– Я его совсем не знаю! В жизни никогда не встречал. И откуда мне его знать? Мы же не в графстве Мит, а в Голуэе!

С трапа «Звезды» спустился какой-то человек в форме. На плечах своих он, словно бы играючи, нес два больших холщовых мешка. Походка у него была легкая и быстрая, необычная для мужчины его роста и комплекции.

– Уж не отец ли это Колум О’Хара собственной персоной? – пророкотал он, приблизившись к ним. – Каким ветром занесло тебя в эти края, так далеко от пивной Мэтта О’Тула, Колум? – Скинув на землю мешки, он снял шляпу и поклонился Скарлетт и Брайди. – Ну разве не говорил я всегда, что О’Хара чертовски везучие по части дам? – громогласно возгласил он и захохотал, радуясь собственной шутке. – Ты им сказал хоть, что ты священник, а, Колум?

Когда Фрэнк Мэхони был ей представлен, Скарлетт улыбнулась весьма сдержанно и не стала вникать в цепь родственных отношений, связывавших его с семейством Морин. Ей нужно было поговорить с капитаном.

– Везу почту из Америки на станцию для завтрашней сортировки, – сказал Мэхони. – Взглянешь сейчас, Колум, или потерпишь до дому, нет ли тебе новых раздушенных любовных посланий?

И он оглушительно захохотал собственному остроумию.

– Очень любезно с твоей стороны, Фрэнк. Я бы посмотрел сейчас, если можно.

Колум развязал стоявший возле его ног мешок и придвинул поближе, к освещавшему пирс газовому фонарю. Конверт из Саванны он обнаружил без труда.

– Повезло, что удалось перехватить его, – сказал он. – Из последнего письма я знал, что будет еще одно, от брата, но уже отчаялся получить его. Спасибо, Фрэнк. Ты не против, если я угощу тебя пинтой пива?

Он полез в карман за деньгами.

– Не надо. Мне уже то было приятно, что можно нарушить правила, которые эти англичане установили. – Фрэнк опять взвалил на плечи мешки. – Чертов инспектор уже небось поглядывает на свои золотые. Придется поторопиться. Всех благ, милые дамы!

В большом конверте было еще несколько писем поменьше. Колум порылся в них, ища конверт, надписанный четким почерком Стивена.

– Вот и для вас есть письмо, Скарлетт, – сказал он.

Передав в руки ей синий конвертик, он нашел письмо от Стивена и надорвал конверт. Но не успел он углубиться в чтение, как услышал крик, протяжный и тонкий, и почувствовал, как мимо рук его скользнула какая-то тяжесть. И прежде чем он поднял руки, чтобы подхватить ее, Скарлетт уже лежала возле его ног. Синий конвертик и тонкие листки письма трепетали в ее безжизненной руке, а потом ветерок вырвал их, разбросал по торцам мостовой. Колум бросился поднимать Скарлетт за плечи и щупать у горла ее пульс, а Брайди устремилась в погоню за листками.

Наемный экипаж подпрыгивал и мотался из стороны в сторону – с такой скоростью мчались они в гостиницу, и так же моталась из стороны в сторону голова Скарлетт, хотя Колум старался придерживать ее. Он быстро пронес Скарлетт через вестибюль.

– Доктора скорее! – крикнул он служителям в ливреях. – И не путайтесь под ногами!

В номере Скарлетт он опустил ее на кровать.

– Сюда, Брайди, и помоги мне раздеть ее, – сказал он. – Надо дать ей побольше воздуха.

Он вытащил из кармана перочинный нож в кожаном футляре. Пальцы Брайди ловко расстегивали пуговицы на спине у Скарлетт.

Колум разрезал тесемки корсета.

– А теперь, – сказал он, – помоги приподнять ее на подушки и накрой потеплее.

Он с силой растер руки Скарлетт, потом легонько похлопал по щекам.

– У тебя есть ароматические соли?

– Нет, Колум, и у нее, по-моему, тоже нет.

– Ну, будут у доктора. Надеюсь, это всего лишь обморок.

– Это обморок, преподобный отец, и больше ничего, – сказал доктор, покидая номер Скарлетт, – но обморок глубокий. Я дал горничной укрепляющего для нее, пусть примет, когда придет в себя. Ох уж эти дамы! Готовы остановить у себя кровообращение – лишь бы все было по моде! Но беспокоиться не о чем. Все будет в порядке.

Колум поблагодарил доктора, заплатил ему и проводил до дверей. Потом он тяжело опустился на стул возле зажженной на столе лампы и обхватил голову руками. Беспокоиться было о чем. И он сильно сомневался в том, что все будет в порядке. Смытые и влажные листки письма были разложены на столе. Среди них лежала аккуратная газетная вырезка. «Вчера вечером, – было написано там, – в Конфедератском приюте для вдов и сирот в узком семейном кругу состоялась церемония бракосочетания мисс Энн Хэмптон и мистера Ретта Батлера».

Глава 56

Все существо Скарлетт в вихреобразном движении устремлялось вверх из черной ямы к поверхности сознания, но какой-то инстинкт опять и опять отбрасывал ее назад, в черноту, прочь от невыносимой правды, которую было уготовано ей узнать. Это повторялось вновь и вновь, и борьба так утомляла ее, что она лежала на своей широкой кровати совершенно измученная, бледная и недвижимая, словно мертвая.

Она бредила, и бред ее был беспокоен и мучителен. Ей чудилось поместье Двенадцать Дубов – первозданное и прекрасное, такое, каким оно было до того, как подожгли его солдаты Шермана. Вверх, вверх вилась изящная лестница. Она вела в небо и держалась в нем словно сама собой, без опор, а ноги Скарлетт легко, без усилий, ступали по ней; впереди был Эшли, он карабкался ввысь, не обращая внимания на ее крики, призывавшие его. «Эшли, – молила она, – Эшли, подождите меня!» – и поспешила следом за ним.

Какая длинная лестница! У подножия она казалась гораздо короче, но лестница, чем выше Скарлетт взбиралась, только все удлинялась и удлинялась, а Эшли был так далеко впереди. Она должна догнать его. Неизвестно почему, но она знала, что должна, и она все убыстряет и убыстряет движения, и вот уже сердце готово выпрыгнуть из груди. «Эшли! – зовет его она. – Эшли!» Он приостанавливается, и, собрав остаток сил, которых в себе и не подозревала, она карабкается дальше, все быстрее и быстрее.

Она касается его рукава, и душу и тело ее охватывает облегчение. Но он поворачивается к ней, и она издает беззвучный крик: у Эшли вместо лица расплывающееся бледное пятно.

Она падает, кубарем катится вниз по воздуху, не сводя испуганных глаз с фигуры того, кто над нею, она силится закричать и не может. Единственный звук – это чей-то смех внизу, раскаты его поднимаются, достигают ее, окутывают со всех сторон, как облако, как вызов ее немоте.

«Сейчас я умру, – думает она. – Ужасная боль раздавит меня, и я умру».

Но вдруг вокруг нее ласково смыкается кольцо чьих-то сильных рук, и падение прекращается. Она знает эти руки, знает плечо, к которому прислоняется теперь ее голова. Это Ретт. Ее спас Ретт. В его объятиях она в безопасности. Она поворачивает к нему голову, приподнимаясь, заглядывает ему в глаза. Тело сковывает леденящий ужас. Лицо его оказывается бесформенным, как у Эшли, сгустком тумана или дыма. И опять слышится этот смех, рвущийся из пустоты, оттуда, где должно было находиться лицо Ретта.

Внезапный толчок – и сознание, отпрянув от этого ужаса, вернулось к Скарлетт, и она открыла глаза. Ее окружали темнота и неизвестность. Лампа выгорела, и Брайди спала на своем стуле, невидимая в углу огромной комнаты. Скарлетт выпростала руки, ощупала большую незнакомую постель. Под пальцами мягкое льняное белье, и больше ничего. Края матраса где-то далеко, не достать. Кажется, что матрас этот тянется бесконечно, уходя в безмолвную темноту. Горло сжал спазм страха. Она одна, затеряна в ночи.

Прекрати! Рассудок ее гнал прочь панику, требуя от Скарлетт, чтобы она взяла себя в руки. Скарлетт тихонько подтянула ноги, сжалась в комок, встав на четвереньки. Двигалась она медленно, чтобы не производить шума. Ведь там, в темноте, могло ждать ее и прислушиваться что угодно. Тихо-тихо, с великой осторожностью, она принялась ползти, пока руки не нащупали край постели и не скользнули вниз к деревянной прочной раме.

«Ну и тупица же ты, Скарлетт О’Хара! – сказала она себе, а по щекам ее текли слезы облегчения. – Что же тут странного, что постель кажется чужой, да и комната тоже! Ты потеряла сознание, словно какая-нибудь кисейная барышня-недотрога, а Колум с Брайди притащили тебя в гостиницу. И хватит пугаться, воображая себе всякую галиматью!»

А потом, как удар, к ней вернулась память. Она потеряла Ретта… Ретт развелся с ней… женился на Энн Хэмптон. В это трудно поверить, но поверить придется, потому что это правда.

Зачем? Зачем он это сделал? Она была так уверена в его любви. Он не мог так поступить, не мог!

И однако же, это так.

«Я никогда не знала, каков он на самом деле. – Скарлетт услышала эти слова так явственно, словно она произнесла их вслух. – Я совсем не знала его. Кого же я любила? И чье дитя я ношу под сердцем? Что со мной теперь будет?»

В ту ночь, в пугающей темноте невидимого гостиничного номера, в краю, находящемся за тысячи миль от родного ее дома, Скарлетт совершила храбрейший поступок из всех, что ей приходилось совершать до сих пор. Лицом к лицу, не дрогнув, она встретила поражение.

«Во всем виновата я сама. Мне надо было вернуться в Чарльстон, как только я поняла, что беременна. Я же предпочла развлекаться, и эти недели развлечения стоили мне счастья, единственного счастья моей жизни. Я просто не подумала о том, что будет переживать Ретт, когда узнает о моем исчезновении. Я не заглядывала далеко вперед, не думала о будущем. Я вообще ни о чем не думала.

Не думала никогда и ни о чем».

В черном молчании ночи вокруг Скарлетт теснились все ее опрометчивые, совершенные сгоряча поступки, все ошибки, которые она сделала в жизни, и она заставляла себя не отводить глаз. Чарльз Гамильтон – она вышла за него, чтобы досадить Эшли, сам же он был ей вовсе не нужен. Фрэнк Кеннеди – с ним она поступила ужасно, наговорила на Сьюлин, заставив этим Фрэнка жениться на ней и дать ей денег на спасение Тары. Ретт – о, тут она наделала столько ошибок, не сосчитать! Вышла замуж за него, когда вовсе его не любила и вовсе не старалась принести ему счастье, не заботясь о том, счастлив он или несчастен, пока не стало слишком поздно.

«Боже, прости меня, я ни разу не подумала о том, как поступаю с ними, об их чувствах. Я несла им всем боль, одну только боль, потому что ни над чем не задумывалась.

Мелани, в особенности ей, Мелли… Невыносимо вспоминать сейчас, как ужасно я с ней обходилась. Ни малейшей благодарности за всю ее любовь, преданность! Я ведь даже ни разу не сказала ей, что люблю ее, потому что и не думала так до самого последнего, когда уже не могла ей об этом сказать.

Разве хоть раз в жизни я думала о том, что делаю? Думала хоть когда-нибудь о последствиях?»

Сердце Скарлетт было охвачено стыдом и отчаянием. Как можно было проявлять такую глупость! А она ведь презирала дураков.

Потом руки ее сжались в кулаки, челюсть выдвинулась вперед, она выпрямилась. Нечего расслабляться, ворошить прошлое, упиваться жалостью к себе! И хныкать она не намерена – ни перед кем, даже перед самой собой!

Сухими глазами она глядела вверх, в темноту. Плакать она не станет, а если станет, то не сейчас. Времени поплакать будет предостаточно. Сейчас надо думать, думать хорошенько, решить, что теперь делать.

Надо подумать о ребенке.

В какую-то минуту она решила, что ненавидит ребенка, ненавидит раздавшуюся талию, неуклюжее тяжелое тело, которое вскоре предстоит ей видеть в зеркале. Ребенок должен был вернуть ей Ретта – и не вернул… У женщин есть способы… Она слыхала о том, как избавляются от нежеланных детей…

…Ретт никогда не простил бы ей этого. Какая теперь разница? Ретт ушел от нее, ушел навсегда.

Из горла Скарлетт вырвался запретный рыдающий вопль, вырвался, несмотря на всю ее силу воли.

«Потерян. Я потеряла его. Потерпела поражение. Ретт выиграл».

Она ощутила внезапный приступ гнева, и гнев этот, вытеснив боль, придал силы измученному телу и бодрость духу.

«Я потерпела поражение, но я еще поквитаюсь с тобой, Ретт Батлер, – с горькой радостью думала она. – Я нанесу тебе удар посильнее, чем твой!»

Скарлетт нежно ощупала живот. О нет, не станет она избавляться от ребенка! Наоборот, она будет заботиться о нем так, как еще ни одна мать в мире не заботилась о своем младенце!

В памяти возникли образы из прошлого – Ретт и Бонни… «Он всегда любил Бонни больше, чем меня. Он отдал бы все на свете – и саму жизнь свою отдал бы, лишь бы вернуть Бонни. У меня будет новая Бонни, моя собственная, и только моя. А когда она вырастет и будет любить меня, одну меня, любить без оглядки, больше, чем всех и вся, вот тогда я покажу ее Ретту, покажу ему, что он потерял…

О чем это я думаю? Я с ума сошла. Не прошло и минуты, как я сокрушалась о той боли, что причинила ему, и ненавидела себя за это. А теперь ненавижу его и собираюсь причинить ему боль, еще большую! Так не годится, не позволю себе воображать такие вещи, нельзя!

С Реттом все кончено, я признаю это. И нечего предаваться сожалениям или вынашивать планы мести, это пустая трата времени, а мне надо начинать строить новую жизнь, заново, с самого начала. Суметь найти что-то новое, важное, ради чего стоило бы жить. Это можно сделать, если постараться».

Весь остаток ночи Скарлетт терпеливо и упорно обдумывала различные пути и возможности. Она заходила в тупик, обнаруживала и преодолевала препятствия, вспоминала вещи, казалось бы, давно забытые, и открывала в себе новые источники воображения и человеческой зрелости.

Она вспоминала юность, родной дом, довоенную пору. Воспоминания, как ни странно, не причиняли боли, казались далекими, и она поняла, что теперь она уже не прежняя Скарлетт, а ту, прежнюю, можно от себя отстранить, дать прошлому хоронить своих мертвецов.

Она сосредоточилась на будущем, на действительности, на последствиях. Стало ломить в висках все сильнее, ужасная боль охватила все тело, но она продолжала думать.

К первым утренним звукам на улице разрозненные части ее сознания собрались, и все упорядочилось и легло на свое место – Скарлетт знала, что ей делать. Когда свет, пробивавшийся сквозь шторы, стал достаточно ярким, Скарлетт позвала:

– Брайди?

Девушка вскочила, заморгала со сна.

– Благодарение Богу, что вы в себя пришли! – воскликнула она. – Доктор оставил укрепляющее. Мне только ложку найти, она где-то тут, на столе…

Скарлетт покорно открыла рот и проглотила горькое лекарство.

– Так, – сказала она. – А теперь больше никаких болезней! Подними шторы, уже, должно быть, совсем светло. Мне нужно позавтракать, голова прямо раскалывается, и надо немножко набраться сил.

Шел дождь. Настоящий, а не обычная туманная морось. Скарлетт почувствовала какое-то непонятное удовлетворение.

– Колуму надо сообщить, что вам лучше, он так беспокоился! Можно я скажу ему, что вы разрешили зайти?

– Сейчас не надо. Скажи ему, пусть зайдет попозже, я хочу с ним поговорить. А пока не надо. Иди, иди. Скажи ему. И попроси его научить тебя заказывать мне завтрак.

Глава 57

Скарлетт заставляла себя глотать кусок за куском, даже не понимая, что она ест. Как сказала она Брайди, надо было поднабраться сил.

После завтрака она отослала Брайди, велев ей вернуться через два часа. После этого она села за письменный стол у окна и, слегка нахмурившись, принялась быстро исписывать листок за листком гладкой, красивой и толстой бумаги для писем.

Написав, сложив и запечатав два письма, она уставилась на чистый лист и долго и пристально разглядывала его. В ночной темноте она все это тщательно обдумала, она знала, что собирается написать, но не могла заставить себя взяться за перо и начать. Предстоящее ей дело претило самой ее сущности.

Скарлетт содрогнулась и отвела глаза от бумаги. Взгляд ее упал на циферблат хорошеньких фарфоровых часов рядом, на другом столе, и она вздохнула, неприятно удивленная. Так поздно! Через сорок пять минут должна вернуться Брайди.

«Больше откладывать нельзя, сколько ни тяни, ничего не изменится. Иного выхода нет. Мне надо написать дяде Генри, запрятать гордость в карман и самым нижайшим образом попросить его о помощи. Он единственный, кому мне можно довериться». Скарлетт скрипнула зубами и потянулась за пером. Ее почерк, обычно ровный и аккуратный, на этот раз был судорожным и рваным – так действовало на нее вынужденное решение, которое она и излагала сейчас на бумаге: передать все свои дела в Атланте, а также золото, хранящееся в атлантском банке, попечению Генри Гамильтона.

Словно земля уплывала из-под ног. Она чувствовала, что ей плохо, голова буквально шла кругом. Она не боялась, что старый юрист обманет ее, нет, но так беречь каждое пенни, как это вечно делала она, он не сможет. Одно дело поручать ему сбор и хранение чеков из лавки и арендной платы за салун, и совсем другое, если он станет распоряжаться всем оборудованием, устанавливать цены и контролировать арендатора салуна.

Контролировать. Она теряет контроль за деньгами, безопасность и успех уплывают из ее рук. Уплывает контроль именно тогда, когда он так нужен. Выкупить долю Кэррин означает большую дыру в ее бюджете, скопленное ею золото значительно поредеет, но останавливать сделку с епископом уже поздно, да Скарлетт и не станет ее останавливать, даже если б и была у нее такая возможность. Мечта о летних месяцах, проводимых в Таре вместе с Реттом, теперь умерла, но Тара – это по-прежнему Тара, и Скарлетт полна решимости сделать ее своей.

Строительство домов на окраине – второй большой расход, но и на это придется пойти. Если б только не уверенность в том, что дядюшка Генри станет соглашаться на все предложения Джо Коллетона, не задаваясь вопросом о ценах.

Хуже всего то, что она не будет знать, что происходит и к добру это или к худу. А произойти может что угодно.

«Я не могу на это пойти!» – вслух простонала Скарлетт. Но писать она продолжала. Хочешь не хочешь, придется! Она собирается отдохнуть подольше, писала она, немного попутешествовать. Связаться с ней будет невозможно, писать письма ей будет некуда. Она глядела на строчки письма, строчки расплывались, и Скарлетт сморгнула слезинки. «Вот это уж ни к чему», – сказала она себе. Крайне важно порвать всякую связь. Не то Ретт ее выследит. А он не должен знать о ребенке, пока она сама не решит ему сказать.

Но как же ей не знать, что делает дядя Генри с ее деньгами? А если паника на бирже? Если сгорит ее дом? Или, еще того хуже, лавка?

Придется потерпеть, ничего не поделаешь. Перо торопливо царапало бумагу, она составляла подробные инструкции дядюшке Генри, давая ему советы, которыми он, возможно, пренебрежет.

Когда вернулась Брайди, все письма были под пресс-папье, сложенные и запечатанные, а Скарлетт сидела в кресле, держа на коленях испорченный корсет.

– Ой, я забыла вам сказать, – простонала Брайди, – мы же разрезали вам корсет, чтоб вам легче было дышать! Что теперь мне делать? Может, поблизости лавка какая, так я…

– Ничего, это не имеет значения, – сказала Скарлетт. – Зашей платье как-нибудь сзади, а швы я прикрою накидкой. Только поторапливайся, уже поздно, а дел у меня по горло.

Брайди глянула в окно. Поздно? Ее наметанный деревенский глаз сразу определил, что еще не было девяти. Но она покорно принялась доставать и распаковывать несессер со швейными принадлежностями, собранный для нее Кэтлин как для новой горничной.

Полчаса спустя Скарлетт постучалась в номер к Колуму. Глаза у нее были запавшими от бессонной ночи, но она была безукоризненно одета и прибрана и совершенно владела собой. Никакой усталости она не чувствовала. Худшее было позади, и ей предстояли дела. А это возвращало силы.

Когда кузен открыл ей дверь, она ему улыбнулась.

– Я не поврежу вашему сану и репутации, если войду? – спросила она. – Мне кое о чем надо поговорить с вами с глазу на глаз.

Колум поклонился ей и широко распахнул дверь.

– Тысяча приветствий, – сказал он. – Безмерно рад видеть вас и вашу улыбку, Скарлетт милая!

– Надеюсь, что скоро я смогу не только улыбаться, но и хохотать… Что, письмо из Америки затерялось?

– Нет. Оно у меня. Я спрятал его. Я понял, что произошло.

– Поняли? – Скарлетт снова улыбнулась. – Значит, вы умнее меня. Я знаю, что произошло, но, мне кажется, все никак не пойму. Ладно. К делу это не относится. – Она положила на стол три написанных письма. – Сейчас все вам объясню. Во-первых, должна вам сообщить, что не поеду с вами и Брайди. Я остаюсь в Ирландии. – Она протестующе подняла руку. – Нет-нет, не говорите мне ничего! Я все обдумала! В Америке для меня теперь все кончено.

– Ах нет, Скарлетт милая, вы слишком торопитесь. Ведь я говорил вам: что сделано, можно и переделать. Ваш муж уже получил один развод, получит и второй, когда вы вернетесь и он узнает о ребенке.

– Вы ошибаетесь, Колум. Ретт никогда не бросит Энн. Она ему подходит – из его круга, из Чарльстона. А потом, она похожа на Мелани. Вам это ничего не говорит, вы не знали Мелани. Но Ретт знал. Он оценил ее гораздо раньше, чем я. Он Мелли уважал – единственную из всех женщин, кроме, может быть, своей матери, и он восхищался ею в полной мере, как она того заслуживала. Девушка, на которой он женился, стоит десятерых таких, как я. Мелли тоже стоила десятерых. Ретт это знает. Она и Ретта лучше вдесятеро, но она его любит. Вот пусть Ретт и несет этот крест.

Великая горечь прозвучала в этих словах.

«Ах, сколько в ней страдания, – подумал Колум. – Если б только найти чем ей помочь!»

– Теперь вы получили вашу Тару, Кэти-Скарлетт, а вы так мечтали о ней. Разве она не послужит вам утешением до тех пор, пока не затянутся раны? Для ребенка, которого вы носите под сердцем, вы можете построить там тот мир, что вы желали построить, – большую плантацию, основанную еще дедом и матерью! Если родится мальчик, его можно будет назвать Джералдом.

– В ваших мыслях нет ничего, что уже раньше не пришло в голову мне. Но вы не сможете найти ответ, если я его не нашла, поверьте мне, Колум! Во-первых, сын у меня уже есть, хоть вы об этом и не знаете, есть кому передать наследство, если об этом речь. И главная причина – это ребенок. Я не могу родить его ребенка в Таре и не могу забрать этого ребенка в Тару, родив его здесь. Никто не поверит, что ребенок законный. Они и так относились ко мне плохо – и в графстве, и в Атланте, так что хуже некуда. А я уехала из Чарльстона через день – через день после того, как зачала! – На лице Скарлетт отразилось мучительное страдание, она побледнела. – Ни один человек не поверит тому, что это ребенок Ретта. Несколько лет мы прожили в отдельных спальнях. Они будут считать меня шлюхой, а моего ребенка бастардом и с наслаждением примутся судачить обо мне!

Нелегко ей было произнести эти слова – губы ее кривились в гримасе отвращения.

– Нет-нет, Скарлетт, вы не правы! Вашему мужу известна истина, и он признает ребенка.

Глаза Скарлетт сверкнули.

– О, конечно признает! И тут же отберет его у меня! Вы и представить себе не можете, Колум, что значат для Ретта дети, его дети! Он сумасшедший отец. И ребенка он захватит, сделает своим целиком и полностью, своим единственным сокровищем. И не думайте, что это ему не удастся. Получил же он развод, что было совершенно невозможно! Он изменит любой закон или придумает новый! Для него нет ничего невозможного!

Голос ее упал до хриплого шепота, как бы в испуге. Лицо исказили ненависть и дикий, нерассуждающий страх.

Но в следующую же секунду лицо изменилось, словно опустилась завеса. Оно стало гладким, спокойным, и лишь зеленые глаза ее по-прежнему сверкали. На губах заиграла улыбка, от которой по спине у Колума О’Хара побежали мурашки.

– Это мой ребенок, – сказала Скарлетт негромко, на низких тонах – так обычно мурлычут кошки, и Скарлетт вдруг стала похожа на кошку – огромную мурлычущую кошку. – Мой, и только мой! Ретт не узнает о нем, пока я этого не захочу, а тогда будет уже поздно. Я буду молить Бога подарить мне дочь – хорошенькую синеглазую девочку!

Колум перекрестился.

Скарлетт резко захохотала:

– Бедный Колум! Наверное, слышал, каковы они, брошенные жены, и боится! Не беспокойтесь, больше я вас пугать не стану!

Она улыбнулась, и Колум даже усомнился, не почудилось ли ему то выражение, которое он видел на ее лице всего минуту назад. Улыбка Скарлетт была открытой и ласковой.

– Я знаю, что вы пытаетесь мне помочь, и я благодарна вам, Колум, от всей души благодарна. Вы были так добры ко мне, как настоящий хороший друг, может быть, лучший из всех, какие были у меня с тех пор, как я потеряла Мелли. Вы мне как брат. А я всегда мечтала о брате. Я так хочу, чтобы вы остались мне другом!

Колум заверил ее, что так и будет. А про себя подумал, что не встречал еще души, настолько нуждающейся в помощи и поддержке.

– Я буду просить вас отвезти в Америку эти письма, Колум. Одно из них – тете Полин. Пусть знает, что ее письмо я получила, – сможет всласть говорить всем знакомым, как права она была и как все предвидела. Второе письмо моему поверенному в Атланте – у меня к нему дело. Оба письма надо отправить из Бостона – хочу, чтоб ни одна живая душа не знала мой настоящий адрес. А вот это письмо передайте, пожалуйста, из рук в руки. Для вас это будет означать еще одну поездку, тем не менее это крайне важно. Адресовано оно в банк Саванны. Там лежит мое золото и мои драгоценности, и я поручаю вам привезти их мне в целости и сохранности. Мешочек, что был у меня на груди, Брайди вам передала? Хорошо. Я попрошу вас подыскать мне надежного юриста, если таковые существуют в природе. Я собираюсь воспользоваться деньгами Ретта Батлера. Хочу купить Баллихару, место, откуда пошел род О’Хара. Такого наследства ребенку Ретт дать не смог бы. Я покажу ему, какие они на самом деле, эти корни, которые «уходят глубоко»!

– Скарлетт милая, я вас умоляю! Не торопитесь! Мы можем еще побыть в Голуэе, мы с Брайди, и мы присмотрим за вами. Вы еще не оправились от потрясения. Все это было так скоропалительно, вы не можете это переварить и принимать такие ответственные решения!

– Вы, наверное, думаете, что я не в себе. Возможно. Но так я решила, Колум, и будет именно так. С вашей помощью или без нее. А оставаться здесь вам и Брайди совершенно ни к чему. Завтра же я возвращаюсь к Дэниелу и попрошу его приютить меня до той поры, пока Баллихара не будет моей. Если вы подозреваете, что я нуждаюсь в чьей-либо опеке, то, уж конечно, вы можете довериться в этом смысле Кэтлин и всем им. Соглашайтесь, Колум, признайте, что я положила вас на обе лопатки!

Колум развел руками и вынужден был согласиться.

Позже он сопроводил ее к юристу, англичанину, славившемуся удачным завершением всех дел, к которым прикладывал руку, и поиск владельца Баллихары начался.

Наутро, едва на базарной площади появились первые столы, Колум был уже тут как тут. Он сделал все покупки, о которых просила его Скарлетт, и отнес их в гостиницу.

– Вот, миссис О’Хара, все, что нужно новоиспеченной вдовушке, – сказал он, – черные юбки, блузки, шаль и накидка, а также вдовьи черные чулки. Брайди я сообщил о печальной новости, вызвавшей ваш обморок. Не дождавшись вашего прибытия, ваш супруг скончался. А это вдобавок маленький подарок от меня – если траур наведет на вас слишком большую тоску, вспомните, что под ним у вас вот это.

И Колум положил на колени Скарлетт целый ворох ярких нижних юбок.

Скарлетт улыбнулась. В глазах блеснуло оживление.

– Откуда вы узнали, что я готова была локти себе кусать за то, что раздала всю мою ирландскую одежду адамстаунской родне? – Она кивнула в сторону сундука и сложенных вещей. – Все это мне больше не понадобится. Возьмите вещи с собой и передайте Морин – пусть поделится с кем хочет.

– Что за глупое и необдуманное расточительство, Скарлетт!

– Че-пу-ха! Белье и обувь я оставила, а платья теперь мне не нужны. С тесным корсетом покончено навсегда. Я, Скарлетт О’Хара, ирландская красотка в свободной одежде, под которой притаилась яркая нижняя юбка! Свобода, Колум! Я буду строить жизнь не по чьим-нибудь, а по собственным правилам! И не беспокойтесь за меня: я научусь быть счастливой!

И лицо Скарлетт приняло выражение такой суровой решимости, что Колум даже отвел глаза.

Глава 58

Отплытие корабля задержалось на два дня, и в воскресенье утром Колум с Брайди смогли проводить Скарлетт на поезд. Перед этим все они сходили к мессе.

– Скажите ей, Колум! – шепнула Брайди, встретив Колума в дверях, и указала глазами на Скарлетт.

Колум едва не поперхнулся смехом: Скарлетт выглядела совершенной крестьянской вдовушкой – даже шаль вместо накидки и та была предусмотрена.

– Иди и молчи, Бриджид, – твердо возразил Колум. – Она имеет право выражать свое горе так, как считает нужным.

– Но, Колум, в такой шикарной английской гостинице… все же будут глазеть и шушукаться!

– А вот это их право! Пусть глазеют и шушукаются, сколько душе угодно! Не будем обращать на них внимания…

И, крепко взяв Брайди за локоть, Колум предложил Скарлетт другую руку. Изящным движением, словно Колум был ее кавалером в бальном зале, Скарлетт оперлась на руку Колума.

Усадив Скарлетт в купе первого класса, Колум и Брайди, один – с удовольствием, другая – с испугом, наблюдали, как шарахались англичане, открыв дверь купе.

– Власти должны были бы запретить этим людям покупать билеты в первый класс! – довольно громко сказала какая-то женщина мужу.

Молниеносным движением Скарлетт придержала дверь, чтобы англичане не успели ее закрыть. Она окликнула Колума, уже стоявшего на платформе:

– Вот жалость-то, преподобный отец! Корзинку-то с вареными картохами я и позабыла! Может, помолишься Пресвятой Деве – пусть пошлет мне разносчика с какой-никакой снедью!

Сказано это было с таким преувеличенно ирландским выговором, что Колум не сразу даже и понял ее. Кондуктор закрыл двери, поезд тронулся, а Колум все еще смеялся – с какой же стремительностью, позабыв всякую чопорность, улепетывала в другое купе английская пара!

Скарлетт с улыбкой помахала рукой, и вагонное окошко ее скрылось из глаз.

После этого она откинулась на своем диванчике и позволила себе расслабиться – по щеке ее скатилась одна-единственная слеза. Она была совершенно измучена и очень боялась возвращения в Адамстаун. Двухкомнатная хижина Дэниела была мила и забавна своей непохожестью на все привычные ей дома, но это если жить в ней временно. Теперь же это тесное, совершенно лишенное всяких удобств помещение она должна будет считать своим домом – а как долго, про то знает лишь Бог. Новый ее поверенный может и не найти владельца Баллихары. Владелец может не захотеть ее продать. Цена может превысить даже ту сумму, что оставил ей Ретт.

Ее тщательно разработанный план изобиловал несообразностями, и она ни в чем не была уверена.

«Я не буду думать об этом – все равно ничего не придумаю. Счастье еще, что никто не сидит у тебя на голове и не лезет с разговорами!» Она опустила подлокотники, разделявшие три диванных сиденья, глубоко вздохнув, вытянулась на диване и заснула, положив на пол билет, так чтобы вошедший кондуктор сразу его увидел. Все было бы сносно, если бы не эта смертельная усталость…

Первое из своих дел она провела без сучка и задоринки. В Маллингаре она купила лошадь с шарабаном и на ней приехала в Адамстаун. Экипаж был не такой элегантный, как у Молли, и порядком потрепанный. Зато лошадь была и моложе, и видом получше, и выносливее. Неплохо для начала.

Родные были поражены ее возвращением и преисполнены всяческого сочувствия в ее горе. Но, однажды обратившись к ней со словами сочувствия, больше они уже не заговаривали об этом, предпочтя спросить, чем могут ей помочь.

– Вы можете поучить меня, – сказала Скарлетт. – Я хочу знать все-все про ирландскую ферму.

Она стала сопровождать Дэниела и его сыновей на их дневные работы, упрямо выставив подбородок, она даже училась ходить за скотиной и доить коров. Изучив все, что можно только было на ферме Дэниела, Скарлетт поставила своей задачей снискать расположение Молли, а после – и ее гнусного муженька Роберта. Ведь ферма их была раз в пять больше фермы Дэниела. Следом за Робертом настал черед его хозяина, мистера Олдерсона, главного управляющего всем графским имением. Даже в те дни, когда она кружила головы всем и каждому из мужского населения графства Клейтон, не была Скарлетт столь обольстительна и так не старалась обольстить и не действовала столь успешно. У нее не было времени обращать внимание на суровость обстановки нового ее обиталища. Все, что нужно было ей теперь, – это мягкий матрас как завершение долгого-долгого трудового летнего дня.

Потрудившись так с месяц, она уже знала об имении почти столько же, сколько мистер Олдерсон, и различала по меньшей мере шесть способов улучшения дел в нем. Примерно в это же время пришло письмо от голуэйского поверенного.

Вдова почившего в бозе владельца Баллихары спустя всего лишь год после его смерти вторично вышла замуж, а пять лет назад умерла. Ее наследником является старший сын, которому сейчас двадцать семь лет, живет он в Англии, где его ожидает второе наследство – имение отца, который пока что жив. Сын этот сказал, что серьезно подойдет к любому предложению о продаже, если предлагаемая сумма будет не меньше пятнадцати тысяч фунтов. Скарлетт изучила приложенный к письму землемерный план Баллихары. Имение оказалось гораздо больше, чем она думала.

«Да оно, оказывается, простирается по обе стороны дороги на Трим! И вторая река тоже есть. Граница проходит по Бойну – с одной стороны, а с другой, – она сощурилась, силясь прочитать мелкий шрифт, – по Рыцарскому ручью. Какое красивое название – Рыцарский ручей! Две реки. Надо брать. Но пятнадцать тысяч фунтов!»

От Олдерсона она уже знала, что лучшие пахотные земли идут по десяти фунтов за акр и что эта цена еще высокая. Ее можно вполне превратить в восемь фунтов, а хорошенько поторговавшись – и в семь с половиной. К тому же значительная часть Баллихары заболочена. Торф, конечно, хорошее топливо, а торфа там хватит на века. Но на болоте ничего не вырастишь, а почва вокруг болота для пшеницы слишком кислая. Кроме того, за тридцать лет земля эта превратилась в неудобья. Надо вырубить кустарник и очистить землю от сорняков. Значит, нельзя платить больше чем четыре – четыре с половиной за акр! Там 1240 акров, что будет стоить от 4960 до 5580 фунтов – от силы. Плюс дом – дом, надо признать, громадный. Ладно, не в нем дело. Важнее дома в поселке. Всего их, по-видимому, сорок шесть, а к ним еще две церкви. Пять из этих домов большие, два десятка же – простые халупы.

И все пусто, заброшено. Возможно, так будет и впредь – ведь никто не хочет здесь селиться. Учитывая все эти обстоятельства, десять тысяч фунтов за все про все – красная цена. И считай, еще владельцу повезло. Десять тысяч фунтов – это же пятьдесят тысяч долларов. Ужас какой!

«Надо было с самого начала подсчитывать в реальных деньгах – иначе можно просчитаться. Когда говоришь „десять тысяч“ – кажется, ничего особенного, а вот пятьдесят тысяч – это уже дело другое. При всей моей экономии и бережливости, и с лесопильней и лавкой… и продажей лесопильни и арендной платой, которую я получаю за салун… и притом, что лишнего пенни никогда не потрачу, и так год за годом, за все десять лет мне удалось сколотить лишь немногим больше тридцати тысяч долларов! А если б Ретт не платил за все в течение почти семи лет, я б не скопила и половины этой суммы. Дядюшка Генри говорит, что эти тридцать тысяч сделали меня богатой женщиной, и, наверное, он прав. Дома, которые я строю, обойдутся мне по сотне, не больше. У кого же найдется пятьдесят тысяч долларов, чтобы заплатить за эти нежилые развалюхи в поселке и заброшенные земли? У Ретта Батлера найдется, вот у кого. У меня же есть его пятьсот тысяч долларов. Чтобы выкупить землю, отобранную у моих предков. Ведь Баллихара – это не просто земля, это родовые земли О’Хара». Да как может она колебаться, сомневаться – платить или не платить! И Скарлетт написала официальное письмо, в котором предложила владельцу пятнадцать тысяч фунтов, – заплатить она заплатит, его дело решать.

Относя на почту письмо, она вся трепетала от волнения. Что, если Колум не вернется и нужной суммы к назначенному времени у нее не будет? Совершенно неизвестно, сколько времени понадобится поверенному и когда возвратится Колум. Вручив письмо Мэтту О’Тулу, она едва попрощалась с ним. Так она торопилась.

Она шла так быстро, как только можно было, чтобы не упасть на тропке, проложенной между густыми живыми изгородями. Стоял неподвижный июньский зной. На ней не было шляпы, и голову припекало. Шляп она теперь почти не носила – дожди и беспрестанно набегавшие тучи делали их ненужными. Единственным украшением ирландкам служили зонтики.

Подойдя к броду, она подоткнула юбки и постояла в воде, пока воды Бойна не охладили тело. Потом она побрела к башне.

За тот месяц, что прожила она у Дэниела, башня стала играть в ее жизни большую роль. Когда ей было грустно или беспокойно, она всегда отправлялась туда. Большие серые камни хранили тепло и прохладу, можно было прикоснуться к ним руками, потереться щекой, и древняя незыблемость камня приносила утешение и покой. Иногда она говорила с камнем, словно то был ее отец. Изредка она обвивала руками башню и плакала, прижимаясь к ней. Иных звуков, кроме звуков речных струй, она не слышала ни разу. И ни разу не чувствовала она глаз, украдкой следивших за ней.

Колум вернулся в Ирландию восемнадцатого июня. Из Голуэя он отправил телеграмму: «ПРИБУДУ ДВАДЦАТЬ ПЯТОГО ПОДАРКАМИ САВАННЫ». Деревня была взбудоражена. В Адамстауне никогда еще не получали телеграмм. Не видели верхового из Трима, столь равнодушного к достоинствам пива Мэтта О’Тула, или лошади, столь быстроходной.

Когда два часа спустя примчался новый верховой на лошади еще более выдающихся достоинств, возбуждение достигло предела. Пришла новая телеграмма из Голуэя, адресованная Скарлетт: «ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПРИНЯТО ТЧК ПИСЬМО КОНТРАКТОМ ВЫСЫЛАЕТСЯ».

После короткого совещания местные жители поступили единственно разумным образом. О’Тул и кузнец заперли свои заведения. А доктор вывесил на дверях табличку о прекращении приема. Отца Данагера избрали делегатом, прочие же сопроводили его к Дэниелу О’Хара, чтобы выяснить, в чем дело.

Они узнали лишь, что Скарлетт уехала в своем шарабане, и ничего другого, потому что ничего другого Кэтлин и сама не знала. Но каждый получил возможность подержать в руках и почитать телеграммы. Скарлетт оставила их на столе на всеобщее обозрение.

По извилистой дороге Скарлетт ехала в Тару, и сердце ее билось восторгом и радостью. Вот теперь можно начинать все по-настоящему. План ее выстроился в голове, и каждый следующий ход в нем вытекал из предыдущего. Эта поездка в Тару заранее запланирована не была, мысль о ней возникла, когда Скарлетт получила вторую телеграмму, но это не было минутным порывом, скорее настоятельной потребностью. В этот радостный солнечный день ей было необходимо увидеть с холма Тары раскинувшиеся зеленые просторы родной земли – земли, отныне предназначенной стать ей домом.

Овец на этот раз паслось там больше. Она оглядывала широкие овечьи спины и думала о шерсти. В Адамстауне никто не разводил овец, ей придется учиться овцеводству где-нибудь в другом месте.

Размышления Скарлетт внезапно были прерваны. На холмах Тары, где некогда пировали короли, были люди. А ведь ей так хотелось побыть здесь в одиночестве. Люди, а еще того хуже, англичане! Будь они прокляты, эти мародеры. Ненависть к англичанам органически присуща всему жизненному укладу ирландцев. Скарлетт впитала ее вместе с хлебом, который ела, и музыкой, под которую плясала. Эти англичане не имели права устраивать здесь свой пикник, расстилать свои подстилки и скатерть там, где восседали за столом великие короли, осквернять своими гнусавыми голосами место, где звучали древние арфы!

В особенности это невыносимо здесь, в месте, облюбованном Скарлетт для того, чтобы постоять в одиночестве и обозреть окрестность. Раздраженно и недовольно посматривала она на разряженных щеголей в соломенных канотье, на женщин с цветастыми шелковыми зонтиками.

«Я не позволю им испортить мне этот день и пойду туда, где их не видно». Она направилась к окруженному двойным рвом холмику, где были покои короля Кормака, того, кто построил тронный зал. Там стоял Лиа Фейл, камень судьбы. Скарлетт прислонилась к камню. Когда она сделала это в тот день, когда Колум впервые привез ее в Тару, Колум был шокирован. Лиа Фейл – это камень испытания для короновавшихся здесь королей, объяснил он Скарлетт. Если камень подавал голос, значит короновавшийся был угоден судьбе и его можно было назвать королем.

Сейчас настроение у Скарлетт было такое приподнятое, что она ничуть не удивилась бы, если б серый выветрившийся гранит подал голос и окликнул ее по имени. Но этого не произошло. Камень был ей почти в рост, а на верхушке была вмятина, на которую так удобно было положить голову. Запрокинув голову, Скарлетт задумчиво глядела, как по голубому небу мчатся облака, и чувствовала, как ветер играет завитками ее волос на лбу и висках. Голоса англичан превратились теперь лишь в негромкий гул, неясный фон для позвякивающих овечьих колокольчиков. «Какой покой вокруг! Может быть, для этого мне и понадобилась поездка в Тару. Я была так занята, что и позабыла ощутить счастье, а ведь счастье – это самое важное в моем плане. Могу ли я обрести счастье в Ирландии? Свободная жизнь, какую я веду, уже принесла мне счастье, а на сколько больше его будет, когда план мой полностью претворится в жизнь! Сделано самое трудное – то, что зависело от других, теперь же все в моих руках, и все станет так, как я захочу. Сколько еще предстоит сделать!» Она улыбалась ветру.

Солнце то выглядывало, то опять скрывалось за тучами, и сочная высокая трава пахла свежо и остро. Скарлетт соскользнула с камня и села на траву. Может быть, удастся отыскать трилистник… Колум говорил, что здесь его больше, чем где бы то ни было в Ирландии. Она же видела много поросших травой лужаек, но ни разу еще не встречала этого характерного ирландского клевера. Повинуясь внезапному порыву, Скарлетт спустила и сняла свои черные чулки. Какие бледные у нее ноги! Уф! Подоткнув юбку выше колен, она подставила икры и ступни теплым солнечным лучам. Вид желтых и красных нижних юбок под унылой черной одеждой заставил ее улыбнуться. Колум не ошибся в своих прогнозах.

Скарлетт пошевелила пальцами ног, подставляя их ветру.

Что это? Она резко выпрямилась.

Внутри ее опять тихонько шевельнулась жизнь.

– Ох, – прошептала она и еще раз: – Ох!

Осторожным движением она прижала руки к обозначившейся под юбками небольшой выпуклости. Руки нащупали лишь толстые складки ткани. Ничего удивительного, что биение жизни еще нельзя ощутить рукой. Скарлетт знала, что должно пройти еще немало недель, прежде чем шевеление ребенка станет явственнее.

Она встала и, ласково сжав руками живот, подставила его ветру. Повсюду, куда хватал глаз, расстилались золотые поля, по-летнему зеленели густые кроны деревьев.

– Все это твое, ирландский малыш! – сказала она. – Мама передаст это тебе. Из собственных рук.

Скарлетт чувствовала прохладу травы и как она шевелится от ветра, а под нею – тепло прогретой солнцем почвы.

Встав на колени, она вырвала с корнями пучок травы. С блаженным лицом она вонзилась ногтями в землю, круговыми движениями растерла на животе влажные пахучие комки и произнесла:

– И эти зеленые высокие холмы Тары – тоже твои!

В доме Дэниела говорили о Скарлетт. Это было не ново: с самого первого дня прибытия из Америки Скарлетт стала любимой темой разговоров. Кэтлин не возражала, да и почему бы ей возражать? Скарлетт и саму ее притягивала и озадачивала ничуть не меньше, чем остальных. Решение Скарлетт остаться в Ирландии она поняла без труда.

– Разве у меня самой не истомилась душа, – говорила она всем и каждому, – разве не скучала я по туманам и по мягкой земле в этом жарком городском пекле? Скарлетт увидала, где лучше, и тут же бросилась сюда очертя голову.

– А правду говорят, Кэтлин, что муженек ее бил смертным боем, так что пришлось ей удирать, пока ребенок цел?

– Ничего подобного, Клер О’Горман, и кто это такие басни плетет! – Пэгги Монаган была вне себя от возмущения. – Всем известно, что хворь уже тогда наложила на него свою лапу и он отослал жену, чтобы хворь эта на ребенка во чреве не перекинулась!

– Вот страх-то – овдоветь и остаться одной-одинешенькой, когда ребенок на подходе! – вздохнула Кейт О’Тул.

– Бывает и пострашнее, – сказала рассудительная Кэтлин, – если вдова не купается в деньгах, что сама королева Английская!

Все присутствующие поудобнее расселись у камелька. Теперь подходил черед самого интересного. Из всех увлекательнейших гипотез и домыслов относительно Скарлетт самым приятным было посчитать ее деньги.

А потом, разве не восхитительно, что наконец-то богатство досталось не англичанке, а ирландке?

Никто из них не ведал, что темы для сплетен Скарлетт вскоре им предоставит куда как более интересные.

Скарлетт хлестнула лошадь поводьями.

– Шевелись, – сказала она, – ребенку не терпится домой.

Наконец-то она собралась в Баллихару! Пока все не утряслось с покупкой, она не позволяла себе ездить туда и не видела ничего, кроме башни. Теперь же она могла осмотреть все досконально, осмотреть свои владения.

«Мои дома в поселке… мои церкви и пивные, моя почта… моя трясина, и мои поля, и две моих реки… Как чудесно, что впереди еще столько дел!»

Она была полна решимости родить ребенка уже в его собственном доме. В Большом доме Баллихары. Но оборудовать надо не только его. Первоочередное – это поля. И кузня в поселке, чтобы чинить дверные петли и колесные плуги.

Надо устранить течи и залатать прохудившиеся места, застеклить окна и заменить двери. Упадку надо положить немедленный конец, ведь теперь Баллихара – это ее собственность.

И конечно, собственность ее ребенка. Скарлетт сосредоточилась, но внутри не было шевеления.

– Умница малыш! – вслух произнесла она. – Спи, пока можно спать. А скоро работы нам будет невпроворот.

Все, что она собиралась сделать, надо было завершить за оставшиеся до рождения ребенка двадцать недель. Высчитать срок не составило труда. Девять месяцев от четырнадцатого февраля, Дня святого Валентина. Скарлетт скривила рот в горькой улыбке. Что за ирония судьбы… Нет, сейчас она не будет думать об этом – и после не будет. Она отправит все помыслы к четырнадцатому ноября и вспомнит все, что предстоит ей сделать до этого. Улыбнувшись, она запела:

Как хорошо быть счастливой! Трепетное предвкушение, всплеск радостного энтузиазма, несомненно, усиливали это ощущение счастья. Еще в Голуэе она поклялась, что будет счастлива, и оказалась права.

– Уж будьте уверены! – громко проговорила Скарлетт и засмеялась сама над собой.

Глава 59

Колум был удивлен, что Скарлетт встретила его у поезда в Маллингаре. Скарлетт была удивлена, что Колум вышел не из пассажирского, а из багажного вагона.

– Это Лайам Райан, Скарлетт милая, брат Джима Райана.

Лайам Райан был крупным мужчиной, таким же крупным, как все О’Хара, за исключением Колума, одет же он был в мундир королевской ирландской полиции. «Как может Колум приятельствовать с одним из этих людей?» – подумала она. Ирландскую полицию презирали даже больше, чем полицию английскую, потому что творила расправу она по приказу англичан, притесняя свой же собственный народ.

Привез ли Колум золото – вот что хотела знать Скарлетт. Привез, и Лайам Райан со своей винтовкой охранял его.

– Мне не раз доводилось сопровождать и перевозить различные грузы, – сказал Колум, – но никогда еще я так не волновался.

– Со мной охрана из банка, – сказала Скарлетт. – Я специально выбрала Маллингар. У них охрана надежнее.

Жизнь научила ее ненавидеть вооруженных людей, но, если речь шла о безопасности ее собственных денег, она с радостью прибегала к их помощи. Удобнее был бы банк в Триме – но не для такой суммы.

Как только она увидела, что золото ее поместили в сейф, и подписала бумаги о покупке Баллихары, Скарлетт подхватила под руку Колума и повлекла его на улицу:

– Шарабан рядом, мы можем ехать прямо сейчас. У меня столько дел, Колум! Надо подрядить кузнеца и перевезти его вместе с кузней. О’Горман мне не подходит – уж слишком ленив. Вы мне поможете отыскать подходящего? Я хорошо заплачу ему за переезд в Баллихару и потом скупиться не буду, потому что работы ему здесь – выше головы. Я уже купила косы, топоры и лопаты, но их надо наточить. Ох, мне и рабочих надо нанять – очистить поля от сорняков, и плотников – для починки всех строений, стекольщиков, кровельщиков, маляров – кто только еще не понадобится!

Щеки ее были розовыми от возбуждения, глаза горели. В своей черной крестьянской одежде она была хороша до невозможности.

Колум высвободился из ее цепких рук и твердо сжал ее кисть:

– Все будет сделано, Скарлетт милая, и почти столь же незамедлительно, как вам этого хочется, но не на пустой желудок! Сейчас мы отправимся к Джиму Райану. Не так уж часто он видится со своим голуэйским братцем, и совсем уж редко доводится нам отведать угощенья такой отменной стряпухи, как миссис Райан!

Скарлетт сделала нетерпеливый жест, но заставила себя сдержаться. Тон Колума был мягок, но непререкаем. А кроме того, ей все-таки вспомнилось, что питаться она должна хорошо, как и пить побольше молока, для здоровья ребенка. Сейчас уже, что ни день и по многу раз на дню, она могла чувствовать, как ребенок нежно шевелится в ней.

Но после обеда, когда Колум заявил, что не поедет с ней, а приедет позже, ее обуяла сердитая досада. Ей столько надо показать ему, о стольком поговорить и условиться, откладывать это немыслимо!

– У меня есть дела в Маллингаре, – сказал он спокойно, но с непоколебимой твердостью. – Дома я буду через три дня, даю вам честное слово. Могу даже назначить вам точное время встречи. В два часа дня мы встретимся у Дэниела.

– Мы встретимся в Баллихаре, – сказала Скарлетт. – Я уже перебралась туда. Мой дом – желтый, в середине улицы.

И, повернувшись к нему спиной, она сердито зашагала к шарабану.

Попозже вечером, когда бар Джима Райана был уже закрыт, в закрытую на задвижку дверь по одному стали просачиваться люди, чтобы собраться всем вместе уже в верхней комнате. Колум детально изложил им все, что предстояло сделать.

– Сам Господь нам послал такую редкую возможность, – говорил он с искренним воодушевлением. – Весь поселок будет в нашем распоряжении. Стойкие испытанные фении, собранные в одном месте, там, где англичанам и в голову не придет их искать! Моя родственница уже заслужила славу ужасной сумасбродки за то, что заплатила такие деньги за имение, которое могло ей достаться, считай, даром и владелец еще и спасибо бы сказал, что ему не надо больше платить налогов. К тому же она американка, а американцы – люди странные. Англичане так долго высмеивали ее, что все происходящее в ее имении не может вызвать у них ни малейших подозрений. Нам давно уже был нужен такой безопасный штаб. И тут подвернулась Скарлетт, хотя сама она ни о чем не догадывается.

Колум появился верхом на заросшей буйными травами улице Баллихары в 2:43. Скарлетт стояла возле дома, подбоченившись.

– Вы опоздали! – сказала она с упреком.

– Да, но вы, конечно, извините меня, когда узнаете, что следом за мной к вам едет кузнец со своим фургоном, а там и наковальня, и мехи, и все, что положено.

Дом Скарлетт был точной копией ее владелицы, для которой дело значило гораздо больше, нежели удобство, если удобство вообще имело хоть какое-то значение. Колум оглядел дом, напустив на себя вид ленивый и безразличный. Разбитые стекла в гостиной были заменены аккуратно подклеенными к рамам кусочками промасленной бумаги. Здесь же в углу был свален в кучу новенький фермерский инвентарь. Полы были чисто выметены, но не натерты. В кухне стоял грубый и узкий деревянный топчан с толстым соломенным матрасом, застеленным льняными простынями и шерстяным одеялом. В большом каменном очаге тускло горел торф. Из кухонной посуды Колум заметил лишь железный чайник и небольшой горшок. Над очагом на полке стояли жестянки с чаем и овсянкой, две чашки, блюдца, лежали ложки и коробка спичек. Единственный в комнате стул располагался у стола возле окна. На столе была раскрыта приходно-расходная книга, испещренная записями, выполненными аккуратным почерком Скарлетт. Еще на столе были две большие керосиновые лампы, склянка чернил, коробка с перьями и перочистками, к стене была прислонена стопка бумаги. Другая стопка бумаги, побольше, лежала у края стола. Листы, исписанные какими-то выкладками и цифрами, были прижаты отмытым булыжником. Поближе к столу на стене был прибит земельный план Баллихары, рядом зеркало, а под ним полочка с серебряными щетками и гребнями для волос, серебряный стакан для шпилек, пудра, румяна, крем – глицериновый, на розовой воде. Увидя это, Колум еле сдержал улыбку. Но тут же сердито обернулся к Скарлетт, заметив рядом на полочке пистолет.

– Вы можете угодить в тюрьму за это оружие, – сказал он преувеличенно громко.

– Че-пу-ха! – отвечала Скарлетт. – Мне дал его капитан военной полиции. Женщина, о которой известно, что у нее водится золото, сказал он, должна иметь чем защищаться. Он прислал бы мне и кого-нибудь из своих бравых молодцов, если б я не запретила.

От громкого смеха Колума брови Скарлетт поползли вверх. Она не думала, что слова ее до такой степени забавны.

На полках в кладовке располагались масло, молоко, сахар, сеточка для тарелок с двумя тарелками, миска яиц и черствый хлеб, с потолка свисал окорок. В углу стояли ведра с водой, бидон с керосином и умывальник – таз, кувшин, мыльница с мылом, а над ним на крючке одно-единственное полотенце. На гвоздях была развешена одежда Скарлетт.

– Стало быть, верхним этажом вы не пользуетесь, – заметил Колум.

– А зачем он мне? Все, что мне нужно, у меня здесь.

– Вы совершили чудо, Колум, я в себя прийти не могу!

Скарлетт стояла посреди известной своей шириной улицы Баллихары и смотрела оттуда, как на всем протяжении этой улицы кипела работа. Здесь и там стучали молотки, пахло свежей краской, в десятках домов сверкали новенькие стекла, а прямо напротив нее, взобравшись на стремянку, какой-то человек прибивал вывеску с золотыми буквами над дверью здания, еще раньше облюбованного Колумом для этой цели.

– Неужели и вправду прежде всего нам понадобится пивная? – спросила Скарлетт.

Она задавала этот вопрос неоднократно, с того самого дня, как Колум объявил ей об этом решении.

– Рабочие станут трудиться с большим рвением, если будут знать, что есть место, где после работы им можно пропустить глоточек, – в сотый раз пояснил ей Колум.

– Вы не устаете мне это повторять, но все же я боюсь, как бы не сделать хуже! Ведь и так, если б я с них глаз не спускала, ничего бы не было готово в срок. Вот чем бы они занимались! – Скарлетт показала пальцем на кучки зевак, с интересом наблюдавших за тем, как движутся работы. – Почему бы им не отправиться восвояси и не заняться делом, вместо того чтоб смотреть, как работают другие?

– Скарлетт милая, таков уж наш национальный характер – сначала стремиться вырвать у жизни все ее удовольствия, а уж потом вспоминать об обязанностях. В этом для ирландцев счастье, и в этом их прелесть.

– Что касается меня, ни малейшей прелести тут не вижу и никакого счастья вовсе не нахожу. Август на носу, а ни на одном поле прополка и не начиналась. Как же мне весной сеять, если осенью не привести в порядок поля и не удобрить землю?

– Впереди еще не один месяц, Скарлетт милая. Взгляните-ка лучше, что вы сделали всего за несколько недель.

Скарлетт взглянула. Недовольная складка на лбу у нее разгладилась, и она улыбнулась.

– Верно, – сказала она.

Колум тоже улыбнулся. Ни единым словом не обмолвился он о том, сколько лести и настойчивости он применил, чтобы удержать рабочих, уже собиравшихся побросать инструменты, оставив дело на полпути. Очень уж не по нраву им было, что ими распоряжалась женщина, да еще такая требовательная, как Скарлетт. Если б не тайные узы фенианского братства, задумавшего возродить Баллихару, Колум не знает, сколько рабочих сейчас имела бы Скарлетт, несмотря даже на хорошие деньги, которые она платила.

Как и Скарлетт, Колум оглядел строящуюся улицу. Для этих рабочих, да и для других, жизнь в отстроенной Баллихаре будет неплохая. И сейчас с ним говорили еще два владельца пивных баров и хозяин прибыльного галантерейного магазинчика в Бективе, желающие перебраться в Баллихару. Дома здесь, даже самые небольшие, лучше лачуг, в которых обитают набранные им рабочие. Не меньше Скарлетт они ждут того времени, когда перекроют крыши и починят окна в Баллихаре и они смогут распрощаться со своими английскими хозяевами и начать новую жизнь, работая на здешних полях.

Скарлетт метнулась к себе в дом и выбежала оттуда, торопливо натягивая перчатки и с молочным бидоном в руках.

– Надеюсь, вы последите, чтобы в мое отсутствие здесь продолжалась работа, а не отмечалось открытие пивной, – сказала она. – Я поскачу к Дэниелу – за хлебом и молоком.

Колум пообещал проследить за рабочими. Он ничего не сказал о сумасбродстве ее поведения, о том, что скакать верхом на неоседланной лошади в ее положении совершенно ни к чему. Он уже говорил ей, что это весьма опрометчиво, но она лишь окрысилась:

– Побойтесь Бога, Колум! У меня едва-едва пять месяцев. Это и не срок вовсе!

На самом деле, хоть от него она это и скрывала, опасений у нее было предостаточно. Предыдущие беременности Скарлетт переносила не в пример легче. Теперь же она испытывала беспрестанные боли в пояснице, а на белье и простынях иногда, к ужасу своему, обнаруживала кровяные пятна. Она замывала эти пятна самым едким мылом, предназначенным для мытья полов и прочих хозяйственных надобностей, терла их с таким ожесточением, словно вместе с пятнами изничтожала и непонятную причину их возникновения. После выкидыша доктор Мид предупреждал ее, что падение не прошло для нее даром и окончательно выздороветь ей не так-то просто, но она отказывалась признать у себя сколько-нибудь серьезные нарушения. Была б она нездорова, ребенок не брыкался бы сейчас в ней так отчаянно. А строить из себя кисейную барышню она не может – у нее нет на это времени.

Ее частые поездки к броду обозначили хорошо видимый след на заросшей бурьяном земле. Лошадь уже выучила эту дорогу, и ничто не мешало Скарлетт предаваться размышлениям. Надо добыть лошадь покрупнее, для этой она теперь стала слишком тяжелой. Тоже нечто новое – раньше во время беременности ее так не разносило. А что, если она родит близнецов? Вот интересно будет! Ретт тогда поймет, что к чему. Уже и так на ее землях две реки, в то время как в Данморской Пристани всего одна. Она будет счастлива родить двойню, а Энн пусть рожает одного-единственного! Мысль о ребенке от Ретта, который может появиться у Энн, была слишком мучительной, и Скарлетт предпочла разглядывать окрестные поля и думать о них. Пора, пора начинать готовить землю, что бы там ни говорил Колум.

Как и всегда, прежде чем отправиться к броду, она завернула к башне. Какими же прекрасными строителями были эти древние О’Хара, какими хитроумными! Помнится, старина Дэниел разразился целой речью, стоило ей посетовать на то, как жаль ей, что не сохранилось ступеней, ведущих наверх. Снаружи и не было никогда никаких ступеней, сказал он, ступени были только внутри. По приставной лестнице люди добирались до двери, расположенной на высоте двенадцать футов от земли. В момент опасности они бежали к башне, а забравшись вовнутрь, утягивали лестницу за собой, после чего уже могли метать вниз на противника стрелы, швырять камни и лить горячую смолу через узкие бойницы, не опасаясь атаки.

«Надо будет вскорости и мне притащить сюда лестницу, забраться и поглядеть, что там внутри. Но хорошо бы там не было летучих мышей. И почему только святой Патрик, избавляя остров от змей, заодно не подумал и о летучих мышах!»

Скарлетт заглянула к бабушке, увидела, что старушка спит, после чего сунулась в дверь к Дэниелу.

– Скарлетт! Как я рада вас видеть. Заходите, заходите скорее и расскажите, какие новые чудеса вы натворили в Баллихаре! – Кэтлин потянулась за чайником. – Я так и надеялась, что вы заглянете. Потому и бармбрэк затеяла. Вот он, еще тепленький!

У Кэтлин сидели три местные кумушки. Скарлетт взяла табурет и присоединилась к их обществу.

– Что ваш ребенок? – спросила Мэри-Элен.

– Прекрасно себя ведет, – сказала Скарлетт.

Она оглядела знакомую кухню. Кухня была удобной и уютной, но все же ей не терпелось подарить Кэтлин новую – в самом вместительном из домов Баллихары.

Мысленно Скарлетт уже распределила дома, предназначенные ею родственникам. Все они получат самые лучшие и самые просторные дома. Самым маленьким будет дом Колума, это, по существу, сторожка у выезда из усадьбы и на самой окраине поселка, но этот дом он выбрал сам, а она не возражала. Так или иначе, но семьи у него, как священника, не предвидится. В поселке же есть дома куда больше, и самый лучший из таких домов она выбрала для Дэниела, потому что с ним будет жить Кэтлин, а возможно, и бабушка, и, кроме того, там должно быть место и для будущего семейства Кэтлин, когда она обзаведется им, что будет ей нетрудно с тем приданым, которое даст ей Скарлетт, и это не считая дома. Каждый из сыновей Дэниела и Патрика также получат по дому, даже угрюмый Шон, что живет с бабкой. И участок пахотной земли они получат, такой величины, какой захотят. Ведь как ужасно, когда молодые люди или девушки не могут жениться или выйти замуж, потому что не имеют земли и денег, чтобы купить эту землю! Английские землевладельцы поистине должны не иметь сердца, чтобы так угнетать ирландцев на ирландской земле. Ирландцы работают на них – выращивают хлеб и овес, пасут коров и овец, и все это они вынуждены продавать англичанам по ценам, установленным англичанами, чтобы те вывозили зерно и скот в Англию и богатели. Фермеру же, после того как он заплатит аренду, остаются лишь крохи, и даже это англичане могут всегда отнять, если им вздумается взвинтить арендную плату. Это хуже, чем издольщина, это все равно что издевательства янки, когда во время войны янки брали у них все без зазрения совести и так подняли налоги, что содержать Тару не было возможности. Неудивительно, что ирландцы до такой степени ненавидят англичан. Ведь и она до гробовой доски обречена ненавидеть янки.

Но скоро, скоро О’Хара будут избавлены от всех этих напастей. Как же они поразятся, когда она им все расскажет! Недолго уже терпеть. Но дома надо закончить, а поля привести в порядок – дарить недоделки она не намерена, она хочет, чтобы все было в лучшем виде. Родные были так добры к ней. И ведь другой семьи у нее нет.

Подарки – это ее втайне лелеемый сюрприз, даже Колуму она пока ничего не говорила. Она обдумывала это в одиночестве, с той самой ночи в Голуэе, когда впервые у нее зародился ее замысел. И тем приятнее ей было глядеть на обновленные дома Баллихары, что она знала, которые из них предназначены семейству О’Хара. В скольких из них ей будут всегда рады, к скольким очагам ей можно будет придвинуть табурет, в какой веселой компании кузенов и кузин предстоит расти ее ребенку – играть, ходить в школу, справлять веселые праздники в Большом доме.

Потому что не подлежит сомнению, что жить они с ребенком станут именно там. В этом громадном и невероятно элегантном Большом доме. Большем, чем дом в Ист-Бэттери и чем дом в Данморской Пристани, даже если вспомнить, каким он был раньше, до того как янки сожгли его почти дотла. И жить они станут на земле, которая была владением О’Хара, еще когда и в природе не было ни Данморской Пристани, ни Чарльстона, ни Южной Каролины с ее Реттом Батлером. О, как он вылупит глаза, как заноет его сердце, когда он увидит свою красотку-дочку – боже, дай, чтоб это оказалась девочка! – в ее красивом доме, а дочка эта будет носить фамилию О’Хара и признавать только свою мать.

Дни и ночи Скарлетт лелеяла этот сладчайший замысел мести. Но прежде должны пройти годы, а дома для О’Хара – близкая реальность. И тем ближе эта реальность, чем скорее Скарлетт все завершит.

Глава 60

Колум возник у дверей Скарлетт в конце августа, в тот час, когда небо еще розовеет от рассветных лучей. За ним в туманном полумраке вырисовывались безмолвные фигуры десяти коренастых мужчин.

– Вот эти работники очистят вам поля от сорняков, – сказал Колум. – Ну что, довольны наконец?

Она даже вскрикнула от радости:

– Дайте я только шаль достану, а то сыро, и я вас догоню, а вы пока отведите их на ближайшее поле, что сразу же за воротами!

Она была еще полуодета, со спутанными волосами, и ноги ее были босы. Она торопилась, но от волнения двигалась еще более неуклюже. Ей столько пришлось этого ждать! А надевать башмаки с каждым днем становится все труднее. Вот несчастье-то, она уж и сейчас громадная, как дом. Может быть, это тройня?

Пропади все пропадом! Скарлетт собрала в узел нерасчесанные волосы и воткнула в узел шпильки, чтобы волосы не рассыпались, потом подхватила шаль и, так и не обувшись, босиком припустила по улице. Сразу же за открытыми воротами, на поросшей бурьяном дороге, стоял Колум в окружении нанятых работников, те были мрачны.

– Мы такого еще не видывали… Не сорняки, а прямо деревья какие-то… Похоже, тут одна крапива… Здесь, чтоб акр прополоть, всю жизнь положить надо!

– Компания что надо! – резко бросила Скарлетт. – Вы что, ручки боитесь запачкать?

Работники презрительно смерили ее взглядом. Все они уже были наслышаны об этой маленькой, но настырной особе, в которой не было ни капли женской мягкости.

– Мы просто обсуждали, с чего начать, – примирительным тоном проговорил Колум.

Но Скарлетт была неумолима:

– Если будете столько обсуждать, так никогда и не начнете! Я покажу вам, с чего начать!

И, придерживая левой рукой низ своего раздавшегося живота, она наклонилась и правой рукой ухватила у самых корней большой пук крапивы. Крякнув, она рванула этот пук и выдернула его из земли.

– Вот так, – сказала она с презрением. – Начало положено!

И она швырнула к ногам мужчин жгучие и колкие сорняки. Из ран на ее руке сочилась кровь. Поплевав на ладонь, она вытерла руку о свою черную вдовью юбку и зашагала прочь, тяжело переставляя белые, такие с виду слабые ноги.

Мужчины глядели ей вслед. Сперва один из них, потом другой, а после и все они сняли шляпы.

Не только их научила уважать себя Скарлетт О’Хара. Маляры наблюдали, как эта женщина враскорячку, по-крабьи, чтоб легче было удержать свое расползшееся тело, взбиралась на высоченные стремянки, чтобы указать им на незакрашенные места или на то, что краска кое-где легла неровно. Плотники, пытавшиеся экономить силы и гвозди, выйдя на следующее утро на работу, заставали ее с молотком в руке, устраняющей недоделки. С грохотом, «от которого и мертвый бы проснулся», она хлопала новыми или заново навешенными дверьми, проверяя прочность дверных петель, и с пучком пылающих камышин залезала в дымоход, чтоб проверить тягу и не слишком ли много сажи. Кровельщики благоговейно рассказывали историю о том, как «лишь сильная рука отца О’Хара удержала ее от того, чтобы карабкаться по стропилам и считать, сколько шифера израсходовано». Она загоняла всех, а себя и того пуще.

А когда темнота сгущалась настолько, что работать становилось уже невозможно, самых усердных, тех, кто еще не ушел, в пивном баре ожидали три бесплатных пинты пива, и уже потом, когда оканчивалась попойка, а с нею все их хвастливые рассказы и жалобы, расходившиеся по домам рабочие могли видеть через окошко ее кухни, как, склонившись над бумагами, она что-то пишет при свете лампы.

– Вы руки вымыли? – спросил, входя в кухню, Колум.

– Вымыла и мазью смазала. Они были в ужасном состоянии. Иной раз я от ярости сама себя не помню и творю бог знает что. А сейчас я завтрак готовлю. Хотите?

Колум понюхал воздух:

– Овсянка без соли? По мне, вареная крапива – и то лучше!

Скарлетт ухмыльнулась:

– Тогда вам придется набрать крапиву собственноручно. А соль я на время исключила, чтобы ноги немного опали, а то они что-то все пухнут и пухнут. Хотя, вообще-то, какая разница? Я уже и сейчас шнурки зашнуровываю на ощупь, а через неделю-другую до ног и дотянуться не смогу. Я так полагаю, Колум, что рожу не одного ребенка, а целый выводок!

– А я, как вы выражаетесь, полагаю, что вам необходима помощница!

Он думал, что Скарлетт станет протестовать, ведь она с ходу отвергала малейшие намеки на то, что не в состоянии с чем-то справиться сама. Но она согласилась. Колум расплылся в улыбке, у него, как он сказал, есть на примете женщина, весьма подходящая для этой работы, которая сможет помогать во всем, даже, если потребуется, в ведении счетов. Женщина эта немолода, но и не настолько стара, чтобы не захотеть подчиняться Скарлетт, а в то же время она с характером и, когда надо, сможет отстаивать свое мнение. Она привычна и к ведению хозяйства, знает, как обращаться с деньгами, и умеет ладить с людьми. Строго говоря, она заправляла всем в главном усадебном доме одного поместья возле Ларакора, что неподалеку от Трима. При родах она тоже сможет помочь, хоть она и не повивальная бабка, конечно. Просто у нее самой шестеро детей. Она могла бы поселиться со Скарлетт уже сейчас, присматривать за ней и хозяйством, пока не отремонтируют Большой дом. А тогда она наняла бы другую женскую прислугу, а сама была бы над ними старшей.

– Согласитесь, Скарлетт милая, что таких усадеб, как Большой дом, в Америке не отыщешь. И заправлять в нем должен человек опытный. Вам и управляющий понадобится, чтобы распоряжаться дворецким и лакеями и всякой прочей прислугой, и старший конюший, а ему в помощь – конюхи и садовников с десяток, не меньше, а над ними – старший садовник…

– Хватит! – Скарлетт яростно замотала головой. – Не королевский же двор я здесь заводить собираюсь! Женщина мне в помощь нужна, это я признаю, но из всей этой каменной громады для обживания я для начала выберу всего несколько комнат. Так что надо еще спросить эту вашу несравненную помощницу, согласна ли она немного поступиться своим величием. Сомневаюсь, что она пойдет на это.

– Хорошо, я спрошу ее.

Колум был совершенно уверен в том, что женщина эта согласится, даже если нанимать ее в поломойки. Розалина-Мэри Фицпатрик была сестрой фения, казненного англичанами, дочерью и внучкой тех, кто в свое время потонул на «плавучих гробах». Она была пламенным и убежденным членом тайного сообщества повстанцев.

Из кипящей в котелке воды Скарлетт вытащила три яйца, затем вылила воду в чайник.

– Можете съесть яйцо или пару яиц, если не желаете снизойти до моей овсянки, – предложила она. – Без соли, конечно.

Колум уклонился.

– Ладно. А я проголодалась.

Она выложила на тарелку овсянку, облупила и добавила туда же яйца. Желтки недоварились и текли. Колум отвел глаза.

Скарлетт ела быстро и жадно, продолжая оживленно говорить. Она поделилась с Колумом своим планом переселить семейство О’Хара, с тем чтобы все они жили в Баллихаре менее стесненно.

Колум подождал, пока она кончит есть, и лишь потом сказал:

– Они не согласятся. Ведь они возделывают ту землю, на которой живут, вот уже почти два столетия.

– Да согласятся они, как же иначе! Разве не стремится каждый из нас к лучшему?

В ответ Колум лишь покачал головой:

– Я докажу вам, что вы ошибаетесь. Я узнаю это у них прямо сейчас, не откладывая.

– Нет, план у меня другой. Я хочу, чтоб сначала все было сделано!

– Скарлетт, я привез вам фермеров. Сегодня утром.

– Этих лодырей?

– Ведь вы же не сказали мне ничего о вашем замысле. Я нанял этих людей. Их жены и дети уже снялись с места и собираются вселиться в те хижины, что в конце улицы. С хозяевами своими они рассчитались.

Скарлетт закусила губу.

– Хорошо, – сказала она спустя минуту. – Так или иначе, родных я собираюсь селить не в хижины, а в те дома, что побольше. И ваши работники смогут работать на мою родню.

Колум открыл было рот и тут же закрыл его. Спорить не было смысла. Но он был совершенно уверен, что Дэниел никуда не поедет.

Колум окликнул Скарлетт, стоявшую на стремянке и изучавшую штукатурку; дело было уже к вечеру.

– Хочу, чтоб вы полюбовались, как поработали «лодыри», – сказал он.

Скарлетт обрадовалась чуть ли не до слез. Вместо тропки, которую проторила Скарлетт за время своих верховых прогулок, на том же самом месте вилась теперь хорошая дорожка, выкошенная и расчищенная рабочими, – по ней теперь можно проехать и на шарабане. Значит, она вновь сможет наведываться к Кэтлин и брать у нее молоко, чтобы забеливать чай и варить на нем овсянку. А то последнюю неделю или даже больше она стала чувствовать, что всадница из нее никудышная.

– Сейчас же и отправлюсь! – заявила она.

– Тогда позвольте мне зашнуровать вам ботинки.

– Нет, ботинки жмут мне в щиколотках. Теперь, когда есть не только шарабан, но и дорога, можно съездить и босиком. Но вам разрешается запрячь лошадь.

Проводив ее, Колум с облегчением вернулся к себе в сторожку к своим книгам, трубке и, в качестве вознаграждения, стаканчику доброго виски. Поистине среди всех его знакомых – вне зависимости от пола, возраста и национальности – не было никого утомительнее Скарлетт О’Хара.

«Но почему же тогда, – думал он, – к любым моим размышлениям о ней всегда примешивается жалость и хочется назвать ее бедной овечкой?»

Возвратившись, вернее, ворвавшись к нему по возвращении, когда уже спустились поздние летние сумерки, она и впрямь выглядела бедной овечкой. Ее родные – весьма добродушно, но многажды и наотрез – отвергли как ее приглашение, так и все просьбы переселиться в Баллихару.

Колум считал уже, что Скарлетт – из породы тех людей, что не способны к слезам. Ведь она не плакала ни тогда, когда получила уведомление о разводе, ни даже когда обрушился на нее последний, довершающий удар – известие, что Ретт женился. Но сейчас, в этот теплый и дождливый августовский вечер, она рыдала – горько и неудержимо, и много-много часов все не могла успокоиться, и затихла, лишь забывшись сном на удобной кушетке Колума – роскошь, совершенно непривычная ей в ее спартанском двухкомнатном обиталище. Колум накрыл ее легким одеялом и ушел к себе в спальню. Он рад был, что она выплакалась, но опасался, что сама она иначе, нежели он, отнесется к этой истерике. И поспешил оставить ее, – наверное, ей лучше не видеть его несколько дней. Сильные люди не любят, чтобы кто-то становился свидетелем их минутной слабости.

Но он ошибся. «В который раз ошибся», – подумал он. Научится ли он когда-нибудь понимать эту женщину? Наутро он застал Скарлетт за столом в кухне, завтракающей припасенными им яйцами.

– Знаете, вы правы, Колум. С солью они гораздо вкуснее… И обдумайте, кому бы получше сдать мои дома. Арендаторы должны быть небедными: ведь дома удобны и плату за них я возьму немалую!

Скарлетт была глубоко уязвлена, хоть никогда больше этого не показывала и не упоминала об этом. Она продолжала по нескольку раз в неделю навещать Дэниела, отправляясь к нему в шарабане, и все так же усердно занималась Баллихарой, хоть беременность тяготила ее теперь с каждым днем все больше. К концу сентября поселок был отстроен. Каждое здание в нем сверкало чистотой и свежей краской – внутри и снаружи, двери были крепкими, а крыши и печные трубы – надежными. Население тоже прибывало не по дням, а по часам.

Открылись еще два пивных бара, сапожная и шорная мастерские, галантерейная лавочка, переехавшая из Бектива. Пожилой католический священник готовился освятить небольшую церковь, два учителя собирались начать занятия в школе и ожидали лишь официального разрешения из Дублина. Беспокойный молодой адвокат обустраивал свою контору, а его молодая и еще более беспокойная жена поглядывала из-за занавесок на прохожих. На улице играли фермерские ребятишки, затевали веселые игры, в то время как хозяйки на своих крылечках болтали и перемывали косточки всем и каждому. Из Трима что ни день наезжал почтальон, чтобы передать корреспонденцию ученому джентльмену, торговавшему книгами, бумагой и чернилами в маленькой пристройке галантерейной лавочки. Через год ожидалось открытие собственной почты, а доктор, арендовавший у нее самый большой из домов, собирался начать прием больных в начале ноября.

Последнее для Скарлетт было самой приятной из новостей – потому что единственная в округе больница находилась в четырнадцати милях от Баллихары и занимала даншохлинский работный дом. Ей никогда еще не приходилось бывать в работном доме, этом последнем прибежище бедняков, и она надеялась, что не придется. Она твердо верила, что спасение для бедных заключается в работе, а не в клянченье милостыни, но все же не хотела видеть тех несчастных, которые так оканчивали свои дни. А появляться там на свет ее ребенку и вовсе не годится.

Собственный доктор. Вот это ей больше подходит. А потом, он будет всегда под рукой в случае крупа, ветрянки и прочих детских болезней, всегда подстерегающих малышей. Теперь ей предстоит лишь оповестить местных женщин, что в середине ноября ей понадобится кормилица. А также привести в порядок собственный дом.

– Где же ваша хваленая Фицпатрик, а, Колум? Кажется, вы говорили, что она согласна, уже месяц назад.

– Она и дала согласие месяц назад. И, как всякий ответственный человек, за месяц предупредила своих хозяев, что увольняется. Сюда она прибывает первого октября, то есть в следующий четверг. Я предложил ей поселиться у меня.

– Вот как? Я думала, она станет обслуживать меня. Почему же она не поселится у меня в доме?

– Потому что, Скарлетт милая, ваш дом здесь единственный, который не отремонтирован.

Удивленная, Скарлетт окинула взглядом свою жилую кухню. До сего времени она не обращала ни малейшего внимания на то, как выглядит ее дом; дом ее был лишь временным обиталищем, местом, откуда удобно было следить за тем, как идет строительство вокруг.

– Отвратительно, правда? – сказала она. – Лучше мы поднажмем на рабочих в Большом доме, чтобы скорей можно было переезжать. – Она выдавила из себя улыбку. – Признаться, Колум, я совершенно без сил. Жду не дождусь, когда окончатся все работы и можно будет отдохнуть!

Она не сказала лишь о том, что после того, как родня ее отказалась переезжать, работа стала для нее просто работой, и ничем больше. Отказ этот лишил работу ее радостного азарта – зачем так стараться, если не О’Хара будут жить на этой земле? Вновь и вновь она спрашивала себя, почему они отвергли ее. И единственный ответ, который приходил ей на ум, – это что они не захотели быть рядом с ней, что, несмотря на все тепло и доброту, ими проявленные, по-настоящему они ее не любят. Теперь она чувствовала себя одинокой даже в их обществе, даже с Колумом. Она считала его своим другом, а он сразу сказал, что они откажутся. Он знает их, потому что и он такой же.

Спина теперь ныла постоянно. Болели и ноги, а щиколотки и ступни так распухли, что ходить было настоящим мучением. Ах, зачем только ей эта беременность! Если б не ребенок, была б она сейчас здорова и думать не думала ни о какой Баллихаре. А впереди еще шесть – нет, даже шесть с половиной недель, когда надо терпеть это все.

«Если б были у меня силы, заорать бы сейчас во все горло! – удрученно думала она. Но вместо этого она выдавила для Колума еще одну улыбку. – Вид у него такой, будто он хочет что-то сказать, но не знает что. Так или иначе, но помогать ему я не стану. Мне не до разговоров».

Во входную дверь кто-то постучал.

– Я открою! – подхватил Колум.

Вот так. Кинулся как вспугнутый заяц!

Колум вернулся в кухню с каким-то свертком; на губах его играла робкая улыбка.

– Это миссис Фланаган из лавки. Пришел табак, что вы заказывали для бабушки. Миссис Фланаган принесла его. Лучше я отвезу его бабушке вместо вас.

– Нет. – Скарлетт с трудом поднялась на ноги. – Попросила она меня. И это единственная просьба, с которой она ко мне обратилась. Запрягите лошадь и помогите мне влезть в шарабан. Мне хочется самой привезти ей табак.

– Я поеду с вами.

– Колум, там и для меня одной места маловато, не говоря уже о двух седоках! Только приготовьте мне шарабан и помогите мне забраться в него. А уж как я буду вылезать – бог весть.

Когда из бабушкиной хижины на звук подъезжающего экипажа вышел Шон, Скарлетт не слишком обрадовалась. «Угрюмец Шон» – так называла она его про себя, как называла про себя «угрюмцем Стивеном» своего саваннского родича.

В присутствии обоих она всегда ощущала неловкость, потому что, когда все прочие О’Хара смеялись или болтали, эти лишь молчаливо наблюдали за происходящим. Людей, которые не умели смеяться и болтать, она недолюбливала и скрытных, необщительных недолюбливала также – вечно кажется, что они что-то замышляют! Когда Шон хотел взять ее под руку и повести в дом, она неловко отстранилась.

– Ни к чему это, – беззаботно сказала она. – Я прекрасно дойду и так.

Шон раздражал ее даже больше, чем в свое время Стивен. Скарлетт раздражали все неудачники, а Шон принадлежал к неудачливым О’Хара. Он был третьим сыном Патрика. Старший сын умер, второй, оставив фермерство, нашел себе работу в Триме, поэтому после смерти Патрика в шестьдесят первом году ферму унаследовал Шон. Ему было «всего только» тридцать два, и это «всего только», как он считал, искупало все его неудачи. Все, за что бы он ни брался, оканчивалось провалом, и, если дела бы шли так же и впредь, право на аренду было бы утеряно.

Дэниел, как старший в семье, призвал к себе обоих сыновей Патрика. Несмотря на свои шестьдесят семь лет, Дэниел верил в свои силы больше, чем в возможности Шона или собственного своего сына Шеймаса, которому тоже было «всего только» тридцать два. Всю жизнь Дэниел проработал бок о бок с Патриком, и теперь, после смерти брата, он не собирался молча смотреть, как рушится дело всей их жизни. Шон должен оставить участок.

Шон и оставил. Но никуда не уехал. Вот уже двенадцать лет он жил вместе с бабкой, благосклонно принимая ее заботы о себе. Помогать Дэниелу на ферме он не желал. У Скарлетт прямо зла не хватало на этого Шона! Она пошла вперед, подальше от него, и так быстро, как только дозволяли ей ее опухшие ноги.

– Дочка Джералда! – воскликнула бабушка. – Как же я тебе рада, Кэти-Скарлетт-младшая!

И Скарлетт ей поверила. Она всегда верила бабушке.

– Я привезла вам табак, Кэти-Скарлетт-старшая! – проговорила Скарлетт, сразу повеселев.

– Вот это замечательно! Хочешь выкурить со мной трубочку?

– Нет, бабушка, благодарю. Я еще пока не настолько ирландка, чтобы курить табак.

– А вот это уж стыдно! Зато я уж такая ирландка, что большей ирландки на всем свете не сыскать. Набей-ка мне трубку!

В тишине хижины слышалось, лишь как посасывает трубку старушка. Скарлетт положила ноги на скамеечку и закрыла глаза. Картина была поистине умиротворяющей.

Поэтому, когда снаружи раздались какие-то крики, Скарлетт не могла сдержать возмущения. Неужели она не имеет права отдохнуть хотя бы полчасика? Кое-как она проковыляла во двор, готовая сцепиться со всяким, кто поднял такой шум.

Но то, что она там увидела, заставило ее забыть и свой гнев, и боль в спине, и мучительно ноющие ноги – забыть обо всем, кроме страха. Во дворе у Дэниела было полно солдат и полицейских, а распоряжался ими офицер на вздыбленном коне и с саблей. Солдаты сооружали знакомую треногу из трех бревен. Прихрамывая, Скарлетт поспешила к плачущей в дверях Кэтлин.

– Вот и еще одна явилась, – сказал один из солдат. – Эти жалкие ирландцы плодятся как кролики! Лучше бы учились не ходить босиком!

– А зачем ей башмаки? – возразил другой солдат. – В постели или в канаве под кустом они ей вовсе не нужны!

Англичане захохотали. Ирландские полицейские потупились.

– Эй, вы! – крикнула Скарлетт. – Вы, на лошади! Что вы здесь делаете вместе с вашими мужланами?

– Это ты со мной говоришь, девка?

Офицер, свесив свой длинный нос, окинул ее презрительным взглядом.

Скарлетт выставила вперед подбородок и, не моргая, холодно вперила в него свои зеленые глаза:

– Я не девка, а вы не джентльмен, хотя и выдаете себя за офицера.

Челюсть у офицера отвисла. Теперь нос его как-то укоротился, наверное, потому, что у рыб носов не бывает, а выглядел он теперь точь-в-точь как рыба, выброшенная на сушу. Эта схватка наполнила сердце Скарлетт горячей радостью, а душу – энергией.

– Да вы не ирландка! – сказал офицер. – Вы и есть та американка?

– Кто я такая, не ваше дело, а вот чем вы здесь занимаетесь, это как раз дело мое! Ну-ка, объясните-ка!

Офицер опомнился. Он закрыл рот и выпрямился, как бы подобравшись. Скарлетт заметила, что и солдаты его, точно так же подобравшись, глядели на своего офицера. Ирландские полицейские тоже искоса наблюдали эту сцену.

– Я выполняю распоряжение властей ее величества о выселении этих фермеров за неуплату аренды.

И он помахал в воздухе свернутой в трубку бумагой.

Сердце у Скарлетт колотилось где-то в горле. Она повыше вздернула подбородок. За спинами солдат она различила фигуры Дэниела и его сыновей, спешивших к дому с вилами и дубинками, готовых сразиться с солдатами.

– Здесь, видимо, произошла ошибка, – проговорила Скарлетт. – Какую сумму требуется уплатить?

«Скорее, ради всего святого, скорее, – думала она, – скорее, ты, длинноносый олух! Если кто-либо из мужчин О’Хара, хоть один из них, ударит солдата, их отправят в тюрьму или того хуже».

Все происходило крайне медленно. Офицер разворачивал свою бумагу, казалось, целую вечность. Дэниел, Шеймас, Томас, Патрик и Тимоти приближались словно вплавь. Скарлетт расстегивала блузку. Пальцы у нее были как сосиски, а пуговицы превратились в какие-то скользкие сгустки – не ухватишь.

– Тридцать один фунт восемь шиллингов и девять пенсов, – сказал офицер.

Скарлетт готова была поклясться, что произнесение каждого из этих слов у него заняло по часу. Потом до нее донеслись крики, и она увидела, как мчатся к солдатам О’Хара, увидела их крупные фигуры и как размахивают они на бегу своим оружием и кулаками. Как безумная, она дернула у себя шнурок на шее и, выхватив мешочек с деньгами, потянула за стягивающую его бечевку.

Пальцы ее нащупали монеты и сложенные ассигнации, и, вздохнув, она про себя возблагодарила Бога. При ней находилось жалованье всех рабочих Баллихары. Там было больше пятидесяти фунтов. Теперь она была холодна и нетороплива, как подтаивающее мороженое.

Сняв через голову мешочек, она потрясла им.

– Остаток вам за труды, невежа! – сказала Скарлетт. – Разберитесь во всем, и чтоб следов не было от всего этого хлама, что вы сюда натаскали!

И она повернулась спиной к солдатам.

– Ради бога, Кэтлин, – шепнула она, – беги со всех ног в поле и останови наших мужчин, не то быть беде!

Позже Скарлетт столкнулась со старым Дэниелом. Она была очень сердита. А что было бы, если бы она не привезла табак? Предположим, табак пришел бы не в этот день? Злобно покосившись на дядю, она выпалила:

– Почему вы не сказали мне, что у вас нет денег? Я бы с радостью их вам дала!

– О’Хара милостыню не берут, – ответил Дэниел.

– Милостыню? Разве это милостыня, если платит родственник?

Дэниел посмотрел на нее – устало и мудро.

– Если не заработано своими собственными руками, значит милостыня, – сказал он. – Мы ведь наслышаны о вашей жизни, Кэти-Скарлетт-младшая! Когда брат Джералд потерял рассудок, почему вы не обратились за помощью к его братьям в Саванне? Они же тоже родственники.

У Скарлетт задрожали губы. Он прав. Никогда и ни от кого она не ждала помощи и не приняла бы ее. Она чувствовала, что должна нести свою ношу одна. Гордость не позволяла ей сдаться, проявить слабость.

– Ну а во время голода? – (Ей необходимо это знать!) – Папа послал бы вам все, что у него было. И дядя Джеймс с дядей Эндрю тоже.

– В этом была наша ошибка. Мы думали, голод скоро кончится. А когда поняли, что происходит, было уже поздно.

Она глядела на прямые плечи дяди, на его гордо вскинутую голову. Она понимала, что и сама поступила бы так же. И понимала к тому же, как не права она была, предлагая Баллихару взамен той земли, на которой он трудился всю жизнь. Ведь это сделало бы бессмысленными его труды, труды его сыновей, братьев, его отца и деда.

– Роберт повысил арендную плату, ведь так? И все из-за того, что я проехалась насчет его перчаток. Через вас он хотел отплатить мне.

– Роберт – человек жадный. Но наши не считают, что это из-за вас.

– Вы разрешите мне помочь вам? Это было бы честью для меня.

Скарлетт заметила, что в глазах Дэниела сверкнуло одобрение. Потом его сменила искорка юмора.

– Есть тут сынок Патрика – Майкл. Работает в конюшнях Большого дома. Так у него мысли разные есть насчет коневодства. Можно было б отдать его в учение по этой части, если б деньги были.

– Благодарю вас, – вежливо сказала Скарлетт.

– Кто-нибудь ужинать сегодня будет или мне все свиньям отдать? – с наигранным гневом вопросила Кэтлин.

– Я такая голодная, что скоро, кажется, взвою! – ответила Скарлетт. – Должна тебе сказать, что стряпуха я совсем никудышная!

«Как я счастлива! – думала она. – Все тело, с головы до ног, разрывается от боли, но я счастлива. И если этот мой ребенок не станет гордиться фамилией О’Хара, я ему голову сверну!»

Глава 61

– Вам нужна кухарка, – сказала миссис Фицпатрик. – Сама я готовлю плохо.

– Точь-в-точь как я! – воскликнула Скарлетт, но, перехватив взгляд миссис Фицпатрик, торопливо поправилась: – Я тоже готовлю плохо!

Нет, что бы там ни говорил Колум, не сойдется она с этой женщиной! «Когда я спросила ее, как ее звать, она с ходу ответила: „Миссис Фицпатрик“. А ведь знала, что я имею в виду имя, а не фамилию. Никогда еще я не обращалась к прислуге со словами „миссис“, „мистер“ или „мисс“. Да, но, с другой стороны, белой прислуги я тоже никогда не держала. Кэтлин в качестве горничной, а также Брайди – не в счет. Они родственницы. Хорошо хоть эта миссис Фицпатрик никакая мне не родня».

Миссис Фицпатрик была женщиной рослой, на полголовы выше Скарлетт. Худобой не отличалась, но и лишнего жира на ней не было; крепкая, кряжистая, как дерево. Определить ее возраст было невозможно. Но кожа у нее, как и у большинства ирландских женщин, была замечательная, так как постоянно подвергалась воздействию теплой влаги. Кожа эта цветом напоминала густую сметану, но на щеках была яркой – не алой, а темно-розовой. Нос у нее был по-крестьянски толст, но с горбинкой, а губы, наоборот, были тонкими и казались прорезанной щелью. Наиболее примечательными в ее внешности и обращавшими на себя внимание были ее тонкие, удивительно изящной формы брови. Брови эти, как тонкие арки, красиво обрамляли ее голубые глаза и странно контрастировали с ее снежной белизны волосами. Носила она строгое серое платье с простым белым воротничком и манжетами из льняного полотна. Сильные умелые руки были сложены на коленях. Скарлетт застеснялась своих загрубелых рук и захотела их спрятать. Руки миссис Фицпатрик были гладкими, с коротко подстриженными, наманикюренными ногтями и безукоризненно вычищенными белыми полукружиями лунок на них.

В ее ирландском выговоре был легкий призвук английского. Речь звучала по-ирландски мягко, но согласные она произносила четко и как-то не слишком музыкально.

«Я поняла, какая она, – думала Скарлетт. – Ее главная черта – деловитость». От мысли этой она приободрилась: возникнет ли между ними симпатия, нет ли, но найти общий язык с деловой женщиной она сможет.

– Я уверена, что буду вам полезна, миссис О’Хара, – сказала миссис Фицпатрик.

Не было ни малейшего сомнения, что уверенность ее распространялась на все, что она делала или говорила. Скарлетт почувствовала раздражение. Неужели эта женщина бросает ей вызов? Может быть, она намерена верховодить?

– Хочу сказать вам, что рада знакомству и возможности работать у вас, – продолжала миссис Фицпатрик. – Для меня большая честь служить у Владетельной О’Хара!

– Что вы под этим подразумеваете?

Темные брови удивленно выгнулись.

– Вы не знаете? Про это мне уже все уши прожужжали! – Тонкие губы миссис Фицпатрик разомкнулись в широкой улыбке. – На нашей памяти ни одной женщине этого не удавалось; может быть, за сотни лет вы первая! Вас называют Владетельная госпожа О’Хара, глава клана О’Хара, всего рода во всех его линиях и ответвлениях. Во времена великих королей у каждого клана был свой предводитель, глава и заступник. У клана О’Хара тоже был такой – ваш дальний предок, доблестно защищавший честь и достоинство всех О’Хара. Теперь это звание возродилось в вас.

– Не понимаю. Что же я теперь должна делать?

– Вы все уже сделали. Вас уважают, восхищаются вами, вам доверяют и прославляют вас. Звание это не наследственное, его присуждают люди. Вам надо только оставаться такой, какая вы есть. А есть вы Владетельная госпожа О’Хара!

– Мне бы чаю выпить… – робко сказала Скарлетт.

Она не понимала, о чем это все толкует миссис Фицпатрик. Может, она шутит? Издевается? Нет, судя по всему, она не из тех, кто любит шутить. Что же это значит – Владетельная госпожа? Про себя Скарлетт произнесла это, как бы попробовала на язык – Владетельная госпожа О’Хара… В потухших усталых глазах ее загорелся свет, и они засияли изумрудным блеском. Владетельная госпожа О’Хара!

«Я подумаю об этом завтра… И буду думать до скончания дней моих… О, я чувствую себя теперь совсем иначе, такой сильной! „Оставаться такой, какая вы есть…“ Какой же? О’Хара-предводительница…»

– Ваш чай, миссис О’Хара!

– Спасибо, миссис Фицпатрик.

Пугающая самоуверенность домоправительницы теперь почему-то не так раздражала ее и даже вызывала восхищение. Взяв чашку, Скарлетт заглянула в глаза миссис Фицпатрик.

– Пожалуйста, выпейте чаю вместе со мной, – сказала она. – Нам надо обсудить и будущую кухарку, и много чего другого. Осталось всего шесть недель, а дел впереди еще полно.

Скарлетт никогда не бывала в Большом доме внутри. Но миссис Фицпатрик не выразила ни удивления, ни любопытства. Она служила домоправительницей в хорошей семье и ведала хозяйством крупной усадьбы, хотя дом ее прежних хозяев и сравнить нельзя было с великолепным Большим домом Баллихары. Она помогла Скарлетт – вставила потускневший медный ключ в большой проржавевший замок и, надавив на дверь всей своей тяжестью, повернула ключ в замке.

– Плесень, – сказала она, когда в ноздри им ударил странный запах. – Понадобится целая армия служанок с ведрами и щетками. Давайте перво-наперво осмотрим кухню. Ни одна хорошая кухарка не пойдет в дом, где нет первоклассной кухни. А здесь все можно привести в порядок позже. Не обращайте пока внимания ни на то, что обои отваливаются, ни на мышиные катышки. Кухарка эти комнаты и не увидит.

Центральную часть дома и два больших боковых флигеля соединял полукруглый портик с колоннами. Направившись в восточный флигель, они очутились в просторной угловой комнате. Двери из нее вели в лабиринт внутренних коридоров и дальше по лестнице в другие комнаты.

– Здесь вы можете устроить контору управляющего, – сказала миссис Фицпатрик, когда они вернулись в угловую комнату, – а в прочих комнатах разместить прислугу и оборудовать кладовые. Управляющие обычно не живут в хозяйском доме, вам придется выделить ему жилище в поселке – достаточно обширное, соответствующее его положению управляющего таким имением. А это типичная контора.

Скарлетт не сразу ответила. Перед глазами всплыла другая контора и флигель другого Большого дома. «Приют холостяка» – так прозвал Ретт флигель Данморской Пристани, где располагались комнаты для гостей. Она, конечно, не собирается отводить столько комнат и отдавать целый флигель холостякам и прочим гостям, но расположить здесь контору и сделать ее похожей на контору Ретта она сможет. Она закажет плотникам большой стол, в два раза больше, чем был у Ретта, а на стенах развесит карты и планы Баллихары и станет обозревать оттуда свои владения, как это делал Ретт. Но из окна у нее будут видны не обгорелые кирпичи, а ровные каменные плиты Баллихары, а вместо цветочных клумб – поля пшеницы.

– Управляющим Баллихары буду я, миссис Фицпатрик. Я не хочу, чтобы в моем имении распоряжался чужой человек.

– Не сочтите это за дерзость, миссис О’Хара, но вы не понимаете, о чем говорите! Такая работа занимает весь день целиком. Ведь надо не только вести учет всему, но и разбирать жалобы и улаживать споры и раздоры между рабочими, и фермерами, и всеми жителями поселка.

– Хорошо, вот я и стану всем этим заниматься. Здесь, в коридоре, мы поставим скамейки, чтоб люди могли дожидаться сидя, а я буду вести прием всех желающих – в первое воскресенье месяца после мессы. – Крепко сжатые челюсти Скарлетт показали домоправительнице, что спорить бесполезно. – Только, миссис Фицпатрик, никаких плевательниц, ясно?

Миссис Фицпатрик кивнула, хотя о плевательницах и слыхом не слыхивала. В Ирландии табак не жуют, а курят.

– Хорошо, – сказала Скарлетт. – А теперь давайте поищем кухню, о которой вы так беспокоитесь.

– Вам ничего столько ходить? – осведомилась миссис Фицпатрик.

– Надо – значит, надо, – сказала Скарлетт.

Ходьба для Скарлетт была настоящим мучением – из-за ног и спины, но вопроса о том, делать что-то или не делать, для нее не существовало. Состояние, в котором находился дом, ее испугало. Как все успеть за шесть недель? Успеть надо, вот и все. Ребенок должен родиться здесь, в Большом доме.

«Восхитительно» – таков был вердикт, вынесенный миссис Фицпатрик кухне. Помещение напоминало огромную, как бы в два этажа, пещеру; в потолке были люкарны, но с побитыми стеклами. Скарлетт подумала, что даже бальные залы и то бывают вдвое меньше. Противоположную от входа стену почти всю занимал громадных размеров каменный очаг. По обеим сторонам от него были двери, северная вела в каменный мешок подсобной комнаты, южная – в какую-то пустую.

– Здесь может спать кухарка, ей будет удобно, – сказала миссис Фицпатрик. – А вот это, – и миссис Фицпатрик ткнула пальцем вверх, – придумано очень хитро, я такого еще не видывала! – Лестница вела наверх к находившейся на уровне второго этажа галерее. – Комнаты над кухаркой и подсобной займу я. Кухарка и девушки никогда не будут знать, слежу ли я за ними, и все время будут начеку. Галерея, должно быть, соединена со вторым этажом главной части здания, и вы тоже сможете выходить на галерею и смотреть, как идут дела в кухне. Это будет их подхлестывать.

– Почему же мне просто не заглянуть в кухню, не посмотреть?

– Тогда они прекратят работу, начнутся приветствия, реверансы и ожидания дальнейших распоряжений, а блюда в это время начнут подгорать.

– Вы все время говорите «они», «девушки», а что с нашей кухаркой? Я думала нанять ее одну.

Миссис Фицпатрик обвела широким жестом громаду кухни – пол, стены и окна:

– Одной тут не справиться. Знающая свое дело кухарка за это и не возьмется. Мне надо осмотреть кладовые и прачечную, а для этого, видимо, спуститься в подвал. Хотите пойти со мной?

– Нет, пожалуй. Я выйду и посижу где-нибудь подальше от этого запаха.

Отыскав какую-то дверь, Скарлетт очутилась в запущенном зимнем саду. Скарлетт попятилась обратно в кухню. Вторая дверь вела в портик. Скарлетт опустилась на плиты пола и прислонилась к колонне. Тяжкая усталость навалилась на нее. Она и понятия не имела, что этот дом потребует столько работы. Снаружи он выглядел почти как новенький.

Ребенок брыкнулся в ней, и она задумчиво тронула и похлопала ножку или что там было под ее рукой.

– Эй, малыш, – пробормотала она, – а что ты про это думаешь? Они прозвали твою мать «Владетельная госпожа О’Хара». Должно быть, ты под впечатлением. Я, во всяком случае, под впечатлением.

И Скарлетт прикрыла глаза, чтобы обдумать все, что с нею произошло.

Счищая с одежды паутину, откуда-то вынырнула миссис Фицпатрик:

– Ладно. Достаточно. Вот что нам обеим нужно – это хорошенько поесть. Мы пойдем в бар Кеннеди.

– В бар Кеннеди? Дамы не ходят в бар без сопровождения.

Миссис Фицпатрик улыбнулась:

– Но это ваш бар, миссис О’Хара! И вы можете ходить туда, когда вам только вздумается. Вы вообще можете ходить всюду, куда вам вздумается, вы же Владетельная госпожа О’Хара.

Скарлетт поразмыслила и над этим соображением. Да, она не в Чарльстоне и не в Атланте, так почему бы ей и не пойти в бар? Разве не она самолично перестелила там чуть ли не все половицы? И разве не прожужжали ей все уши о мясных пирогах миссис Кеннеди, жены владельца этого бара, и о том, что они прямо тают во рту?

Начались дожди, не мимолетные бурные ливни и не мелкая изморось, к которой Скарлетт уже привыкла, а настоящие проливные дожди, длившиеся иной раз часа по три, по четыре. Фермеры, разбрасывавшие навоз на расчищенных полях, навоз, который закупила Скарлетт, жаловались на погоду. Но Скарлетт, ежедневно заставлявшая себя ходить и смотреть, как подвигается ремонт Большого дома, благословляла грязь на немощеной дороге – грязь успокаивала боль в ее опухших ногах. Башмаки свои она совсем забросила, а в дверях при входе держала теперь ведро с водой, чтобы, приходя домой, первым делом мыть ноги. Увидев впервые это ведро, Колум рассмеялся:

– С каждым днем вы становитесь все большей ирландкой, Скарлетт милая! Вы это у Кэтлин переняли?

– У мужчин О’Хара. Они поступают так же, когда возвращаются с поля. Думаю, это потому, что они боятся Кэтлин, которая за испачканный пол устроила бы им хорошую взбучку.

– Ничего подобного. Они поступают так потому, что ирландцы, а также ирландки делали так испокон веков. А вы кричите «шохейн», выливая воду?

– Что за глупости, конечно нет! И блюдце с молоком за порог на ночь тоже не ставлю. Не верю я в то, что могу окатить водой фею или угостить ужином какое-нибудь сверхъестественное существо. Все это детские суеверия.

– Вот вы говорите так, а однажды домовой возьмет и проучит вас за вашу самонадеянность.

И он озабоченно заглянул под ее топчан, приподнял подушку.

Скарлетт ничего не оставалось, как рассмеяться:

– Ладно-ладно, сдаюсь, Колум! А что это еще за домовой такой? Наверное, дальний родственник гнома?

– Гномы бы ужаснулись такому предположению. Домовой – это существо опасное, он хитер и коварен. Ему ничего не стоит сделать так, что сливки в вашем горшке скиснут. Он проведет гребешком по вашим волосам, и те запутаются так, что не распутать.

– Видимо, ноги мои пухнут тоже от его зловредности. Вот это уж и вправду коварство невиданное.

– Бедная моя овечка! Сколько вам еще терпеть?

– Недели три. Я уже велела миссис Фицпатрик приготовить мне комнату и заказала хорошую кровать.

– Вы довольны ею, Скарлетт?

Скарлетт вынуждена была признать, что довольна. Почетная должность не вскружила голову миссис Фицпатрик, и она не чуралась самой тяжелой и грязной работы. Множество раз Скарлетт видела, как та скребла каменный пол и раковины в кухне, показывая служанкам, как надо это делать.

– Но, Колум, она тратит деньги так, словно у меня их бездонная бочка. Три служанки наняты лишь для того, чтобы привести все в божеский вид к приезду кухарки! Новая плита, какой я еще в жизни не видывала: горелки, конфорки и бак для горячей воды! Стоило это все почти сто фунтов, а доставить это со станции – еще десять фунтов! А после надо было заказывать кузнецу какие-то краники, и вертелы, и крючки для очага – потому что вдруг эта кухарка предпочтет некоторые кушанья готовить не на современной плите! Мне начинает казаться, что здешние кухарки привередливее принцесс!

– Во всяком случае, полезнее принцесс. Зато как рады вы будете сесть за ваш первый настоящий обед в отделанной по вашему вкусу столовой!

– Это вам так кажется. А по мне, нет ничего вкуснее мясных пирогов миссис Кеннеди. Вчера вечером я съела три. Один – за себя, а два – за этого гиганта, что у меня внутри. Ох какое счастье будет, когда все это кончится! Колум… – Колум вернулся после очередной отлучки, Скарлетт немного отвыкла от него и не чувствовала себя с ним так легко и просто, как обычно, и все же ей надо было это выяснить. – Вы слышали что-нибудь об этом звании: Владетельная госпожа О’Хара?

Он слышал, и гордился ею, и считал, что звание это она получила заслуженно.

– Вы – выдающаяся женщина, Скарлетт О’Хара. И среди тех, кто вас знает, другого мнения нет. Вы превозмогали удары судьбы, которые женщину менее крепкую, да и мужчину тоже, давно повергли бы ниц. А вы никогда не жаловались и не просили пощады. – Он озорно улыбнулся. – Вы совершили чудо из чудес, заставив наших ирландцев работать так, как они работали. И плюнули в лицо английскому офицеру, – говорят, вы так ловко попали ему в глаз с расстояния ста шагов, что глаз ослеп.

– Но это неправда!

– Зачем портить правдой хороший вымысел? Предводительницей вас первой назвал старый Дэниел, а он был там и все видел.

Старый Дэниел? Скарлетт раскраснелась от удовольствия.

– Судя по этим рассказам, когда-нибудь ваша слава сравняется со славой Финна Мак-Кула. Вы оживили жизнь всей округи. – И уже более серьезно Колум добавил: – От одного лишь я хочу вас предостеречь, Скарлетт. Не смейтесь над здешними верованиями. Людей это обижает.

– Я не смеюсь! Я хожу к мессе каждое воскресенье, хотя служит отец Флинн с таким видом, словно еще минута – и он заснет.

– Я не о вере говорю. Я говорю об эльфах, домовых и прочем. Вот за что вас хвалят и прославляют – это за то, что вы купили наследственные владения О’Хара, не испугавшись молодого лорда, который, говорят, до сих пор бродит в этих местах.

– Вы шутите!

– Нет, нисколько. Не важно, верите ли в это вы или нет. Ирландцы в это верят, а высмеивая их верования, вы оскорбляете их.

Скарлетт поняла справедливость его слов, как бы глупо это все ни звучало.

– Хорошо, отныне буду помалкивать и смеяться стану разве что над вами. Но кричать как оглашенная, перед тем как вылить ведро, вы меня не заставите.

– Кричать и не надо. Владетельная госпожа должна говорить, не повышая голоса!

Скарлетт так и покатилась от смеха, и ребенок протестующе толкнул ее.

– Вот что вы наделали, Колум! Ребенку это не нравится, и он колотит меня изнутри. Но я не жалею. За все время вашей отлучки я так не смеялась. Вы не уедете больше, побудете дома некоторое время, хорошо?

– Хорошо, побуду. Хочу одним из первых увидеть вашего маленького гиганта. Надеюсь, вы попросите меня быть его крестным отцом.

– Крестным отцом? Но я думала, что вы будете крестить его… или ее… или их…

Улыбка Колума померкла.

– Нет, Скарлетт, это дело приходского священника или, в особых случаях, епископа, архиепископа и других высших церковных чинов. Я священник-миссионер, призванный облегчать страдания бедняков. Совершать таинства мне не положено.

– Ну, ради исключения!

– Нет, не имею права, и это окончательно. Но крестным отцом, если вы попросите меня об этом, я буду замечательным. Прослежу, чтобы отец Флинн не уронил младенца – ни в купель, ни на пол, и стану обучать ребенка катехизису так изобретательно, что он будет запоминать урок с легкостью, словно это лимерики. Попросите меня стать его крестным отцом, Скарлетт милая, иначе вы разобьете мое страждущее сердце!

– Конечно попрошу.

– Значит, все в порядке и я получил, что хотел. Теперь пойду и поклянчу еды в том доме, где пищу солят.

– Что ж, идите, а я пережду дождь и съезжу навестить Кэтлин и бабушку, пока еще можно. Бойн так вздулся, что уж не знаю, проеду ли.

– Еще одна просьба, и я перестану вам докучать. В субботу вечером оставайтесь дома, заприте дверь покрепче и спустите шторы на окнах. Это канун Дня Всех Святых, а по ирландским верованиям, тут-то и появляется вся нечисть, какая только может быть: домовые, и духи, и привидения с отрубленной головой, которую они тащат под мышкой, – словом, творятся всякие чудеса. Отдайте дань традиции и посидите лучше дома от греха подальше. И никаких пирогов миссис Кеннеди! Обойдетесь крутыми яйцами, а если уж и вовсе хотите чувствовать себя ирландкой, выпейте глоточек виски с элем.

– Неудивительно, что после этого им мерещатся привидения! А почему бы вам не заглянуть ко мне?

– И провести вечер один на один с соблазнительной женщиной? Я рискую лишиться сана!

Скарлетт показала ему язык. Соблазнительная, нечего сказать! Если только для слона в зверинце.

Шарабан с трудом переправился на тот берег, и она решила у Дэниела не задерживаться. Бабушка клевала носом, и Скарлетт даже не стала присаживаться:

– Я на секунду, бабушка, не хочу мешать вам отдыхать.

– Тогда поцелуй меня на прощание, Кэти-Скарлетт-младшая! Ты милая девчушка, право слово!

Скарлетт ласково обняла крохотное высохшее тельце и крепко поцеловала старушку в сморщенную щеку. И тотчас вслед за этим бабушка уронила голову на грудь.

– Кэтлин, я не задержусь у тебя: вода прибывает с каждым часом! А когда паводок окончится, я в экипаж не влезу. Тебе случалось видеть когда-нибудь такого гигантского ребенка?

– Случалось, но вы все равно станете спорить со мной. Насколько я знаю, для каждой матери ее ребенок – единственный и неповторимый. У вас найдется минутка перекусить и выпить чаю?

– Не найдется, но тем не менее чаю я выпью. Можно мне взять стул Дэниела – он самый большой?

– Пожалуйста, пожалуйста. Ни к кому из нас Дэниел не относится с такой нежностью, как к вам.

«Я же Владетельная госпожа О’Хара», – подумала Скарлетт, мысль эта согревала даже больше, чем чай и пахнущий дымком яркий огонь в очаге.

– Вы бабушку-то повидать успеете, Скарлетт?

Кэтлин придвинула к Скарлетт чайник и сладкий пирог.

– Я первым долгом зашла к бабушке. А сейчас она задремала.

– Вот это замечательно! Жаль было бы, если б вы не смогли с ней попрощаться. Она уж и саван вытащила из сундука, где хранит все свои сокровища. Недолго ей осталось.

Скарлетт глядела в безмятежные глаза Кэтлин. Как может она говорить такие вещи тоном совершенно невозмутимым, словно речь идет о погоде! А потом как ни в чем не бывало распивать чай и есть пирог!

– Хоть бы несколько деньков сухих выдалось, – продолжала Кэтлин. – На дорогах грязь непролазная, и как люди только на поминки поедут – не знаю! – Она заметила ужас в глазах Скарлетт, но неверно поняла его причину. – Нам всем будет не хватать ее, Скарлетт, но она уж приготовилась к смерти, а такие долгожители, как старая Кэти-Скарлетт, знают, когда час их близок. Дайте я вам свежего чаю налью, этот уж остыл, наверное.

Скарлетт поставила чашку на блюдце, и чашка звякнула.

– Нет, Кэтлин, мне на самом деле уже пора, если я хочу хоть как-то переправиться через реку.

– Вы дадите нам знать, когда начнутся роды? Я с удовольствием буду при вас сиделкой.

– Спасибо, Кэтлин, я дам вам знать. Ты посадишь меня в шарабан?

– Возьмите с собой кусок пирога. Я сейчас заверну!

– Нет-нет, спасибо, но, право, не стоит, меня очень беспокоит переправа!

«Гораздо больше меня беспокоит, как бы тут с ума не сойти, – думала Скарлетт, отъезжая от дома Кэтлин. – Колум был прав – ирландцы все помешаны на сверхъестественном. Но кто бы мог подумать такое о Кэтлин! А бабушка, сама готовящая себе саван? Один Господь знает, что они будут творить в День Всех Святых! Во всяком случае, мне лучше запереться и шторы спустить. От всего от этого у меня мурашки по коже.

Так или иначе, но поездки мои до родов кончены. Жаль только, что я отказалась от пирога».

Глава 62

В дверях одной из комнат Большого дома, той, которую Скарлетт выбрала для собственной спальни, стояли три деревенские девушки. На всех трех были одинаковые домотканые передники и чепчики с оборочками, но на этом сходство и заканчивалось, ибо Энни Доил была маленькой и круглой, как щенок, Мэри Моран – долговязой, как огородное пугало, и столь же неприглядной, а Пэгги Квин – хорошенькой и нарядной, как дорогая кукла. Держась за руки, они застенчиво жались друг к другу.

– Мы бы пошли уж, миссис Фицпатрик, если вы позволите, пока дождь не припустил, – наконец выговорила Пэгги.

Две другие девушки энергично закивали.

– Хорошо, идите, – сказала миссис Фицпатрик. – Но в понедельник возвращайтесь пораньше, чтобы наверстать упущенное.

– Конечно, конечно, мэм! – хором поспешили заверить ее девушки, приседая в неуклюжих реверансах, и исчезли, топоча башмаками.

– Иногда просто в отчаяние приходишь, – вздохнула миссис Фицпатрик, – но я, бывало, до ума доводила девушек и вовсе безнадежных. Эти по крайней мере стараются. Дождь бы их, конечно, не испугал, да вот День Всех Святых затесался некстати. Если тучи небо затянут, девушки, пожалуй, подумают, что началось светопреставление. – Она взглянула на золотые часики, приколотые на груди. – Сейчас только начало третьего… Вернемся к нашим делам. Боюсь, миссис О’Хара, что сырость нам помешает все закончить в срок. Очень жаль, но вводить вас в заблуждение я не хочу. Старые обои со стен мы содрали, все выскребли и вычистили. Но кое-где надо положить свежую штукатурку, а для этого стены должны быть сухими. А после еще штукатурка должна высохнуть, и только потом стены красят или обклеивают обоями. Двух недель на это не хватит.

Зубы Скарлетт сжались.

– Я хочу родить ребенка в этом доме, миссис Фицпатрик. Я предупреждала вас с самого начала!

Но гнев ее словно разбивался о вкрадчивость миссис Фицпатрик.

– У меня есть одно предложение, – сказала экономка.

– Если только оно не связано с переездом в другой дом.

– Наоборот. Я думаю, когда огонь в камине будет ярко гореть, а окна будут затянуты плотными шторами какой-нибудь веселой расцветки, ободранные стены не покажутся столь уж отвратительными.

Скарлетт мрачно взглянула на серую, в водяных потеках и трещинах, штукатурку.

– Вид ужасный, – сказала она.

– С ковром и мебелью все будет выглядеть иначе. У меня есть сюрприз для вас. Мы нашли это на чердаке. Пойдемте посмотрим!

И она открыла дверь в соседнюю комнату. Тяжело поднявшись, Скарлетт проследовала за ней и разразилась смехом:

– Святители небесные! Что это?

– Она зовется парадная кровать. Удивительно, правда?

Обе они смеялись, разглядывая необыкновенное сооружение в центре комнаты. Кровать была громадная, не меньше десяти футов в длину и восьми в ширину. Четыре толстенных кроватных столба, вырезанные в виде греческих богинь, держали на увенчанных лавровыми венками головах раму балдахина. На досках изголовья и изножья были изображены какие-то величественные люди в тогах среди виноградных лоз и цветов, а закругленное изголовье венчала облупившаяся позолоченная корона.

– Что за великан, вы думаете, спал на этой кровати? – спросила Скарлетт.

– Не удивлюсь, если ее сделали специально к визиту вице-короля.

– Кого?

– Ирландского премьер-министра.

– Что ж, может быть. Во всяком случае, моему гиганту кровать эта будет впору, если доктор сможет дотянуться до меня на этой кровати и принять ребенка!

– Так я закажу для нее матрас? В Триме есть мастер, который в два дня все сделает.

– Да, закажите, пожалуйста. И заодно простыни и все, что полагается. Господи боже, по этой кровати можно неделями кататься и спать то тут, то там!

– С задернутым пологом это будет как комнатка.

– Комнатка? Целый дом, а не комнатка! И вы совершенно правы: стоит в нее залезть – и гадких стен этих видно не будет. Вы чудо, миссис Фицпатрик! Мне сразу полегчало, впервые за долгие месяцы! Представляете, каким будет ребенок, родившийся на такой кровати! Великаном, наверное, и росту в нем будет десять футов!

Они дружно смеялись, спускаясь не спеша по выскребленной гранитной лестнице на нижний этаж. «Вот лестницу надо будет покрыть ковром в первую очередь, – думала Скарлетт. – А может быть, я и вообще закрою другой этаж. Комнаты такие большие, что места с избытком и на одном этаже. Если, конечно, миссис Фицпатрик с кухаркой разрешат. Но почему бы и нет? Какой прок от звания Владетельная госпожа О’Хара, если нельзя приказывать?» Скарлетт посторонилась, а миссис Фицпатрик открыла тяжелую входную дверь.

Они выглянули наружу, в сплошную завесу дождя.

– Черт! – пробормотала Скарлетт.

– Это уже не дождь, а ливень, – сказала домоправительница. – Такой долго не протянется. Хотите чашку чая? В кухне тепло и сухо. Плита растоплена и горит весь день – я ее проверяю.

– Что ж, я бы выпила.

И вслед за осторожно и неторопливо шагавшей миссис Фицпатрик она пошла на кухню.

– Здесь все новое, – сказала Скарлетт с подозрением в голосе.

Она не любила, когда деньги тратились без ее ведома и одобрения. А мягкие кресла с подушками будут лишь расслаблять кухарку и ее помощниц, в то время как они должны работать.

– Во сколько он нам обошелся?

Она похлопала по массивному деревянному столу.

– В кусок-другой мыла, и только. Стол находился в конюшне и был неимоверно грязен. А кресла притащил Колум из дома. Он сказал, что самая первая наша задача – это постараться расположить к себе кухарку, создав ей удобства еще прежде, чем она увидит остальной дом. Я составила список мебели для ее комнаты. Он на столе и ожидает, чтобы вы посмотрели и одобрили.

Скарлетт почувствовала укоры совести. И тут же, заподозрив, что укоры эти миссис Фицпатрик вызвала в ней намеренно, рассердилась:

– Ну а те списки, что я одобрила на той неделе? Когда прибудут вещи?

– Почти все доставлено и сложено в подсобной на кухне. Я собиралась распаковать их через неделю уже вместе с кухаркой. Кухарки обычно любят располагать утварь по-своему.

Скарлетт опять рассердилась. На этот раз причиной была спина, боль в которой была сильнее, чем обычно. Она положила обе руки на поясницу, чтобы унять боль. Вдруг бок ей пронзила острейшая боль, отдавшаяся даже в ногу, боль такая сильная, что все другие как бы померкли. Ухватившись за угол стола, чтобы не упасть, она в изумлении смотрела, как по ногам ее и дальше, по голым ступням, стекает какая-то жидкость – стекает и собирается в лужицу на чисто выскобленном каменном полу.

– Это воды, – наконец проговорила она, – и почему-то они красные.

Она взглянула в окно – дождь был проливной.

– Простите меня, миссис Фицпатрик, из-за меня вы, конечно, промокнете. Помогите мне взобраться на стол и достаньте что-нибудь вытереть воду… или кровь. А потом бегите поскорее в бар или лавку, и пусть кто-нибудь, бога ради, раздобудет доктора. У меня вот-вот начнутся схватки.

Острая боль не возобновлялась. Положив себе под голову и спину снятые с кресел подушки, Скарлетт устроилась вполне удобно. Ей хотелось пить, но она решила, что слезать со стола было бы неразумно. Если такая боль повторится, она может упасть и удариться. Наверное, напрасно она так спешно отослала миссис Фицпатрик – та поднимет панику, а боль, с тех пор как она ушла, возобновлялась лишь трижды, да и то несильно.

«Я бы чувствовала себя прекрасно, если б не кровь. Как только начинается боль или ребенок шевельнется, кровь так и хлещет. Раньше так не бывало. Воды обычно чистые, крови там быть не должно. Что-то не так.

Где же доктор? Еще бы недельку выждать, и доктор был бы в двух шагах и в полном моем распоряжении. А теперь придется звать какого-то никому не известного, скорее всего из Трима. Привет, доктор, хотите верьте, хотите нет, но задумывалось все совершенно иначе. Я собиралась рожать на кровати с золотой короной, а вовсе не на столе, принесенном из конюшни! Разве пристало ребенку так начинать свой жизненный путь? Все равно что назвать его Буран или Ураган или другим каким-нибудь жеребячьим именем.

Опять кровь! Ох, не нравится мне это! Куда запропастилась миссис Фицпатрик – дала бы мне хоть чашку чая, а то в горле совсем пересохло! Перестань брыкаться, детка; хоть и приходится рожать тебя на столе, что притащили из конюшни, брыкаться все же не стоит. Прекрати! Не то опять кровь пойдет. Дождись доктора, а там уж вылезай. Признаться, мне не терпится избавиться от тебя.

Зачинать тебя было куда легче, чем теперь производить на свет. Нет, нельзя думать о Ретте, если не хочешь с ума сойти!

Почему дождь все не прекращается? Это уж не дождь, а ливень! И еще ветер поднялся. Буря, да и только. Подходящее время выбрала, чтобы рожать, куда уж лучше! Воды прошли… Почему они красные? Да что мне, кровью истечь на этом проклятом столе без глотка воды, так, что ли? Ох как хочется кофе! Иной раз так его не хватает, до слез… или крика. О господи, опять кровь хлещет! Ну хоть болей особых нет. Это и не схватки, а так, еле-еле… Почему же тогда столько крови? И что будет, когда начнутся потуги? Господи, тогда, наверное, будет море крови, и я весь пол залью! Всем придется ноги мыть. Интересно, держит ли миссис Фицпатрик у дверей ведро с водой. И неужели она тоже кричит, прежде чем выплеснуть ведро? И где ее черти носят! Как только рожу, первым делом уволю ее и никаких рекомендаций не дам, а если и дам, то такие, что она и сама им не рада будет.

Не лягайся! Это уже больше похоже на мула, чем на жеребенка. О боже, опять эта кровь… Нет, не позволю себе терять сознание, ни за что не позволю. Нет, и все тут! Госпожа О’Хара не может потерять сознание! Владетельная госпожа О’Хара… Как хорошо меня прозвали… Что это? Неужели доктор прибыл?»

Вошла миссис Фицпатрик:

– Как дела, госпожа О’Хара?

– Замечательно, – сказала госпожа О’Хара.

– Я притащила простыни, одеяла и подушки помягче. И подрядила мужчин, они уже несут матрас. Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Принесите воды.

– Сию минуту.

Приподнявшись на локте, Скарлетт жадно выпила воду.

– Кто поехал за доктором?

– Колум. Он хотел перебраться через реку в Адамстауне, чтобы позвать тамошнего доктора, но не смог. Сейчас он поехал в Трим.

– Так я и думала. Принесите еще воды и чистую тряпку, пожалуйста. Эта промокла насквозь.

При виде насквозь пропитанного кровью полотенца у Скарлетт между ног миссис Фицпатрик насилу удержалась, чтобы не выказать ужаса. Скомкав полотенце, она поспешила с ним к раковине. Скарлетт глядела на капли алой крови на полу – это был след от полотенца. «Это моя кровь», – думала она и не могла этому поверить. Сколько она себя помнила, у нее всегда бывало множество порезов: и во время детских игр, и когда мотыжила хлопок в Таре, и даже когда полола крапиву. Но даже если сложить все это вместе, и то было бы меньше крови. Новая схватка – и на стол хлынула кровь.

«Вот бестолковая женщина – сказала же я ей, что нужно свежее полотенце!»

– Сколько на ваших часах, миссис Фицпатрик?

– Четверть шестого.

– Наверное, они задерживаются из-за погоды. Дайте, пожалуйста, еще воды и полотенце. Нет, по правде, мне больше хочется чаю, и послаще!

«Пусть эта женщина займется чем-нибудь и перестанет нависать надо мной точно зонтик! Мне плохо, тяжело разговаривать и делать вид, что все в порядке. Положа руку на сердце, я испугана до полусмерти. Схватки не стали ни сильнее, ни чаще. Дело не подвигается. Ну, хотя бы на матрасе приятнее лежать, чем на голом столе. А что будет, когда и матрас промокнет? Что это, ветер усиливается или мне это со страху кажется?»

Дождь и шквальный ветер теперь били в окна. Подходя к дому, Колум О’Хара едва не упал, наткнувшись на обломанную ветвь дерева. Он перелез через нее и продолжал свой путь, сгибаясь под порывами ветра. Потом, вспомнив что-то, он повернул назад; ветер опять погнал его к сломанной ветви, и, с трудом удерживаясь, чтобы не поскользнуться и не свалиться в грязь, он оттащил ветвь к обочине и, преодолевая ветер, направился к дому.

– Который час? – спросила Скарлетт.

– Почти семь.

– Полотенце, пожалуйста.

– Скарлетт милая, очень плохо вам?

– Ой, Колум! – Скарлетт рывком приподнялась. – Доктор с вами? Ребенок что-то притих.

– Я добыл акушерку в Даншохлине. Добраться в Трим невозможно, река вышла из берегов. Лежите спокойно, как примерная мамаша! Берегите силы!

– Где же акушерка?

– Сейчас прибудет. Моя лошадь оказалась резвее, акушеркина отстает, но теперь уже скоро. Акушерка эта приняла не одну сотню детишек, так что вы будете в хороших руках.

– Я не в первый раз рожаю, Колум. Но тогда все было иначе. Сейчас что-то совсем не то, Колум!

– Она разберется, овечка моя! Старайтесь не волноваться так.

Акушерка влетела в комнату уже после восьми.

Ее накрахмаленный халат обвис от дождя, но держалась она так уверенно и невозмутимо, словно ее и не сорвали с места по срочному вызову.

– Значит, ребеночек? Успокойтесь, милая мэм, я знаю все, чтобы помочь малышу явиться в эту юдоль скорбей.

Сбросив плащ, она сунула его Колуму.

– Расправьте его и повесьте возле огня, чтоб он хорошенько просох, – сказала она привычно-повелительным тоном. – И дайте мне мыло и теплой воды, мэм, руки вымыть!

Она деловито направилась к раковине, но, увидев там окровавленные полотенца, тут же осеклась и начала делать отчаянные знаки, подзывая миссис Фицпатрик. Та подошла, и они зашептались.

Оживление в глазах Скарлетт погасло. Она прикрыла веки, смаргивая набежавшие слезы.

– Посмотрим, что у нас тут делается! – с наигранной бодростью заявила акушерка. Задрав Скарлетт юбки, она ощупала ее живот. – Хороший крепыш! Вот он толкнулся сейчас – со мной поздоровался! Сейчас мы его выманим на свет божий, и мамаша его отдохнет! – Она повернулась к Колуму. – Вам бы лучше оставить нас, женщин, позволить нам заниматься нашими женскими делами. Я позову вас, сэр, когда сынок ваш родится.

Скарлетт хихикнула.

Колум расстегнул плащ. При свете лампы блеснул характерный воротничок священника.

– О, простите меня, отец мой! – пролепетала акушерка.

– За то, что я согрешила! – выкрикнула Скарлетт.

– Скарлетт! – с мягким упреком произнес Колум.

Акушерка взяла его за руку и отвела к раковине:

– Тогда, может, вам лучше и остаться, отец мой, чтобы совершить последний обряд.

Сказала она это слишком громко. Скарлетт услышала ее.

– О боже мой! – зарыдала она.

– Подсобите мне, – приказала акушерка, обращаясь к миссис Фицпатрик. – Я покажу вам, как держать ей ноги.

Рука акушерки проникла ей внутрь, и Скарлетт закричала:

– Перестаньте! О господи, какая боль! Сделайте так, чтоб это кончилось!

Измученная осмотром, она теперь стонала. Матрас и ляжки ее были все в крови, кровь забрызгала платье миссис Фицпатрик, и халат акушерки, и пол вокруг. Акушерка засучила левый рукав. Правая рука ее была по локоть в крови.

– Попробую теперь обеими руками, – сказала она.

Услышав это, Скарлетт взвыла. Миссис Фицпатрик встала между ней и акушеркой.

– У меня шестеро детей, – сказала она. – Убирайтесь отсюда! Колум, выпроводите отсюда этого живодера, пока она не прикончила миссис О’Хара или пока я не прикончила ее саму. А не то, господи прости, этим дело кончится!

В окнах и люкарнах на потолке внезапно ослепительно сверкнула молния, и ливень забарабанил в стекла с новой силой.

– Я никуда не пойду отсюда! – завопила акушерка. – Глядите, какая темень за окном!

– Тогда уберите ее в другую комнату, лишь бы прочь отсюда. А когда она уйдет, вы, Колум, сходите за кузнецом. Он пользует скотину, наверное, и женщина устроена почти так же.

Колум взял за плечо съежившуюся акушерку. Небо расколола молния, и акушерка вскрикнула. Он встряхнул ее, обмякшую, словно тряпка:

– Успокойся, женщина. – И безнадежным взглядом уставился на миссис Фицпатрик. – Он не придет, Розалина. Теперь, когда стемнело, никто не придет. Вы что, забыли, какая сегодня ночь?

Миссис Фицпатрик обтерла виски и щеки Скарлетт платком, смоченным в прохладной воде.

– Если вы не приведете его, Колум, я сама приведу его. Дома у вас в ящике стола лежат нож и пистолет. Если надо будет, я покажу ему, что есть вещи и пострашнее привидений.

Колум кивнул:

– Хорошо, я схожу за ним сам.

Кузнец Джозеф О’Нил осенил себя крестным знамением. По лицу его струился пот. Черные волосы были мокры от дождя и облепили голову, но пот выступил у него на лице позже, когда он понял, в чем дело.

– Однажды я помог кобыле разродиться, было дело, – сказал он, – но с женщиной так поступить я не решусь! – Он взглянул на лежавшую перед ним Скарлетт и покачал головой. – Не по-божески это, нет!

В нишах возле раковин теперь стояли лампы, а небо то и дело ярко освещали ослепительные косые молнии. В просторной кухне было светло, как днем, а тьма жалась по углам. Буря сотрясала толстые каменные стены дома.

– Сделай это, голубчик, а не то она погибнет!

– Погибнет, и ребенок вместе с нею, если уже не погиб – он что-то не шевелится.

– Так чего же ждать, Джозеф! Ради всего святого, ведь это ее единственная надежда!

Колум старался, чтобы голос его звучал ровно и повелительно.

Скарлетт заметалась на своем окровавленном матрасе. Розалина Фицпатрик смочила ей губы и выжала несколько капель ей в рот. Веки Скарлетт дрогнули и глаза раскрылись. Глаза блестели ярко и лихорадочно.

– Я приказываю тебе, Джозеф! – жалобно простонала она.

Кузнец задрожал. Его крепкая мускулистая рука поднялась над круглым животом Скарлетт. На лезвии ножа его блеснула молния.

– А это еще кто там? – четко выговорила Скарлетт.

– Да хранит меня святой Патрик! – воскликнул кузнец.

– Кто эта красавица в белом платье, а, Колум?

Кузнец выронил на пол нож и попятился. Он растопырил руки, словно загораживаясь ладонями от надвигавшегося на него кошмарного видения.

Налетевший ветер закружился вихрем, закрутил обломившуюся ветку и с силой швырнул ее в окно над раковиной. Осколки стекла, пролетев над головой Джозефа О’Нила, посыпались на него и поранили ему руки. Он упал, и вопли его перекрывали вой ветра в разбитом окне и громыхание грома.

Огонь в лампах плясал и колебался, несколько ламп и вовсе погасло. Ветер ворвался в кухню, и в общей сумятице никто не заметил, как тихо открылась и вновь закрылась кухонная дверь. Среди испуганных людей возникла крупная, закутанная в шаль фигура. Фигура прошла по кухне к свету: это оказалась женщина с круглым морщинистым лицом. Женщина наклонилась к раковине и выжала одно из окровавленных полотенец.

– Что ты делаешь! – в ужасе воскликнула Розалина Фицпатрик и сделала к женщине шаг, но протянутая рука Колума остановила ее.

Он узнал кейлох, знахарку, что жила возле башни.

Одно за другим она складывала в стопку испачканные кровью полотенца, пока те не прикрыли дыру в окне. Тогда женщина обернулась.

– Зажгите все лампы, – сказала она.

Голос у нее был хриплый, словно горло ее проржавело.

Она сняла промокшую черную шаль и, аккуратно сложив ее, повесила на стул. Под этой шалью у нее оказалась коричневая. Она сняла и эту шаль. Внизу была еще темно-синяя, с дыркой на плече. Под ней – красная, в которой дырок было больше, чем шерстяных ниток.

– Не сделал ты, что я тебе велела! – напустилась она на Колума. Потом подошла к кузнецу и грубо ткнула его ногой в бок. – Чего на дороге разлегся, кузнец? Возвращайся-ка к своему горну!

И опять покосилась на Колума.

Тот зажег лампу, обернулся, ища другую, зажег и ее и так колдовал над лампами, пока в каждой не загорелось ровное сильное пламя.

– Спасибо, отец, – вежливо сказала тогда женщина. – Отошли домой О’Нила – гроза стихает. И подержи лампы над столом повыше. И ты, – обратилась она к миссис Фицпатрик, – то же самое делай. А я займусь Владетельной госпожой.

На поясе у нее была дюжина или больше каких-то разноцветных тряпичных мешочков. Сунув руку в один из них, она вытащила пузырек с какой-то темной жидкостью. Приподняв левой рукой голову Скарлетт, правой она влила ей в рот темную жидкость. Скарлетт высунула язык и облизнула губы. Кейлох одобрительно хмыкнула и опустила голову Скарлетт обратно на подушку.

Хриплым голосом она негромко затянула какую-то песню, мало похожую на песню. Скрюченными темными пальцами она погладила горло Скарлетт, коснулась ее лба, затем приподняла и опустила верхние веки. Вынув из одного мешочка сложенный листок, старуха положила его на живот Скарлетт. Затем из другого мешочка она извлекла табакерку и поместила ее рядом со свернутым листком. Колум и миссис Фицпатрик стояли как статуи, застыв, и, боясь пошевелиться, держали лампы, но глазами они провожали каждое движение старухи.

В листке был завернут какой-то порошок. Старуха посыпала порошком живот Скарлетт. Потом из табакерки была вынута мазь и растерта по животу.

– Сейчас я привяжу ее, чтобы не поранилась, – сказала женщина и, стянув веревкой колени и плечи Скарлетт, привязала ее к ножкам стола.

Маленькие глазки старухи впились в миссис Фицпатрик, затем в Колума.

– Она станет кричать, но боли не почувствует. Не двигайтесь. Самое главное – это свет.

И прежде чем они успели вымолвить хоть слово, она достала тонкий нож, обтерла его чем-то из очередного мешочка и провела им вдоль живота Скарлетт. Крик Скарлетт прозвучал воплем грешника в аду.

И не успел замолкнуть этот крик, как в руках у знахарки уже появился испачканный кровью младенец. Сплюнув на пол что-то изо рта, она дунула в рот младенцу – раз, другой, третий. Руки младенца дернулись, потом задергались и ноги.

Колум прошептал молитву Богородице.

Легким движением ножа была перерезана пуповина, и вот уже младенец лежит на сложенных простынях, а старуха опять хлопочет возле Скарлетт.

– Ближе держите лампы! – приказала старуха.

Ее руки двигались с удивительным проворством: пальцами, изредка помогая себе ножом, знахарка извлекла остатки околоплодного пузыря, и кровавые сгустки усеяли пол возле ее ног. Влив еще немного темной жидкости в рот Скарлетт, она смочила чем-то бесцветным разверстую страшную рану на ее животе. Точными, уверенными стежками она зашивала рану, все время тихонько напевая надтреснутым голосом свою странную песню.

– Заверните ее в лен, потом в шерсть, а я вымою ребенка, – сказала она и перерезала ножом стягивавшие Скарлетт веревки.

Когда Колум и миссис Фицпатрик закончили свое дело, женщина вернулась, неся в руках ребенка Скарлетт в мягкой белой пеленке.

– Акушерка позабыла здесь пеленку, – сказала кейлох.

Она зашлась кудахтающим смехом, и ребенок, как бы вторя, тоже издал негромкий гортанный звук и открыл глаза. У девочки глаза были голубые – как светлые ободки вокруг черных, не сфокусированных еще зрачков. Ресницы крошки были длинными и черными, а над ними две тоненькие стрелочки бровей. Она была совсем не красной, а тельце ее в отличие от многих новорожденных было очень аккуратным, потому что ей не пришлось проходить родовые пути. Носик ее, ушки, губки и мягкий еще череп с синими жилками были идеально совершенными. Оливковая кожа младенца на фоне белоснежной пеленки казалась смуглой.

Глава 63

Скарлетт с трудом пробиралась навстречу голосам и свету, который еле различала своим помраченным сознанием. Было что-то… что-то важное… вопрос. Твердые руки держали ее голову, ласковые пальцы разомкнули ей губы, прохладная сладкая влага омочила ее язык, заструилась в горло, и она опять уснула. Со следующим же проблеском сознания Скарлетт вспомнила, какой вопрос она хотела задать, самый главный, жизненно важный вопрос. Ребенок. Он мертв? Руками она дотронулась до живота, и тело ее пронзила жгучая боль. До крови закусив губу, она нажала на живот сильнее и тотчас же отдернула руки. Не чувствовалось ни шевеления, ни округлых толчков мягкой ножки. Ребенок умер. Скарлетт издала жалобный, горестный вопль, слабый, не громче кошачьего мяуканья, и тут же в рот ей пролился глоток сладкого спасительного снадобья. Лекарство погрузило ее в тяжелую дремоту, но и во сне из закрытых глаз ее сочились медленные тихие слезы.

Начав возвращаться к жизни в третий раз, она попыталась остаться в темноте и, уцепившись за беспамятство, оттолкнуть надвигавшуюся реальность. Но боль разрасталась, обрушивалась на нее, хотелось отпрянуть, убежать от этой боли, но первое же движение так усилило эту боль, что Скарлетт беспомощно заскулила. Прохладный пузырек опять наклонился, и опять она была спасена. Потом, когда сознание опять забрезжило в ней, она сама с готовностью приоткрыла рот, желая, чтобы опять наступила тьма без сновидений. Но вместо этого губы ей смочила влажная тряпка, и голос, знакомый, но позабытый, произнес:

– Скарлетт милая… Кэти-Скарлетт О’Хара… Откройте глаза!

Сознание билось, меркло, крепло – Колум. Это Колум! Ее родственник. Ее друг. Почему он не дает ей спать, если он ей друг? Почему же не дает лекарства, прежде чем вернется боль?

– Кэти-Скарлетт…

Она приоткрыла глаза. Свет больно ударил в них, и она смежила веки.

– Ну будьте же умницей, Скарлетт милая! Откройте глаза, у меня есть для вас что-то хорошее!

Ласковый голос звучал настойчиво, и Скарлетт открыла глаза. Кто-то отодвинул лампу, и полумрак принес облегчение.

«Это мой друг Колум». Она попыталась улыбнуться, но нахлынуло воспоминание, губы сморщились сами собой, и она громко, по-детски, заплакала:

– Ребенок погиб, Колум! Дайте мне уснуть! Помогите забыться! Пожалуйста, ну пожалуйста же, Колум!

Влажная тряпочка прошлась по ее щекам, обтерла рот.

– Нет-нет, Скарлетт, нет! Ребеночек здесь, рядом! Ребеночек жив!

Очень медленно до нее дошел смысл сказанных слов. «Жив», – эхом откликнулось сознание.

– Жив? – спросила Скарлетт.

И увидела Колума, его улыбку.

– Жив, жив, душечка моя! Вот! Глядите!

Скарлетт повернула голову на подушке. Почему, почему так трудно даже голову повернуть? Кто-то протягивал к ней беленький сверток.

– Вот ваша дочка, Кэти-Скарлетт! – сказал Колум, расправляя складки пеленки, и она увидела крохотное личико спящего младенца.

– О-о, – выдохнула Скарлетт.

Такая маленькая, такая идеально красивая, такая беспомощная! Посмотрите только: кожа – точно розовые лепестки или точно сливки, нет, темнее, чем сливки, и не розовая, а розоватая. Как будто ее подпалило солнце, эту маленькую… маленькую пиратку! Да она вылитый Ретт!

«Ретт! Почему же нет тебя рядом, почему не видишь ты свою крошку? Свою смуглую красотку!

Смуглая моя красотка, дай мне поглядеть на тебя!»

Скарлетт ощутила странную, пугающую слабость, тело охватила какая-то жгучая теплая волна, но боли не было.

Ребенок открыл глазки. Они глядели прямо на Скарлетт. И Скарлетт поняла, что это любовь. Безоглядная, ничего не требующая взамен, безотчетная, безоговорочная, бескорыстная и беспредельная.

– Эй, малышка! – произнесла она.

– Теперь выпейте лекарство, – сказал Колум.

И крошечное смуглое личико исчезло.

– Нет-нет! Хочу ребенка! Где девочка?

– Вы получите ее, когда опять придете в себя. Откройте рот, Скарлетт милая!

«Не хочу», – силилась она сказать, но что-то уже капало ей на язык, и в следующий же миг ее поглотила тьма. Она спала и улыбалась во сне, и под мертвенной бледностью ее загоралась жизнь.

Возможно, это произошло потому, что ребенок был так похож на Ретта, или потому, что Скарлетт издавна больше всего ценила в жизни то, что добывала с бою, а может быть, и потому, что долгие месяцы она прожила среди ирландцев, народа чадолюбивого. Но скорее всего, это было просто одним из подарков, которые порой дарует нам жизнь безо всякой на то причины. Так или иначе, но к Скарлетт О’Хара наконец пришла самая настоящая и всепоглощающая любовь, пришла после долгих лет пустоты, когда она даже понятия не имела о том, чего лишена.

Скарлетт отказалась принимать болеутоляющее. Длинный красный рубец на животе жгло так, будто его прижигали раскаленным железом, но нестерпимая боль эта забывалась в волнах радости, которая накатывала на нее, стоило ей взять в руки ребенка или даже просто увидеть его.

– Отошлите ее обратно! – сказала Скарлетт при виде молодой здоровой кормилицы. – Как это я раньше перевязывала грудь и так страдала, когда прибывало молоко, и все лишь для того, чтобы вести себя как леди и беречь фигуру! Этого ребенка я выкормлю сама, собственной грудью. Выкормлю, дам ей силы и здоровье, буду смотреть, как она растет и крепнет!

Когда младенец, найдя ее сосок, жадно приник к нему, сосредоточенно наморщившись, Скарлетт улыбнулась ему радостно и победно.

– А-а, так ты мамина дочка, сразу видно, аппетит у тебя волчий и ты не успокоишься, пока не получишь своего!

Ребенка окрестили в спальне Скарлетт, потому что мать была слишком слаба и не могла встать с постели. Отец Флинн стоял возле парадной кровати, а Скарлетт, опираясь на подушки в кружевных наволочках, держала ребенка, прежде чем передать его в руки Колума – крестного отца девочки. Восприемницами стали Кэтлин и миссис Фицпатрик. На девочке была крестильная рубашечка с вышивкой, льняная ткань стала тонкой от бесконечных стирок, потому что в этой рубашечке окрестили, поколение за поколением, уже не одну сотню младенцев О’Хара. Назвали девочку Кэти-Колум О’Хара. Когда ее поливали водой, она брыкалась и извивалась, но не плакала.

Кэтлин надела свое самое нарядное платье – синее, с кружевным воротничком, хотя полагалось ей быть в трауре: умерла старая Кэти-Скарлетт. Все, однако, согласились, что Скарлетт об этом знать не надо, пока она не поправится, Розалина Фицпатрик зорко, как коршун, следила за отцом Флинном, готовая при малейшей его оплошности выхватить у него ребенка. Когда Скарлетт предложила ей стать крестной матерью девочки, та на миг онемела от изумления.

– Как вы догадались о моих чувствах к ребенку? – спросила она, когда дар речи вернулся к ней.

– Я ни о чем не догадывалась, – отвечала Скарлетт, – просто я знаю, что, если б не вы, ребенка у меня не было бы, – ведь это вы не дали этой кошмарной акушерке совершить убийство. Я хорошо это помню.

Когда обряд окончился, Колум взял девочку у отца Флинна и передал ее в простертые руки матери. Потом он налил по капельке виски священнику и восприемникам и произнес тост «За здоровье и счастье матери и младенца – Владетельной госпожи О’Хара и новорожденной О’Хара». После чего ему пришлось сопроводить дряхлого священнослужителя в пивной бар Кеннеди и угостить в честь такого события всех присутствующих. Он смутно надеялся этим приостановить слухи, уже расползшиеся по всему графству Мит.

Джо О’Нил, кузнец, до рассвета прятавшийся в кухне Большого дома, едва рассвело, со всех ног кинулся к себе в кузню поскорее выпить для храбрости.

«После такой ночи выпить полагалось бы больше, чем молитв святому Патрику читать!» – говорил он всякому, кто готов был его слушать, а готовых слушать оказалось великое множество.

– Только было я собрался спасти Владетельную госпожу О’Хара, как заявилась эта ведьма, прошла прямо сквозь каменную стену и как отшвырнет меня на пол, с бешеной силой отшвырнула! И ногой пнула, и почувствовал я, всем нутром почувствовал, что нога-то не человеческая, а с раздвоенным копытом! Сказала она над госпожой колдовское заклятие и вырвала у ней ребенка прямо из чрева! Ребенок был весь в крови, и всюду кровь была – и на полу, и на стенах, и в воздухе. Другой мужчина сробел бы и зажмурился бы от такого ужаса. Но Джозеф О’Нил углядел все же за всей этой кровью, что ребенок был мужского пола, крепкий такой мальчишка, со всем, что полагается между ног. «Сейчас я его от крови отмою», – сказала дьяволица и отвернулась и тут же, глядь, тянет к отцу О’Хара ребенка – хилую, ни жива ни мертва, девчонку, темную, как кладбищенская земля! И вот теперь кто мне скажет, что это было? И если не оборотня видел я в ту страшную ночь, то что же другое? Ох, не к добру это все, ни для госпожи О’Хара, ни для всякого, кто хоть краешком глаза углядел, как подсунула ведьма своего оборотня заместо мальчишки госпоже О’Хара!

Из Даншохлина история эта дошла до Баллихары через неделю. По словам акушерки, госпожа О’Хара умирала и спасти ее можно было, лишь вытащив из чрева мертвого ребенка. Кто ж и разбирается в таких вещах горестных, но что ж тут поделаешь, если не акушерка, видавшая-перевидавшая тысячи рожениц и младенцев? Вдруг страдалица приподнялась со своего скорбного ложа. «Вот оно, вижу! – говорит. – Высокая, вся в белом, а лицо колдовской красоты!» Тут дьяволы бросили в окошко свое адское копье, окно разбилось, и привидение вылетело, вопя и крича смерть. Оно кликало за собой ребенка, но ребенок остался в живых, потому что дьяволы отдали ему душу доброй старушки, бабушки госпожи О’Хара. Это все адские козни, не иначе, а ребенок, которого госпожа О’Хара считает своим, – вурдалак, оборотень.

– По-моему, стоит предупредить Скарлетт, – говорил Колум Розалине Фицпатрик, – но как это сделать? Сказать, что людям свойственны суеверия? Что ночь накануне Дня Всех Святых – не самое подходящее время, чтобы появляться на свет? Какой совет мне ей дать? Я не знаю, как защитить ребенка от всех этих сплетен и пересудов.

– Я позабочусь о безопасности Кэти, – сказала миссис Фицпатрик. – В этот дом не войдет никто без моего ведома и разрешения, и никакое зло не приблизится к этой колыбели. А все пересуды со временем прекратятся, вы ведь знаете, как это бывает, Колум. Произойдет какой-нибудь другой случай, вокруг которого можно плести небылицы, и все увидят, что Кэти – всего лишь маленькая девочка и ничем не отличается от прочих!

Неделю спустя, когда миссис Фицпатрик принесла в комнату Скарлетт поднос с чаем и сэндвичами, она вынуждена была остаться и терпеливо выслушать очередную порцию жалоб, которыми та изо дня в день донимала ее.

– Не понимаю, почему я должна сидеть взаперти в этой комнате! Я уже достаточно окрепла и могу встать и выйти на воздух. Поглядите, какой сегодня чудесный солнечный день, я хочу вынести Кэти и прогуляться с ней в шарабане. Но самое большое, что мне позволено, – это сидеть у окна и глядеть, как падают листья. Я уверена, что ребенок тоже видит листопад. Она смотрит вверх, а потом провожает глазами падающий листок. Вот смотрите, смотрите! Подойдите и посмотрите! Посмотрите, какие глаза у Кэти на свету! Они теперь уже не голубые. Я думала, они у нее станут карими, как у Ретта, потому что она вылитый Ретт. Но сейчас в них появились точечки совсем другого цвета, зеленые точечки. У нее будут мои глаза!

Скарлетт пощекотала шею малышки:

– Ты мамина дочка, правда, Кэти О’Хара? Нет, не Кэти, Кэти может зваться кто угодно. А ты будешь Кэт-Котеночек, зеленоглазый котик!

Скарлетт подняла ребенка, сохранявшего при этом полную невозмутимость, и повернула его лицом к домоправительнице:

– Миссис Фицпатрик, хочу вам представить Кэт О’Хара!

Улыбка Скарлетт была радостной, как солнечный луч.

Никогда еще Розалина Фицпатрик не испытывала такой тревоги.

Глава 64

Вынужденная праздность дней, отданных выздоровлению, оставляла Скарлетт много часов для размышлений, потому что младенец ее, как и другие малыши, большую часть дня и ночи спал. Скарлетт пыталась заняться чтением, но читать она никогда не любила, и сейчас вкусы ее не изменились.

Изменился лишь предмет ее размышлений.

Самым главным, о чем она думала, была ее любовь к Кэт. Девочке не было еще месяца, и она не могла еще воспринимать ничего и чувствовала лишь голод или удовлетворение, когда Скарлетт прижимала ее к теплой груди и кормила. Скарлетт поняла, что счастливой ее делает собственная ее любовь. И любовь эта оказалась чувством совсем иным, чем желание быть любимой. «Хотелось бы думать, что Кэт любит меня, но, по правде, она любит только еду».

Скарлетт понимала, что жизнь посмеялась над ней, и с удовольствием сама над собой подшучивала. Скарлетт О’Хара, кружившая головы мужчинам из спортивного азарта или просто ради забавы, превратилась в источник питания, еды для маленькой особы, которую она любит так, как никого еще в жизни не любила.

Потому что Эшли она не любила по-настоящему и знает это уже давно. Тогда она лишь стремилась к недоступному и называла это любовью.

«Я потратила десять лет жизни на выдуманное чувство и в результате потеряла Ретта, мужчину, которого действительно любила.

…А может быть, не любила?»

Превозмогая боль, она ворошила прошлое. Как больно всякий раз думать о Ретте, о том, как потеряла его, о своем поражении. Боль утихала, лишь когда Скарлетт начинала вспоминать, как он обращался с ней, тогда боль вытеснялась ненавистью. Но чаще она просто старалась прогнать мысли о нем, чтобы было не так горько.

Но в эти долгие, ничем не заполненные дни она все время возвращалась к прошлому и не могла не думать о Ретте. Любила ли она его?

«Должно быть, любила, – думала она, – да и сейчас, наверное, люблю, иначе почему так ноет сердце, когда я вспоминаю его улыбку, голос?»

Но точно так же она целых десять лет любила выдуманного ею Эшли, воображая его улыбку, голос.

«И Ретта я возжелала больше всего, когда он меня оставил», – честно призналась себе Скарлетт.

Все это было слишком запутанно. И голова ее раскалывалась даже сильнее, чем щемило сердце. Она не будет думать об этом. Гораздо лучше думать о Кэт, о том, как счастлива она с Кэт.

Думать о счастье?

«Я была счастлива и до Кэт. Я была счастлива с первого же дня, как только переселилась в дом Джейми. Счастлива не так, как сейчас, потому что я и не думала раньше, что человек может быть так счастлив, как счастлива я, когда гляжу на Кэт, или беру ее на руки, или кормлю ее грудью. И все же я была счастлива, потому что семейство О’Хара принимало меня такой, какая я есть. Они никогда не желали переделать меня по своему подобию или дать мне почувствовать, что хотели бы видеть меня другой, почувствовать, что я в чем-то не права.

Даже когда я и на самом деле была не права. Почему я вообразила, например, что Кэтлин должна причесывать меня, чинить мне одежду, стелить постель? Я чванилась перед ними. Перед людьми, которые сами никогда в жизни не допустили бы такой безвкусицы, как чванство. Но они ни разу не сказали мне: „Перестань ты чваниться, Скарлетт“. Нет, они разрешали мне вести себя так, как мне нравилось, принимая меня такой, какая я есть, вместе с чванством и прочим. Такой, какая есть.

Я была ужасно не права относительно Дэниела и моих родственников, желая переселить их всех в Баллихару. Я пыталась сделать это из человеколюбия. Я хотела, чтобы они жили в красивых домах и чтобы хозяйство их было красивым, чтобы вдоволь было у них и земли, и наемных работников, которые бы делали за них почти все. Я хотела переделать их. И никогда не интересовалась, чего же хочется им. Я не принимала их такими, какие они есть.

О, с Кэт все будет иначе. Никогда не стану я ее переделывать. С самых первых лет и до конца я буду любить ее так, как сейчас, любить всем сердцем, несмотря ни на что.

Моя мама никогда не любила меня так, как я люблю Кэт. И Сьюлин с Кэррин она тоже не любила так. Она хотела переделать меня, переделать по своему образу и подобию. Это касается всех ее дочерей, всех трех она хотела видеть другими. Она была не права».

Поначалу мысли эти вызвали у Скарлетт протест. Всю жизнь она верила в то, что мать ее – совершенство. Невозможно было и представить себе, что Эллин О’Хара в чем-то не права.

Но прогнать эту мысль оказалось не так-то просто. Вновь и вновь мысль эта возникала в ней, когда застигала ее врасплох. Возникала под разными личинами, по-разному приукрашенная. Мысль эта не давала ей покоя.

«Мама была не права. Вести себя как леди или как она – еще не главное, можно жить и без этого. И даже жить гораздо лучше. Счастливо жить. Счастье – вот самое главное, потому что, когда ты счастлива, ты приносишь счастье и другим. Счастье на их лад.

Мама не была счастлива. Она была доброй, терпеливой и заботливой – заботилась о нас, своих детях, и папе, и чернокожих. Но она не любила. И счастлива она не была. О бедная, бедная мама! Если бы когда-нибудь тебе довелось почувствовать то же, что чувствую я сейчас, довелось испытать счастье!

Что это там рассказывал дед? Что его дочь Эллин выскочила замуж за Джералда О’Хара, чтобы позабыть какой-то неудачный роман. Может быть, поэтому она и не была счастлива? Может быть, она страдала по какому-нибудь недоступному мужчине, как я страдала по Эшли? Или как сейчас страдаю по Ретту, когда уже ничего не вернешь.

Какое расточительство! Бессмысленное и ужасное расточительство! В то время как счастье столь прекрасно, как может человек упорно продолжать цепляться за несчастную любовь!» Скарлетт дала себе слово этого не делать. Она узнала счастье и не позволит разрушить его.

Она взяла на руки спящего ребенка, обняла его, крепко прижав к груди. Кэт проснулась и замахала ручками, беспомощно протестуя. «Ох, Кэт-Котеночек, прости меня, но мне так надо было тебя обнять!»

Все они были не правы! Мысль эта вспыхнула в сознании столь неожиданно, что крепко спавшая Скарлетт даже проснулась.

«Они не правы! Все, все – люди, что мучили меня в Атланте, тетя Евлалия и тетя Полин и почти весь Чарльстон. Они хотели, чтобы я была в точности такой же, как они, но, так как я другая, они осуждали меня, заставляли чувствовать себя ужасно виноватой, думать о себе самое плохое, что я достойна их презрения.

А я не делала ничего, что было бы так уж дурно. Они наказывали меня лишь за то, что я не подчинялась их правилам. Работала усерднее любого батрака, зарабатывая деньги, а ведь забота о деньгах – это так неженственно. И не в счет, что я сохранила Тару, спасла от разорения тетушек, помогала Эшли и его семье, оплачивала едва ли не каждый кусок на столе тети Питти плюс крышу над ее головой и содержимое угольного ящика. Все они считали, что я не должна пачкать руки конторскими книгами и счетами из лавки и не должна выдавливать из себя улыбки, продавая лес янки. На мой взгляд, я совершала множество непростительных поступков, но работа ради денег среди этих поступков не значится, а они порицают меня в основном за нее. Нет, не совсем так. Они порицают меня за то, что работа эта шла у меня успешно.

За это, а также что удержала Эшли и не дала ему сломать себе шею, бросившись в могилу Мелли. Вот если б случилось все наоборот и удержала я не его, а Мелли на похоронах Эшли, тогда они не имели бы ничего против! Лицемеры!

Что дает право осуждать меня этим людям, чья жизнь сплошная ложь? Что дурного, если человек работает на пределе всех сил и даже сверх того? Что непростительного в том, чтобы вмешаться и предотвратить несчастье, в особенности несчастье с другом?

Они не правы. Здесь, в Баллихаре, я работала так много, как только могла, и вызывала этим лишь всеобщее восхищение. Я помешала отнять ферму у дяди Дэниела, и они прозвали меня Владетельной госпожой О’Хара.

Вот почему прозвище это так радует и вместе с тем смущает меня. Потому что Владетельную госпожу О’Хара славят за то, что все эти годы я считала дурным. Госпоже О’Хара дозволяется допоздна засиживаться за конторскими книгами. Дозволяется оттаскивать Эшли от могилы.

Как это сказала миссис Фицпатрик? „Вам не надо ничего делать, будьте просто такой, какая вы есть“. А есть я Скарлетт О’Хара, которая иногда ошибается, а иногда поступает верно, но которая никогда не будет притворяться и выдавать себя за то, чем она не является. Меня прозвали Владетельная госпожа О’Хара, а этого бы не произошло, будь я такая плохая, как меня считали в Атланте. Вовсе я не плохая. Конечно, видит бог, и не святая. Но я хочу стать лучше. Лучше, но оставаясь собой, а не прикидываясь другой, чем я есть.

Я – Владетельная госпожа О’Хара и горжусь этим. Это делает меня счастливой и придает цельности».

Кэт заворковала, показывая, что тоже проснулась и не прочь поесть. Скарлетт вынула ее из корзинки и прилегла вместе с нею в постель. Придерживая рукой крошечный мягкий затылок, она приложила ребенка к груди. «Даю тебе честное слово, Кэт О’Хара, ты вырастешь такой, какая ты есть, даже если отличаешься от меня, как день от ночи! А если у тебя есть склонности превратиться в леди, я даже помогу тебе, как бы сама к этому ни относилась. В конце концов, правила мне известны, хоть я и не умею сама им следовать!»

Глава 65

– Я иду на прогулку, и это решено, – заявила Скарлетт, хмуро и с упрямым видом поглядывая на миссис Фицпатрик.

Домоправительница встала в дверях, неподвижная, как статуя:

– Нет, никуда вы не пойдете!

Скарлетт переменила тактику.

– Ну пожалуйста, позвольте мне пойти! – вкрадчиво заговорила она, улыбаясь самой очаровательной из своих улыбок. – Свежий воздух мне будет очень полезен. Это улучшит мой аппетит, а ведь вы помните, как вы беспокоились о том, что ем я недостаточно.

– Аппетит улучшится. Прибыла кухарка.

Скарлетт тут же забыла обо всяком притворстве:

– Наконец-то явилась! Их высочество изволили чем-нибудь объяснить опоздание?

Миссис Фицпатрик улыбнулась:

– Она выехала вовремя. Но в дороге ее так донимал геморрой, что приходилось останавливаться через каждые десять миль. Похоже, нам не придется беспокоиться о том, что она предпочтет кресло-качалку работе!

Скарлетт хотела удержаться от смеха, но не могла. И по-настоящему сердиться на миссис Фицпатрик она не могла также: слишком сблизились они в последнее время. Экономка переехала в отведенные ей комнаты на следующий же день после рождения Кэт. Пока Скарлетт болела, она была при ней неотлучно. Но и теперь она являлась по первому же зову.

В долгие недели выздоровления после родов Скарлетт навещало множество народу. Что ни день заходил Колум, через день-другой наведывалась Кэтлин, а мужчины О’Хара заходили каждое воскресенье после мессы. Молли тоже заглядывала чаще, чем того желала бы Скарлетт. И все время при ней находилась миссис Фицпатрик. Она поила гостей чаем с пирогами, угощала мужчин виски и закуской, принося это все на подносе, а когда гости уходили, шла к Скарлетт послушать новости, рассказанные гостями, и доесть то, что они не доели. Она и сама рассказывала новости – обо всех происшествиях в Баллихаре или Триме, пересказывала все, о чем судачили в лавках. Без нее Скарлетт было бы куда скучнее.

Скарлетт предложила миссис Фицпатрик, чтобы та называла ее по имени, и осведомилась, как ее зовут.

Но миссис Фицпатрик так и не ответила ей. Она твердо заявила, что не хотела бы никакого панибратства между ними, и объяснила строгие правила, которым следуют в ирландских поместьях. Ее положение домоправительницы было бы подорвано отсутствием должного уважения и неуместной фамильярностью с чьей бы то ни было стороны, даже со стороны хозяйки дома. Возможно, даже особенно со стороны хозяйки.

Скарлетт это все показалось чересчур уж хитро, но вежливая несгибаемость миссис Фицпатрик убедила ее в важности сказанного. И Скарлетт согласилась обращаться к ней так, как предложила домоправительница. А предложила она для Скарлетт зваться миссис Фиц, в то время как сама она будет звать хозяйку миссис О. Но только с нею наедине. В чьем бы то ни было присутствии необходимо соблюдать формальности.

– Даже если это Колум? – удивилась Скарлетт.

Миссис Фицпатрик подумала и уступила. Колум был случаем особым.

Скарлетт попробовала обратить себе на пользу пристрастное отношение миссис Фицпатрик к Колуму.

– Я только зашла бы к Колуму, – сказала она. – Он не был у нас целую вечность, и я соскучилась.

– Он уехал по делам, и вы это знаете. Я слышала, как он говорил вам, что уезжает.

– Вот незадача! – пробормотала Скарлетт. – Ну, ваша взяла. – Она направилась к креслу у окна и расположилась там. – Пойдите побеседуйте с мисс Геморрой.

Миссис Фицпатрик расхохоталась.

– Для вашего сведения, – сказала она уже у двери, – зовут ее миссис Кин. Но вы можете звать ее и мисс Геморрой. Общаться с ней вам не придется. Это моя обязанность.

Выждав некоторое время, дабы увериться, что миссис Фицпатрик не поймает ее, Скарлетт быстро собралась на прогулку. Достаточно долго она проявляла покорность. Всем известно, что после родов женщине на выздоровление требуется месяц, который она и проводит по большей части в постели. Что Скарлетт и делала. И не видит причины растягивать этот месяц еще на три недели только лишь потому, что ее дочка родилась на свет необычным путем. Баллихарский доктор показался ей человеком очень милым, даже чем-то напомнив доктора Мида. Но доктор Девлин и сам признался, что никогда еще не имел дела с кесаревым сечением. Так зачем ей прислушиваться к его советам? В особенности зная, что ее ждет важное дело.

Миссис Фиц рассказала ей о старухе, которая, как в сказке, появилась в ту ночь накануне Дня Всех Святых в разгар бури. Колум сообщил ей и о том, кто была эта старуха, – кейлох, что живет возле башни. Скарлетт была обязана знахарке своей жизнью и жизнью Кэт. Надо ее отблагодарить.

Холод застал Скарлетт врасплох. В октябре было еще тепло. Разве может один месяц настолько переменить погоду? Она получше прикрыла своей накидкой закутанного в одеяло ребенка. «Милая моя девочка, – нежно обратилась к малышке Скарлетт, – какая же ты послушная, ты ведь никогда не плачешь, правда?» И зашагала через мощенный кирпичом конный двор к дороге, по которой так часто ездила в своем шарабане.

– Я знаю, что вы где-то здесь, рядом, – громко сказала Скарлетт, повернувшись к кустам, что росли под деревьями у края поляны. – Лучше выйдите и поговорите со мной, все равно я буду стоять здесь, пока не замерзну и не заморожу до смерти ребенка, если вам угодно!

Теперь она дожидалась с большей уверенностью. Женщина, которая помогла ребенку явиться на свет, никогда не допустит, чтобы его заморозили в холодной сырости под башней.

Кэт отвела глаза от Скарлетт и переводила их с места на место, словно ища что-то. Спустя несколько минут справа от башни в перевитых плющом зарослях послышался шелест. Между кустами возникла женщина.

– Сюда иди, – сказала она и опять отступила в кусты.

Там оказалась тропинка, различимая только вблизи. Скарлетт ни за что не нашла бы ее, если б рукой, прикрытой шалью, знахарка не отвела колючие ветви кустарника. Скарлетт шла по тропинке, пока не наткнулась на низкие, чуть ли не стелющиеся по земле ветви какой-то купы деревьев.

– Сдаюсь, – сказала Скарлетт. – А теперь куда?

Сзади раздался хриплый смех.

– Сюда, – сказала знахарка.

Пройдя вперед, она низко пригнулась и нырнула в заросли. Скарлетт последовала за ней. Пройдя еще несколько шагов, она смогла распрямиться. На полянке между деревьями стояла низкая глинобитная хижина с тростниковой крышей. Из трубы вился серый дымок.

– Входи! – сказала женщина и распахнула дверь.

– Прекрасный ребеночек, – сказала знахарка. Она дотошно осмотрела тельце Кэт, все вплоть до крошечных ноготков на ее мизинчиках. – Как назвала?

– Кэти-Колум О’Хара.

Лишь во второй раз осмелилась она заговорить. Едва войдя в хижину, она принялась благодарить женщину, но та прервала ее.

– Дай-ка мне ребеночка, – сказала она, протягивая руки.

Скарлетт передала ей Кэт и молчала все время, пока знахарка внимательно осматривала девочку.

– Кэти-Колум, – повторила женщина. – Слишком нежно для такого крепкого ребенка. Меня зовут Грайнне, значит: Бабка. Это имя сильное, как вызов.

Скарлетт поежилась на своей табуретке. Она не знала, что ответить. Женщина запеленала Кэт и завернула в одеяльце. Затем приподняла ее и что-то зашептала ей на ушко, так тихо, что Скарлетт не разобрала слов, как ни силилась. Пальчики Кэт ухватили Бабку за волосы. Знахарка прислонила ребенка к плечу.

– Ты, О’Хара, не поймешь ничего, даже если и услышишь. Я говорила на древнеирландском. Произнесла заклинание. Ведь ты слыхала разговоры, что я знаю не только травы, но и колдовство.

Скарлетт призналась, что слыхала.

– Может, и так. Переняла кой-какие старинные слова и обычаи, но я-то никаким колдовством это не считаю. Просто гляжу и слушаю и мотаю на ус. Людям кажется колдовством, если кто-то видит, когда другие слепы, слышит, когда другим ничего не слыхать. Все дело тут в вере. Не надейся, что я стану тебе колдовать.

– Я, кажется, не сказала, что за этим пришла!

– Пришла, чтоб спасибо сказать? И только-то?

– Да, а сейчас сказала и должна возвращаться, прежде чем меня хватятся дома.

– Ну прости тогда, – сказала знахарка. – Не так-то часто меня благодарят, когда я появляюсь и лезу в чужую жизнь. А ты не сердишься, что я изуродовала тебя?

– Вы спасли мне жизнь и жизнь моего ребенка.

– Да, но отняла жизнь у других детей. Доктор мог бы сделать это ловчее.

– Я не могла пригласить доктора, иначе я бы пригласила его! – выпалила Скарлетт и тут же осеклась, прикусила свой болтливый язык. Она же пришла благодарить, а не оскорблять знахарку! Но зачем этот хриплый страшный голос говорит такие непонятные вещи? От них мороз по коже. – Простите меня, – проговорила Скарлетт. – Я сказала грубость. Уверена, никакой доктор не справился бы с этим лучше вас. Скорее даже он сделал бы все гораздо хуже. Но я не понимаю, что вы сказали про других детей. Может быть, у меня были близнецы, а второй умер?

Такое казалось Скарлетт вполне вероятным. Живот был такой громадный. Но конечно, если б у нее были близнецы, миссис Фиц или Колум сказали бы ей. А может быть, и не сказали бы. Ведь о смерти старой Кэти-Скарлетт она узнала лишь через две недели после того, как это произошло.

Горечь невыносимой утраты сжала сердце Скарлетт.

– Там был еще ребенок? Вы должны мне сказать!

– Мм, не потревожь Кэти-Колум, – сказала знахарка. – В твоем чреве не было другого ребенка. Не думала я, что ты так истолкуешь мои слова. Женщина с седыми волосами показалась мне опытной, и я думала, она поймет, в чем дело, и скажет тебе. Когда я доставала ребенка, я повредила тебе чрево, а поправить все и вылечить тебя не умею. Других детей у тебя не будет.

Слова эти прозвучали как приговор, она так произнесла их, что Скарлетт не усомнилась в том, что сказанное – правда. Не будет других детей! Теперь, когда наконец-то она познала всепоглощающую радость материнства, когда поняла наконец-то, что такое любовь? Нет, нет, неправда, уж слишком это было бы жестоко!

Скарлетт никогда не понимала Мелани, сознательно рискнувшую жизнью ради второго ребенка, но теперь поняла. Она сделает то же самое. Пройдет через все, преодолеет боль, страх и кровь, опять и опять, ради того мгновения, когда впервые видишь личико ребенка.

Кэт тихонько мяукнула. Это было предупреждением, ее условным сигналом, что неплохо бы поесть. И как бы в ответ у Скарлетт сразу же начало прибывать молоко. «Зачем я так извожу себя? Разве нет у меня ребенка, самого замечательного в мире? И не собираюсь я терять молоко из-за каких-то несуществующих младенцев, притом что есть у меня моя Кэт, которая нуждается в своей маме!»

– Мне пора, – сказала Скарлетт. – Приближается время кормления.

И она протянула руки за младенцем.

– Одно слово, – сказала Бабка. – Предупредить тебя.

Скарлетт почувствовала страх. Лучше бы ей не тащить сюда Кэт! Почему старуха не отдает ее?

– За ребенком приглядывай. Кое-кто тут думает, что он от ведьмы, а значит, проклятый.

По телу Скарлетт пробежала дрожь.

Темные пальцы Бабки осторожно разжали ручки ребенка. Она легонько поцеловала мягкую, покрытую пушком макушку и пробормотала: «Счастья тебе, Дара!» Потом передала младенца Скарлетт.

– Для меня она будет Дара. Слово это означает «дуб». Я рада, что ты пришла показать мне ее и сказать мне спасибо. Но больше ты ее не приноси. Не очень-то хорошо ей знаться со мной. И иди. Там чьи-то шаги, и не надо, чтобы тебя здесь видели. Нет-нет, ты ни с кем не столкнешься. Человек тот идет по северной дороге, оттуда приходят разные глупые женщины за любовным напитком и за снадобьями, чтобы стать краше или извести ненавистного. Иди. И береги ребенка.

Скарлетт с радостью повиновалась. Она упорно прокладывала путь под начавшим накрапывать холодным дождем. Она наклонялась вперед, чтобы уберечь ребенка от непогоды. Укрытая накидкой Скарлетт, Кэт тихонько причмокивала.

Миссис Фицпатрик увидела на полу перед камином мокрую накидку, но промолчала.

– Мисс Геморрой, похоже, хорошо удается тесто, – сказала она. – Я принесла вам пышек к чаю.

– Вот хорошо, умираю с голоду!

Скарлетт покормила Кэт и вздремнула сама, а когда она проснулась, вновь светило солнце. Она была уверена, что прогулка пошла ей на пользу. В следующий раз, когда она захочет выйти, никто ее не остановит!

Миссис Фиц и не пыталась остановить ее. Она всегда понимала, когда попытки ее будут тщетны.

По возвращении Колума Скарлетт отправилась к нему на чашку чая и за советом.

– Я хочу купить небольшую закрытую карету, Колум. Уже холодно разъезжать в шарабане, а у меня много дел. Вы выберете для меня карету?

Он сделает это с удовольствием, отвечал Колум, но, может быть, она хочет выбрать на свой вкус. Каретные мастера доставят ей образцы на дом. Как все другие мастера. Ведь она хозяйка Большого дома.

– Как это я не подумала! – воскликнула Скарлетт.

Через неделю она уже разъезжала на серой лошади, впряженной в элегантную черную двуколку с желтой полосой.

Купила она и мебель для малой гостиной – полированного дуба, с зеленой обивкой, и дополнительно еще десяток кресел, чтобы можно было их придвигать к камину, и круглый столик с мраморной столешницей – за него могло усесться шестеро едоков. Мебель эта расположилась на уилтоновском ковре в комнате, примыкавшей к ее спальне. Она оставила без внимания возмутительные истории о француженках, принимавших гостей прямо в спальне и нежась в постели, которыми пугал ее Колум: все равно у нее должна быть хорошо обставленная комната для приема гостей. А что бы ни говорила миссис Фиц, она не видит причины делать гостиную внизу, когда наверху столько места.

Вот собственные ее стол и кресло еще не готовы, потому что делает их свой баллихарский плотник. К чему называться владелицей поселка, если не умеешь поощрять местные ремесла? Пусть арендаторы зарабатывают деньги, тогда в арендной плате можно быть уверенной.

И куда бы ни отправлялась Скарлетт в своей двуколке, рядом с ней на сиденье всегда стояла корзинка, выложенная стеганым одеяльцем, а в ней – Кэт. Кэт ворковала и пускала пузыри, и Скарлетт казалось, что в дороге они поют с малышкой в два голоса. В каждой лавке и в каждом доме Баллихары она с гордостью показывала Кэт. При виде смуглого зеленоглазого ребенка люди крестились, и Скарлетт это нравилось. Она думала, что так они благословляют малышку.

Приближалось Рождество, и тот подъем, который испытала Скарлетт, вырвавшись на свободу после того, как поправилась и окрепла, уступил место некоторому унынию.

– Нет, очутиться на Рождество в Атланте с ее зваными чаями, даже если б меня приглашали нарасхват, я бы не хотела, в Чарльстоне – с этими визитными карточками и записью на танцы – тоже, но как хочется перенестись куда-нибудь, где не было бы так сыро! – говорила она, обращаясь к Кэт.

Ей пришла даже мысль, что неплохо бы жить в маленькой хижине, которую можно побелить и покрасить к празднику, как это сделали Кэтлин и ее родственники. Все дома в Адамстауне и на подъезде к нему были покрашены заново. А когда двадцать второго декабря, направляясь в бар Кеннеди, Скарлетт увидела, что оштукатурены и покрашены даже те дома и лавки, которые были приведены в порядок лишь осенью, она преисполнилась гордостью и радостью. Аккуратные домики поселка отвлекли ее от грустных размышлений, которым она предавалась всегда во время одиноких прогулок в собственный бар, где надеялась поболтать. Но иногда ей казалось, что разговоры в баре, когда она входит, стихают.

– Нам надо украсить дом к Рождеству, – объявила Скарлетт миссис Фиц. – Как ирландцы это делают?

Оказалось, украшают остролистом – вешают ветки над дверями и окнами, кладут на каминные полки. А в окне надо ставить свечу, обычно красную, чтобы осветить дорогу Младенцу Христу.

– Мы поставим свечи в каждом окне! – воскликнула Скарлетт, на что миссис Фиц ответила решительным «нет».

Пусть Скарлетт устанавливает свечи где угодно – на столах или на полу, если так ей нравится, но в окнах должна быть только одна свеча – одна-единственная! И жечь ее надо в сочельник, когда зазвонят в церкви.

– По традиции, – с улыбкой сказала домоправительница, – это делает младший в семье: от углей в очаге он зажигает тростинку и подносит ее к свече, едва ударят в колокол. Вам придется помочь дочке!

Рождество Скарлетт и Кэт праздновали в доме Дэниела. Все так бурно восхищались Кэт, что даже Скарлетт была удовлетворена. Людей было много, и это помогало не думать о былом, о рождественских праздниках в Таре, когда после завтрака в ответ на крик: «Подарки!» – на широкое крыльцо выходила вся семья вместе с челядью и Джералд О’Хара угощал виски и табаком каждого батрака и каждому вручал новый сюртук и башмаки, а Эллин О’Хара произносила краткую молитву над головой каждой женщины и раздавала штуки ситца и шерсти, а к ним в придачу леденцы и апельсины. Нередко Скарлетт недоставало мягкого говора чернокожих и ослепительных улыбок на черных лицах так сильно, что не скажешь словами.

– Надо мне отправляться домой, Колум, – сказала Скарлетт.

– А разве вы не дома, на земле предков, которую вы вновь превратили в землю О’Хара?

– Ах, Колум, не притворяйтесь большим ирландцем, чем вы есть! Вы отлично понимаете, про что я говорю. Я соскучилась по южной речи, и южному солнцу, и южной еде! Хочу отведать кукурузных лепешек, жареных цыплят и нашей овсянки. В Ирландии даже понятия не имеют о кукурузе и не различают кукурузный хлеб и просто хлеб!

– Я понимаю вас, Скарлетт, и я сочувствую вашей тоске по дому! Когда установится погода, почему бы вам не съездить туда в гости? Вы могли бы оставить Кэт в Ирландии. Я и миссис Фицпатрик позаботились бы о ней.

– Ни за что! Я никогда не оставлю Кэт!

Что можно было на это возразить? Но и после разговора с Колумом мысль эта нет-нет да и возникала у Скарлетт: чтобы пересечь океан, требуется всего лишь две недели и день, а в пути иногда часами можно любоваться играющими дельфинами.

В первый день нового года Скарлетт наконец-то начала понимать, что значит быть Владетельной госпожой О’Хара. Вместо того чтобы прислать к ней в комнату с утренним чаем на подносе Пэгги Квин, миссис Фицпатрик явилась сама.

– Благословление всех святых матери и ее дочке, и да пребудет оно с ними весь этот год! – весело заговорила она. – Я должна рассказать вам об одной вашей обязанности, которую вы должны выполнить еще до завтрака!

– С Новым годом, миссис Фиц. Не понимаю, о чем вы это толкуете?

– О традиции, ритуале – словом, об обязанности! – пояснила миссис Фиц. – Без этого год будет несчастливым.

Оказалось, что Скарлетт может пригубить только чай, и это все. А первое, что полагалось съесть за завтраком в доме, – это отведать особого новогоднего бармбрэка, который уже ждал на подносе. Скарлетт надлежало откусить три кусочка в честь Святой Троицы.

– Но прежде чем вы станете есть бармбрэк, – сказала миссис Фиц, – пройдите в комнату, которую я приготовила. Потому что, съев три кусочка в честь Святой Троицы, остаток бармбрэка вы должны бросить со всей силы об стену, чтобы бармбрэк разлетелся на куски. Стену я вчера выскоблила и пол тоже.

– Что за нелепость, никогда не слышала ни о чем подобном. Зачем портить прекрасный бармбрэк? И вообще, зачем есть сладости с утра пораньше?

– Потому что так полагается. Исполните, что от вас требуется, О’Хара-предводительница, и как можно скорее, а то люди в доме умирают от голода. Никто не смеет прикоснуться к еде, пока не разломали бармбрэк.

Скарлетт накинула на плечи теплую шаль и повиновалась: глотнула чаю – смочить горло, затем откусила три кусочка от края сладкого, украшенного фруктами пирога, испеченного миссис Фиц. Бармбрэк был такой большой, что поднос с ним приходилось держать обеими руками. Повторив за миссис Фиц слова молитвы о том, чтоб год не был скудным, она взяла пирог и, размахнувшись, швырнула его так, что он полетел и шлепнулся в стену. Куски пирога усеяли пол.

Скарлетт засмеялась:

– Ужасную грязь я тут развела! Но швыряться пирогами приятно.

– Я рада, что вам это понравилось. Вам придется разбить об стену еще пять таких бармбрэков. Каждый житель Баллихары – мужчина, женщина и ребенок – должны получить по кусочку на счастье. Они собрались и ждут. Когда вы закончите, горничные вынесут им куски на подносах.

– Вот горе-то, – сказала Скарлетт, – знала бы, так откусывала бы поменьше!

После завтрака Скарлетт в сопровождении Колума прошла по поселку для выполнения второго необходимого ритуала. Считалось счастливой приметой, если в первый день года в дом приходил темноволосый гость. По традиции такого гостя полагалось сначала впустить, затем выпустить, а потом опять впустить в дом.

– Только не смейтесь, – наставлял ее Колум. – Темноволосый гость в этот день приносит счастье, а если это к тому же глава клана, то счастья будет вдесятеро больше.

Когда обход домов был окончен, Скарлетт чуть не валилась с ног.

– Какая удача, что часть домов не заселена! – вздохнула она. – Я переполнена чаем, а бармбрэк у меня уже из ушей лезет. Неужели обязательно было нам в каждом доме пить чай и закусывать?

– Скарлетт милая, что же за гости без угощения? Мужчинам в таких случаях предлагают не чай, а виски.

Скарлетт широко улыбнулась.

– Кэт была бы довольна таким времяпрепровождением, – сказала она.

Первое февраля по ирландскому обычаю было началом земледельческих работ. Все жители Баллихары проводили Скарлетт на середину огромного луга, где она прочитала молитву о щедром урожае и, погрузив в землю лопату, выкопала первый ком земли. Вот теперь год начался по-настоящему. После этого все ели яблочный пирог и, конечно, пили молоко, потому что первое февраля – это вдобавок и День святой Бригитты, покровительствующей, как и святой Патрик, Ирландии, а также скотоводству.

Пока все принимавшие участие в церемонии ели и болтали, Скарлетт нагнулась к борозде и взяла в руки пригоршню жирной черной земли.

– Это я вместо тебя, папа, – прошептала она. – Видишь? Кэти-Скарлетт не забыла, как ты рассказывал о том, что в графстве Мит земля – лучшая в мире, лучше даже, чем у нас в Джорджии, в Таре. Я буду стараться заботиться о ней, папа, и любить ее так, как ты учил. Это земля О’Хара, теперь она опять наша!

Древняя, веками проверенная череда – вспашка, боронование, сев, перемежаемые молитвами, – вызывала восхищение Скарлетт. К людям, живущим земледельческим трудом, она испытывала глубокое уважение. И к тем, кого она видела, живя в доме у Дэниела, и к фермерам Баллихары. И в некотором роде к себе самой, потому что разве не была и она одной из них? Ей недоставало сил идти за плугом, но плуги фермерам купила она. Купила лошадей, чтобы тащить эти плуги, и семена – чтобы бросать их в борозды.

В конторе она проводила больше времени, чем в своих комнатах. Возле ее стола стояла колыбелька Кэт, точно такая же, как и в спальне, и она покачивала ее во время работы, разбираясь со счетами и конторскими книгами. Улаживать споры, в отношении которых была так мрачно настроена миссис Фицпатрик, оказалось делом вовсе не сложным. В особенности будучи Владетельной госпожой О’Хара, чье слово – закон. Скарлетт вечно приходилось принуждать людей поступать так, как ей было выгодно, теперь же ей достаточно было сказать тихим голосом одно слово – и возражений не было. Первое воскресенье месяца стало ее любимым днем. Она даже пришла к выводу, что мнение других бывает подчас весьма неглупым и иногда его стоит выслушать. Фермеры и вправду знали о земле больше, чем знала она, и Скарлетт могла многое у них почерпнуть. Знания были ей необходимы. Триста акров баллихарской земли она оставила для себя. Фермеры, обрабатывавшие эту землю, платили лишь половину арендной платы за землю, которую они арендовали. Издольщина Скарлетт была привычна – у них на Юге она часто применялась. Непривычно же ей было считаться владелицей такого громадного имения. И она решила, что имение ее должно стать лучшим в Ирландии.

– Фермерам тоже есть чему поучиться у меня, – говорила она Кэт. – Ведь они даже и не слышали никогда о фосфатных удобрениях, пока я не раздала им мешки с удобрениями. Может быть, удастся теперь вернуть Ретту пенни-другое из его денег, если пшеница уродится.

Обращаясь к Кэт, она никогда не называла Ретта папой. Кто знает, как много способна понять малышка и как долго она будет помнить понятое. В особенности малышка, столь необыкновенно развитая, чьи способности несравненно выше способностей всех прочих детей.

Дни становились длиннее, а ветры и дожди – мягче и теплее. Кэт О’Хара с каждым днем делалась все забавнее и очаровательнее, теперь это была уже личность. «Теперь совершенно ясно, – говорила дочери Скарлетт, – что имя я дала тебе правильное: ты самый независимый малыш из всех, каких я только знала!» Большими зелеными глазами Кэт внимательно разглядывала маму, пока та говорила, а потом, отведя взгляд, погружалась в созерцание своих пальчиков. Этот ребенок никогда не беспокоил взрослых, он всегда сам умел себя занять. Все новые ощущения, видимо, представлялись ей необыкновенно интересными. Ребенком она была крепким, с прямой спинкой и голову держала прямо и высоко. Скарлетт ее обожала. И по-своему даже уважала. Ей постоянно хотелось обнимать, тискать Кэт, целовать ее мягкие волосики и шейку, ручки и ножки; хотелось держать ее на коленях, качать ее. Но ребенок после нескольких минут таких нежностей старался высвободиться и отбивался ножками и кулачками. При этом смуглое личико девочки выражало такое неподдельное возмущение, что Скарлетт ничего не оставалось, как смеяться, даже когда ее ласки отвергали.

Счастливейшим временем суток для обеих был тот час, когда вечером Скарлетт брала Кэт к себе в ванну. Кэт шлепала по воде ручками и радовалась брызгам, а Скарлетт обнимала ее, подбрасывала в воде и пела ей песни. А потом было так приятно вытирать крохотные ручки и ножки и каждый пальчик на них и присыпать шелковистую кожу Кэт, втирая присыпку в каждую младенческую складочку.

Когда Скарлетт исполнилось двадцать, юность ее внезапно в одну ночь была прервана войной. Война закалила ее волю, научила терпению, придала решительности ее чертам. Весной 1876 года, когда ей минул тридцать один, к ней начали возвращаться столь свойственные молодости мягкость и нежность. Сама она этого не замечала: слишком занята была она теперь фермой и ребенком, чтобы, как прежде, погружаться лишь в себя и без конца тешить свое тщеславие.

– Вам надо обновить свой гардероб, – заявила однажды миссис Фиц. – Я слышала о портнихе, которая хотела бы арендовать дом, в котором вы жили раньше, при условии, что вы перекрасите стены внутри. Она вдова и неплохо обеспечена, так что плату с нее можно взять приличную. Женщины в поселке будут довольны, да и вам она пригодится, если вы, конечно, не хотите поискать портниху в Триме.

– Что плохого в том, как я выгляжу? На мне вполне пристойное черное платье – вдова и должна носить такое. А нижние юбки под ним вряд ли видны.

– Ничего пристойного в вашем платье нет. Носите замызганное крестьянское платье, да еще и рукава засучиваете, а ведь вы хозяйка Большого дома!

– Че-пу-ха, миссис Фиц! Разве могла бы я ездить смотреть, как вызревают травы на лугах, если бы на мне был наряд, приличествующий хозяйке Большого дома! Сними я траур и обрядись в цветные юбки и блузки, я тут же стану беспокоиться, не насажаю ли я пятен. Траур я всегда ненавидела и не вижу причины стараться делать так, чтобы черное выглядело еще и свежим. Как ни старайся, черное – оно черное и есть!

– Так вас не интересует портниха?

– Разумеется, интересует. Аренда еще одного дома – это всегда интересно. А платья я скоро закажу. Только управлюсь с севом. На этой неделе поля под пшеницу готовить надо.

– Возможен еще один договор об аренде, – осторожно заметила домоправительница, не в первый раз удивленная предусмотрительностью Скарлетт. – Брендон Кеннеди считает, что дела его пойдут лучше, если в придачу к бару он будет содержать гостиницу. Там соседний дом пустует, и можно было бы его использовать.

– Кого это понесет в Баллихару, чтобы останавливаться в гостинице? Что за безумие? А к тому же, если Брендон Кеннеди хочет у меня арендовать дом, он должен был бы сам прийти ко мне и, сняв шляпу, серьезно все обсудить, а не докучать вам просьбами о содействии.

– Ну что ж… Считайте, что это был просто досужий разговор.

Миссис Фицпатрик подала Скарлетт счета за неделю и на время прекратила всякие разговоры о гостинице. Пусть этим займется Колум – он умеет убеждать лучше, чем она.

– У нас прислуги скоро будет больше, чем у королевы Английской, – сказала Скарлетт.

Эту фразу она повторяла каждую неделю.

– Если хотите держать коров, понадобятся работники, чтобы доить их, – возразила домоправительница.

– …и заниматься сепаратором, отделять от молока сливки, – привычно подхватила Скарлетт, – и сбивать масло, и торговать этим маслом! Нет, не люблю я коров! Я просмотрю это позже, миссис Фиц, а сейчас я хочу взять Кэт и посмотреть, как режут торф на болоте.

– Нет, лучше закончите вначале со счетами. У нас на кухне вышли деньги, а платить девушкам надо завтра.

– Вот незадача! Придется взять в банке наличные. Поеду в Трим.

– Если б я была вашим банкиром, ни за что бы не стала выдавать деньги особе, так одетой.

Скарлетт засмеялась:

– И пилит, и пилит, и пилит! Скажите портнихе, что стены я велю перекрасить.

«А с гостиницей не вышло, – подумала миссис Фицпатрик. – Вечером же поговорю с Колумом!»

Братство фениев крепло, принимая в себя все новых членов и вербуя их по всей Ирландии. Получив в свои руки Баллихару, фении могли в полной безопасности созывать там совещания, где представители графств намечали планы совместных действий или прятать преследуемых, хотя все чужаки и были как на ладони в поселке, чьи размеры не намного превосходили размеры деревни. Местной полиции и патрулей из Трима здесь было мало, но и одного человека, сколько-нибудь наблюдательного, бывает достаточно, чтобы самые продуманные планы пошли насмарку.

– Нам очень нужна гостиница, – беспокоилась Розалина Фицпатрик. – Всякий, у кого дела в Триме, охотно остановится поблизости, но где подешевле.

– Вы правы, Розалина, – успокаивал ее Колум, – и я поговорю со Скарлетт. Но не сейчас. А то она ведь догадлива. Пусть все немного уляжется, и тогда, если я заговорю с ней об этом, она не удивится, почему мы оба так настаиваем.

– Но, Колум, время не терпит!

– Спешкой мы тоже можем его потерять. Я все ей скажу, когда сочту момент подходящим.

Миссис Фицпатрик вынуждена была удовольствоваться этим обещанием. Как-никак главным был Колум. Она утешилась, вспомнив, что переезд Маргарет Скенлон она все же устроила. И ей даже не пришлось ничего выдумывать. Гардероб Скарлетт действительно нуждался в обновлении. Так жить, как настаивает она, чистый позор: одежда самая дешевая, из двадцати комнат используются лишь две. Если б Колум не был Колумом, миссис Фицпатрик попросту усомнилась бы в его уверениях, что не так давно Скарлетт была очень шикарной дамой.

напевала Скарлетт. Кэт энергично плескалась в мыльной воде, налитой в ванну.

– И платьев красивых мама тебе накупит, – сказала Скарлетт, – и себе тоже накупит. И мы поплывем на большом корабле!

Откладывать это дальше было бессмысленно. Ей хотелось побывать в Америке. Если отправиться туда сразу же после Пасхи, она сможет вернуться задолго до жатвы и сбора урожая.

Идея окончательно созрела у нее в тот день, когда над лугом, где она вырыла первый ком земли, она увидела как бы тонкую стелющуюся дымку – зелень первых всходов. Сердце ее переполнилось волнением и гордостью до такой степени, что она чуть не вскрикнула: «Вот она, моя земля, и семена жизни на ней». Она глядела на еле заметные слабые ростки и в своем воображении видела, как они тянутся вверх, становясь большими, сильными, как потом цветут и благоухают, маня и опьяняя пчел, отяжелевших от сладкого нектара. Потом, сверкая косами, по лугу пройдут косцы и соберут траву в пахучие золотые стога сена. Год за годом будет повторяться эта череда – сев и жатва, – ежегодное чудо рождения и произрастания. Трава будет расти, становиться потом сеном. Пшеница будет расти и становиться хлебом. Овес будет расти и становиться крупой. Кэт будет расти – ползать, ходить, говорить, есть овсяную кашу и хлеб, прыгать в высокий стог сена сверху, с сеновала, как это делала Скарлетт в детстве. Баллихара стала теперь ее домом.

Сощурившись, Скарлетт взглянула на небо, увидала, как к солнцу плывут облака, и поняла, что собирается дождь, но после дождя небо вновь прояснится, солнце согреет поля – и так до следующего дождя, после которого опять пригреет солнце.

«Солнце родной Джорджии опять будет греть меня своими горячими лучами, – думала Скарлетт. – Я рождена для этого и иногда так скучаю. Но, что ни говори, Тара стала для меня теперь скорее мечтой, чем воспоминанием. Тара – это что-то из прошлого, как и прежняя Скарлетт. Прежняя жизнь и прежняя Скарлетт не имеют ничего общего с той Скарлетт, в какую я превратилась. Я сделала выбор. Для Кэт Тарой будет ирландская Тара. Как и для меня. Я – Владетельная госпожа О’Хара из Баллихары. Свою долю в прежней Таре я сохраню, чтобы передать в наследство Элле и Уэйду, но имущество в Атланте я продам и перережу с прошлым все узы. Мой дом теперь – это Баллихара. Корни наши уходят здесь глубоко, корни мои и Кэт, папины корни. Когда я отправлюсь в Штаты, я возьму с собой немного родной земли О’Хара и смешаю эту землю с землей Джорджии там, где покоится Джералд О’Хара».

Она припомнила, что предстоит ей сделать перед отъездом, перебрала в памяти то и это. Все это не так спешно. Что надо действительно обдумать, это как бы получше рассказать Элле и Уэйду про их новый дом. Они не поверят, что стали вдруг нужны ей. И почему бы им верить? Ведь раньше нужды в них она не чувствовала. Пока не открыла, какая она на самом деле – любовь к собственному ребенку, истинная материнская любовь.

«Это будет нелегко, – твердила себе Скарлетт, – но я постараюсь. Возмещу им то, что недодала в прошлом. Сейчас во мне столько любви, что она переливается через край. И я хочу уделить что-то дочери и сыну. Ирландия им поначалу может не понравиться, ведь здесь все другое, но мы съездим на ярмарку, и не один раз, поедем на скачки, и я куплю им собственных верховых лошадей… Элла будет выглядеть прелестно в пышных нижних юбках… Все девчонки обожают наряды. У них появится целая куча родни – семейство О’Хара и их отпрыски, множество кузенов и кузин и все дети поселка Баллихары – для игр и забав…»

Глава 66

– Вы можете отправляться после Пасхи, Скарлетт милая, – сказал Колум. – В Страстную пятницу будет церемония, возглавить которую может лишь Владетельная госпожа О’Хара!

Скарлетт не стала спорить. Звание Владетельной госпожи О’Хара было слишком важно для нее. Но не досадовать она не могла. Какая разница, кто ткнет в землю первую картофелину? Злило ее то, что Колум оставался в Ирландии. И то, как часто он отсутствовал в последнее время. «Деловая поездка», – объяснял он каждую свою отлучку. Почему же в таком случае не может он, как раньше, собрать пожертвования в Саванне вместо того, чтобы разъезжать невесть где?

Дело в том, что злило ее теперь все. Она решила отправляться, значит надо уже собираться в дорогу. С Маргарет Скенлон, портнихой, она разговаривала резко и сердито – слишком уж долго шила она заказанные платья, к тому же ни к чему ей любопытствовать насчет цветных шелков и льняных материй, которые наряду с траурными черными закупила Скарлетт.

– Я навещу в Америке сестру, – с важностью пояснила она, – цветные платья предназначаются ей в подарок.

«Мне совершенно все равно, веришь ты мне или нет, на самом-то деле я вовсе не вдова и не собираюсь возвращаться в Атланту в унылом и уродливом вдовьем одеянии!» Неожиданно ей опротивела ее черная, на все случаи жизни, юбка, а черные чулки, блузка и шаль стали нагонять невыносимую тоску. Скорей бы дождаться и надеть новое платье из зеленой льняной материи, щедро отороченное плотным кремовым кружевом! Или шелковое – в розово-голубую полоску. Если Маргарет Скенлон когда-нибудь все же сподобится их закончить.

– Ты ахнешь, какая красивая будет мама в новых платьях! – втолковывала Скарлетт дочери. – И для тебя я заказала несколько чудесных обновок! – добавляла она.

Дочка улыбалась, обнажая каждый из имевшихся в наличии зубов.

– Большой корабль тебе очень понравится, – пообещала ей Скарлетт.

Она заказала самую просторную и удобную каюту на «Брайане Бору», выходившем из Голуэя в первую же пятницу после Пасхи.

На Вербное воскресенье похолодало, и холодный косой дождь лил не переставая всю неделю до Страстной пятницы. Во время долгой церемонии в поле Скарлетт вымокла и продрогла.

Когда все кончилось, она со всех ног бросилась в Большой дом – поскорее принять горячую ванну и отогреться чаем. Но не успела даже переодеться в сухое. Кэтлин ждала ее с важным известием:

– Старый Дэниел зовет вас, Скарлетт. Он застудил грудь и помирает.

Увидев Дэниела, Скарлетт кротко вздохнула. Кэтлин перекрестилась.

– Совсем плох, – негромко сказала она.

Глаза Дэниела О’Хара ввалились, а скулы были обтянуты кожей так, что голова казалась голым черепом.

Скарлетт преклонила колени возле простой раскладной кровати умирающего и взяла его за руку. Рука была горячей, сухой, как пергамент, и совсем слабой.

– Дядюшка Дэниел, это Кэти-Скарлетт!

Дэниел открыл глаза. Видя усилия, которых это потребовало от него, Скарлетт едва не заплакала.

– Об одном попрошу, – выговорил он, дыхание его было частым, прерывистым.

– Все что угодно!

– Похороните меня на земле О’Хара.

«Не говорите глупостей, вам еще жить и жить», – хотела запротестовать Скарлетт, но не могла солгать старику.

– Сделаю, ладно, – сказала она, как говорили ирландцы, давая согласие.

Глаза Дэниела закрылись. К горлу Скарлетт подступили рыдания. Кэтлин отвела ее к креслу возле огня:

– Вы поможете мне с чаем, Скарлетт? Сейчас все соберутся.

Скарлетт не могла говорить и только кивнула. До этой минуты она не сознавала, какое важное место в ее жизни занял дядюшка. Он был несловоохотлив, да и она с ним разговаривала редко, но он был рядом – спокойный, надежный, всегда одинаковый, сильный. Глава дома. Для нее Владетельным господином О’Хара был Дэниел.

Кэтлин отослала Скарлетт еще дотемна:

– Вам малышку нянчить надо, а здесь делать больше нечего. Придете завтра.

Суббота прошла точно так же. Весь день беспрерывно, один за другим, в дом шли люди – отдать дань уважения. Скарлетт вновь и вновь ставила чайник, резала пироги, которые приносили с собой люди, мазала маслом хлеб для сэндвичей.

В воскресенье она осталась с дядюшкой, в то время как Кэтлин и все О’Хара пошли в церковь к праздничной мессе. По их возвращении Скарлетт отправилась в Баллихару. Владетельной госпоже О’Хара в Пасхальное воскресенье надлежало находиться в церкви Баллихары. Она никак не могла дождаться конца – чтобы отец Флинн кончил свою проповедь и она могла уйти, подальше от всех этих жителей поселка, что окружали ее и засыпали вопросами о дяде и пожеланиями его скорейшего выздоровления. Даже после сорока дней строжайшего поста – никаких послаблений баллихарским О’Хара предусмотрено не было – Скарлетт не могла проглотить ни крошки, сев за праздничный обед, – есть совершенно не хотелось.

– Отнесите это все в дом к дядюшке, – предложила миссис Фицпатрик. – Тамошние мужчины здоровяки, фермерскую работу и сейчас справляют, им посытнее есть надо, а бедняжка Кэтлин при дяде неотлучно.

Перед уходом Скарлетт обняла и поцеловала Кэт. Девочка провела ручонками по щекам матери, там, где струились слезы.

– Какая же ты внимательная, Кэт-Котеночек, сокровище мое! Мама скоро успокоится, перестанет плакать, и мы еще повеселимся, побултыхаемся в ванне и попоем там песни! А потом поплывем на замечательном корабле!

Скарлетт, презирая себя за это, все же надеялась не опоздать к отплытию «Брайана Бору».

Попозже днем Дэниелу полегчало. Он узнавал приходивших к нему, называл их по именам.

– Слава богу, – говорила Скарлетт Колуму.

Она благодарила Господа за то, что Колум был рядом. Почему в последнее время он так часто уезжает? Неделя без него казалась ей бесконечной.

В понедельник о смерти Дэниела, последовавшей ночью, ей сообщил Колум.

– Когда похороны? В пятницу я хотела бы быть на корабле.

Как хорошо иметь такого друга, как Колум, которому можно сказать все, что угодно, и не бояться, что он неверно истолкует твои слова или станет осуждать.

Колум медленно покачал головой:

– Невозможно, Скарлетт милая. Слишком уважаемым человеком был Дэниел, и многие О’Хара приедут издалека, а дороги сейчас плохие, раскисли. Поминки продлятся дня три, а то и все четыре, и только потом будут похороны.

– О нет, Колум! Не говорите мне, что я должна присутствовать на этих поминках. Слишком это грустно. Я не выдержу.

– Вы должны там быть, Скарлетт. Я буду рядом.

Еще только приближаясь к дому, Скарлетт услышала причитания. Она бросала отчаянные взгляды на Колума, но лицо священника было решительно и непроницаемо. В низких дверях толпились люди. Отдать последний долг Дэниелу пришло так много народу, что дом не смог вместить всех пришедших. Скарлетт услыхала шепот: «Предводительница!» – и увидела, как все расступаются, давая ей дорогу. Ни к чему ей сейчас эти почести! Но она вошла со склоненной головой, твердо решив вытерпеть все в память Дэниела.

– Он в гостиной, – сказал ей Шеймас.

Скарлетт внутренне сжалась. Из гостиной доносились жутковатые звуки причитаний. Она вошла.

В изголовье и в ногах широкого ложа стояли столы, на которых горели толстые свечи. Дэниел лежал поверх застеленной постели в бело-черном одеянии. Натруженные руки были сложены на груди, пальцы сжимали четки.

Женщина причитала, раскачиваясь из стороны в сторону. Скарлетт встала на колени перед покойником и хотела произнести молитву, но причитания женщины вызывали в душе такое смятение, что она не могла вымолвить слова молитвы.

Охон, Охон!

Горестные первобытные эти звуки все в ней переворачивали, она почувствовала страх. Скарлетт поднялась с колен и прошла в кухню. И не поверила своим глазам: в кухне ели, пили и разговаривали как ни в чем не бывало. В воздухе стоял густой дым от глиняных трубок, которые курили мужчины, – не помогали ни распахнутая дверь, ни раскрытые окна. Скарлетт подошла к группе людей, окруживших отца Данагера.

– Да, он очнулся, чтоб каждого по имени назвать и умереть с чистой совестью. Ах, как хорошо он исповедовался, лучшей исповеди я и не припомню. Чудесный человек был Дэниел О’Хара. Не скоро подобный ему посетит этот мир!

Скарлетт отошла.

– А помнишь, Джим, как Дэниел с братом Патриком, да упокоит Господь его душу, стащили у англичанина свинью-рекордсменку и убежали с ней на торфяники? А она опоросилась там, двенадцать поросяток визжат, как будто их режут, а свинья разъярилась, что тебе дикий кабан! Управляющий трясется, англичанин чертыхается, а все вокруг помирают со смеху!

Джим О’Горман засмеялся, тяжелая рука кузнеца хлопнула по плечу рассказчика.

– По правде, не помню, да и ты, Тед О’Хара, не помнишь. Мы оба тогда еще на свет не родились, а знаешь ты эту историю от отца, как и я от своего.

– Но разве не смешную штуку он тогда выкинул? Великий человек был Дэниел О’Хара, ничего не скажешь!

«Это правда», – подумала Скарлетт. Она подходила то к одним, то к другим, слушала все новые истории из жизни Дэниела. Кто-то заметил ее.

– Расскажите нам, Кэти-Скарлетт, пожалуйста, как дядюшка ваш отказался от фермы в сотню коров, которую вы ему подарить хотели!

Думала Скарлетт всего одну минуту.

– Вот как это было, – начала она.

Любопытные придвинулись поближе, горя нетерпением послушать. «Что же мне рассказать им?»

– Дядя Дэниел, говорю, я хочу сделать вам подарок. – «Надо что-нибудь придумать поэффектнее». – У меня есть для вас ферма… Сто акров земли… и быстрый ручей, и свое болото с торфяниками… сотня волов и пятьдесят дойных коров, три сотни гусей, и двадцать пять свиней, и… шесть конных упряжек.

Слушатели вздохнули, пораженные таким размахом. И Скарлетт вдохновенно понеслась вперед:

– Дядя Дэниел, говорю я ему, все это будет ваше и мешок золотых в придачу. А он как рявкнет на меня громовым голосом, так что я прямо задрожала: «И не притронусь я к этому, Кэти-Скарлетт О’Хара!»

Взяв ее за руку, Колум вывел ее за дверь к сараю:

– Вы не устаете удивлять меня, Скарлетт милая! Вы же представили Дэниела каким-то великаном. Не знаю только, величайшая ли то глупость или величайшее благородство – не воспользоваться глупостью женщины!

Скарлетт смеялась вместе с ним:

– Я только-только вошла во вкус, Колум, зачем вы увели меня и не дали докончить рассказ?

Вдруг она вспомнила и зажала себе рот рукой: как может она смеяться на поминках дядюшки Дэниела!

Колум взял ее за кисть и отвел руку от лица.

– Все в порядке, – сказал он. – На поминках вспоминают всю жизнь покойного и говорят о том, как важно и ценно было все в этой жизни для присутствующих. Здесь есть место и смеху, и скорби.

Похоронили Дэниела О’Хара в четверг. Похороны были почти такими же многолюдными, как и старой Кэти-Скарлетт. Скарлетт шла во главе процессии к могиле, вырытой его сыновьями на древнем кладбище Баллихары, которое она и Колум отыскали и расчистили.

В кожаный мешочек Скарлетт собрала земли с могилы Дэниела. Она рассыплет эту землю на могиле отца, и тогда получится, словно он покоится рядом с братом.

Когда похороны завершились, все отправились в Большой дом перекусить. Кухарка была рада случаю показать свое мастерство. В закрытых еще большой гостиной и библиотеке были расставлены длинные столы, на них стояли блюда с ветчиной, жареные гуси, куры, говядина, горы хлеба и пироги, бочонки с пивом и виски, а чай так и лился рекой. Несмотря на раскисшие дороги, на похороны приехали сотни О’Хара.

Скарлетт принесла и Кэт, чтобы она познакомилась с родней. Всеобщее восхищение, ею вызванное, превзошло все ожидания Скарлетт.

Потом Колум достал скрипку и барабан, трое О’Хара поднесли к губам дудки, и музыка не умолкала много-много часов. Кэт махала ручонками в такт, пока не утомилась и не уснула на коленях у Скарлетт. «Я рада, что корабль ушел без меня, – думала Скарлетт, – здесь чудесно. Если б только поводом к этому не была смерть Дэниела!»

К Скарлетт подошли двое ее кузенов и склонились с высоты своего огромного роста, чтобы негромко сказать ей:

– Вы нужны нам, госпожа О’Хара!

С этими словами обратился к ней Томас, сын Дэниела.

– Вы зайдете к нам утром после завтрака? – спросил сын Патрика Джо.

– А в чем дело?

– Мы скажем вам это завтра, когда будет тихо и вы сможете подумать.

Вопрос был: кто унаследует ферму Дэниела? С тех самых пор, как умер старый Патрик, два кузена О’Хара претендовали на это право. Как и его брат Джералд, Дэниел не оставил завещания.

«Опять повторяется история с Тарой», – промелькнуло у Скарлетт, и решение пришло просто и легко. В течение тридцати лет землю на ферме обрабатывал Шеймас, сын Дэниела, в то время как сын Патрика Шон, живя со старой Кэти-Скарлетт, ничего не делал. «Вот так и папа должен был бы отдать Тару мне».

Скарлетт была О’Хара-предводительницей, поэтому споров не возникло. Скарлетт чувствовала воодушевление и уверенность в том, что с Шеймасом поступила по справедливости, большей, чем та, что была проявлена к ней.

На следующий день какая-то не первой молодости женщина оставила возле дверей Большого дома корзинку яиц. Миссис Фиц узнала женщину – Шеймас «ухаживал» за ней. Она дожидалась двадцать лет, пока он сделает ей предложение. И всего через час после того, как Скарлетт решила отдать ему ферму, он это предложение сделал.

– Это очень мило, конечно, – сказала Скарлетт, – но я искренне надеюсь, что свадьбу они не затеют слишком скоро. А не то, если так пойдет дело, до Америки мне никогда не добраться.

Теперь она заказала каюту на корабле, отправлявшемся двадцать шестого апреля, ровно год спустя после того, как должны были окончиться ее «ирландские каникулы».

Корабль не был роскошным «Брайаном Бору». По существу, он не был даже предназначен для пассажирских перевозок. Но Скарлетт была не чужда суеверий – если и в этот раз она перенесет свой отъезд на май, она вообще никогда не уедет. Кроме того, Колум знал этот корабль и его капитана. Правда, судно было грузовым, но везло оно лишь тюки ирландского льна, и грязи там не было. Жена капитана всегда сопровождала его в рейсе, так что у Скарлетт будет приятельница и компаньонка. А лучше всего то, что судно это не имеет ни гребных колес, ни парового двигателя, а весь путь пройдет под парусами.

Глава 67

Уже вторую неделю стояли чудесные дни. Дороги подсохли, живые цветы изгороди цвели и благоухали. Лихорадка у Кэт, когда ночью девочка металась в жару, как оказалось, была вызвана тем, что прорезался еще один зубик.

Накануне отъезда Скарлетт вприпрыжку побежала в поселок забрать у портнихи последнее из платьиц Кэт, которое та дошивала. Она была уверена, что теперь уж все наладится.

Пока Маргарет Скенлон заворачивала платьице, Скарлетт глядела в окно на безлюдную в это обеденное время широкую улицу, где неожиданно вдруг появился Колум: он направлялся в здание протестантской церкви на противоположной стороне улицы.

«Вот хорошо! – сказала себе Скарлетт. – Значит, он все-таки решился. А я думала, он так никогда и не прислушается к голосу рассудка. Глупо ведь тесниться каждое воскресенье в захламленной часовенке, в то время как просторная церковь пустует! Если и выстроили эту церковь протестанты, это еще не повод католикам пренебрегать ею. Не знаю, почему Колум упрямился так долго, но сердиться я на него не буду. Лишь скажу ему, как рада, что он наконец передумал».

– Я сейчас вернусь, – сказала она миссис Скенлон и по заросшей тропинке бросилась к церковному приделу, постучала в дверь и, толкнув ее, вошла.

Раздался оглушительный грохот и снова такой же. Что-то ударило ее по руке – резко и больно. К ногам Скарлетт посыпался град камней, и звук их падения гулко отдавался от церковных сводов.

Луч света в открытой двери осветил метнувшуюся к ней фигуру мужчины. Щетинистое лицо исказилось в жутком оскале, темные запавшие глаза горели яростью дикого зверя.

Он пригнулся и, выхватив из-под грязного своего рубища пистолет, обеими руками, не дрогнув, наставил его на Скарлетт.

«Он стрелял в меня! – совершенно отчетливо поняла Скарлетт. – Колума он уже убил, а теперь хочет убить меня! Кэт! Я никогда больше не увижу Кэт!» Горячая, как раскаленное железо, волна гнева, охватив ее, заставила сбросить оцепенение. Подняв кулаки, она ринулась в атаку.

Звук второго выстрела взорвал тишину, каменный сводчатый потолок откликнулся оглушительным эхом, которое все длилось и длилось. Скарлетт бросилась на пол и закричала.

– А ну спокойно, Скарлетт милая! – произнес Колум.

Голос этот был ей знаком, и все-таки это был не его голос. В нем чувствовались лед и сталь.

Скарлетт подняла взгляд. Она увидела, что правой рукой Колум обхватил шею незнакомца, а левой – кисть его руки и что пистолет теперь направлен вверх, в потолок. Она медленно поднялась с пола.

– Что здесь происходит? – со сдержанным возмущением спросила она.

– Закройте дверь, пожалуйста, – сказал Колум. – Достаточно того света, что падает из окон.

– Что… здесь… происходит?

Колум не ответил ей.

– Брось-ка пистолет, парень! – сказал он мужчине.

С металлическим грохотом пистолет упал на каменный пол. Медленным движением Колум заставил мужчину опустить руку. И только тогда, сразу не сняв руку с его шеи, которую он сжимал железным кольцом, Колум начал молотить его кулаками. Тот, бесчувственный, упал к его ногам.

– Хватит с него, – сказал Колум. Торопливо пройдя к двери, он закрыл ее и задвинул засов. – Теперь, Скарлетт милая, мы должны с вами поговорить.

Стоя сзади, он обнял ее за плечи, но она вырвалась, вывернулась из его рук, чтобы взглянуть ему в лицо:

– Не «мы должны», Колум, а «вы должны»! Должны объяснить, что здесь происходит.

Теперь голос его был прежним – теплым и мелодичным:

– Конечно, это несчастное стечение обстоятельств, Скарлетт милая, но…

– Не называйте меня «Скарлетт милая»! Не собираюсь я с вами любезничать! Этот человек хотел меня убить. Кто он? И почему вы крались здесь в темноте, желая встретиться с ним? Что здесь происходит?

В полумраке лицо Колума белело расплывчатым мутным пятном. Но воротничок священника сверкал ослепительной белизной.

– Пройдем к свету, – негромко сказал он и направился к тому месту, где из заколоченного окна падали косые полосы солнечного света.

Скарлетт не верила своим глазам: Колум улыбался ей!

– Ах, как жаль, что все так вышло! Была бы у нас гостиница, Скарлетт милая, ничего похожего не было бы! Я не хотел посвящать вас во все это, не хотел, чтобы вы беспокоились!

Как может он улыбаться! Как он смеет! Она вздрогнула, но от ужаса не могла вымолвить и слова.

Колум начал ей рассказывать о Братстве фениев.

Когда он окончил свой рассказ, она наконец обрела голос:

– Иуда! Грязный лжец! Предатель! А я-то вам верила! Считала своим другом!

– Значит, прав я был, что вы станете беспокоиться!

Глубокая тоска помешала ей рассердиться на эту грустную шутку. Все вокруг предали ее. Используя ее, они с самого первого момента их знакомства ее обманывали. Все без исключения – Джейми, Морин, родня в Саванне и Ирландии, все фермеры в Баллихаре, все жители поселка. Даже миссис Фицпатрик. Счастье обмануло ее. Все оказалось обманом.

– Вы слушаете меня, Скарлетт?

Как она теперь ненавидела голос Колума – приятный, мелодичный! «Не хочу слушать!» Скарлетт пробовала заткнуть уши, но слова проникали между пальцами.

– Вспомните ваш Юг и как попирали его захватчики и представьте себе Ирландию, прекрасную Ирландию, обескровленную жестоким врагом. Они украли у нас наш язык. Ведь учить ребенка ирландскому языку в этой стране считается преступлением. Понимаете, Скарлетт, это как если бы янки говорили на другом языке, слова которого вы учили бы под дулом пистолета, и самым первым вашим словом было бы слово «стоп», потому что незнание этого слова стоило бы вам жизни. И вашу девочку стали бы обучать янки, и она, подрастая, начала бы изъясняться на языке, вам чужом, и не понимала бы ласковых слов, которые вы ей говорили бы, а вы не знали, что просит она у вас на языке янки, и не могли бы ей помочь и выполнить то, о чем она просит. Англичане ограбили нас, лишив нашего языка, и вместе с языком они отняли и наших детей. Они отняли у нас землю, а ведь земля – это наша мать. И не дали ничего взамен, лишив нас матери, лишив нас наших детей. Всем сердцем мы ощутили поражение. Вспомните, как это было, Скарлетт, когда захватчики отняли Тару. Ведь вы сражались за нее, и вы мне рассказывали, как вы сражались. Вы напрягали всю свою волю, весь ум, все душевные силы, все, что было вам отпущено для этой борьбы. Если в борьбе надо было солгать, вы лгали, обманывать – вы могли обмануть, убивать – вы шли на убийство. Вот так и мы сражаемся за Ирландию. И все-таки мы счастливее вас. Потому что даже и в сражении не забываем о радостях жизни. Не забываем о музыке, танцах, не забываем о любви, Скарлетт. Вы знаете, что такое любовь, Скарлетт. Я наблюдал, как растет, как расцветает в вас чувство, которое вы испытываете к вашему ребенку. И вы знаете, что любовь эта самодостаточна, в ней нет алчности, любовь – это полная до краев чаша, и сколько ни пей из нее, чаша наполняется вновь и вновь. Вот так и наша любовь к Ирландии и ее народу. Мы любим вас, Скарлетт, все мы, до единого человека. И любовь наша к Ирландии, самая первейшая наша любовь, не уменьшает любви к вам. Разве вы не можете любить ваших друзей, любя ребенка? Одно не исключает другого! Вы считаете меня своим другом, так вы сами говорили мне, своим братом. Это так и есть, Скарлетт, и пребудет так до скончания времен. Я радуюсь вашему счастью, а ваше горе – это и мое горе. И в то же время Ирландия – это душа моей души, и нет такого предательства, которое я не совершил бы ради освобождения. Но любовь моя к ней не умаляет любви к вам, а лишь делает ее еще сильнее.

Скарлетт больше не затыкала ушей – руки ее опустились сами собой и свисали безвольно и неподвижно. Колум увлек, заколдовал ее, как это всегда бывало, когда он говорил страстно и самозабвенно, хоть поняла она не больше половины сказанного. Ей казалось, что ее заворачивают, виток за витком, в тонкую кисею и ткань эта согревает, хоть и сковывает движения.

Человек, валявшийся без сознания на полу, застонал. Скарлетт испуганно вскинула глаза на Колума:

– Он фений?

– Да. Он в бегах. Человек, которого он считал своим другом, выдал его англичанам.

– Вы дали ему оружие.

Слова прозвучали не вопросом, а утверждением.

– Да, Скарлетт. Видите, больше от вас я не скрываю ничего. Я превратил эту церковь в склад оружия. Я отвечаю за вооружение фениев. Придет день, и как только он придет, тысячи ирландцев встанут под ружье, готовые восстать, а оружие им будет выдано в английской церкви.

– Когда это будет? – спросила Скарлетт, страшась ответа.

– Точная дата пока неизвестна. Нам понадобится еще кораблей пять с вооружением, а то и все шесть.

– Вот чем вы занимаетесь в Америке!

– Да. Я собираю деньги, в чем мне помогает еще множество народу, затем другие изыскивают способы раздобыть на эти деньги оружие, и я переправляю его в Ирландию.

– На «Брайане Бору»?

– И на других кораблях.

– Вы собираетесь стрелять в англичан?

– Да. Но мы будем милосерднее, чем они. Они убивают не только мужчин, но и жен и детей, мы же станем убивать лишь солдат. Солдату и платят за то, что он идет на смерть.

– Но вы же священник, – сказала она, – вы не должны убивать.

На минуту Колум застыл. Над его склоненной головой в луче света плясали пылинки. Он поднял голову, и Скарлетт увидела, что глаза его потемнели от горя.

– Когда я был восьмилетним мальчиком, – сказал он, – я видел возы с пшеницей и гурты скота, которые через Адамстаун гнали в Дублин, и видел там ломившиеся от яств столы англичан. А еще я видел, как умирала от голода моя сестра, потому что ей было только два года и она еще не умела обходиться без пищи. А брату было три, и сил у него тоже было мало. Маленькие тогда умирали первыми. Они плакали, потому что были голодны и еще не понимали, когда взрослые объясняли им, что еды нет. А я понимал, потому что мне было уже восемь и я был умнее. Я не плакал, потому что понимал: в плаче истощаются силы, которые нужны, чтобы выжить, оставаясь без пищи. Потом умер еще один мой брат, ему было семь лет, потом другой ребенок – шестилетний, и еще один – пяти лет. К стыду своему, я забыл, кто из них девочка, а кто мальчик. После них скончалась и мама; я всегда считал, что умерла она больше от тоски и скорби, чем от спазмов в голодном желудке. От голода умирают несколько месяцев, Скарлетт. Это медленная мучительная смерть. И все это время мимо нас по дороге катили возы со съестным.

Голос Колума безжизненно замер, но вскоре опять обрел звучность:

– Я был неглупым парнем. В десять, когда голод минул и еды было вдосталь, я стал хорошо учиться и много читать. Наш священник полагал, что я подаю надежды: он сказал отцу, что, проявляя усердие, я, может быть, со временем смогу поступить в семинарию. Отец дал мне все, что было в его силах. Старшие братья брали на себя мою долю хозяйственных забот и работали за двоих, чтобы я мог усердно читать свои книги. Никто не сердился на это, потому что для семьи большая честь, если один из сыновей становится священником. И я бездумно позволял им мне благодетельствовать, потому что вера моя в промысел Божий, мудрость и справедливость Господа и Святой Церкви была чистой и всеобъемлющей и служить ей я полагал своим призванием. – Голос Колума крепнул. – «Теперь-то уж я найду ответ», – говорил я себе и верил в это. В семинарии было множество священных книг и священных людей, превзошедших церковные премудрости. Я с жаром молился и овладевал знаниями. Но не тех знаний я жаждал. «Почему? – спрашивал я своих наставников. – Почему младенцы должны умирать от голода?» Но единственным ответом, который я получал, было: «Веруй во всемогущего Господа. Веруй в человеколюбие Его».

Рука Колума взметнулась к искаженному мукой лицу, голос поднялся до крика:

– Отец всемилостивый, Ты проницаешь все в мире, и могущество Твое безгранично! Но я не вижу лица Твоего. Почему Ты отвернулся от ирландцев в Ирландии? – Плечи Колума опустились. – На этот вопрос ответа так и нет, Скарлетт, – проговорил Колум дрожащим голосом, – и никогда на него никто не мог ответить. Но мне явилось видение, Скарлетт, и я понял его смысл. В видении моем голодные детишки собирались вместе, и слабость их становилась не так заметна благодаря их числу. И когда их набрались тысячи и тысячи, они поднялись и, протянув бесплотные ручонки, перевернули возы с провизией и остались в живых. И смысл моей жизни сейчас в том, чтобы перевернуть эти возы, выгнать англичан из пиршественных залов, отдать Ирландии ту любовь и благодать, в которой Господь отказал ей.

От такого богохульства у Скарлетт даже дух захватило.

– Вы будете гореть в аду!

– Я и так в аду! Когда я вижу ирландку, просящую подаяния для своих детей, и солдат, которые издеваются над нею, – это ад! Когда я вижу, как сталкивают в грязь старика, потому что по тротуару надо пройти солдату, – это ад! Когда я становлюсь свидетелем выселения, порок или вижу телеги с провизией, которые тянутся мимо дома, где семья кое-как перебивается четвертью картофеля, я говорю, что Ирландию превратили в ад, и готов предать себя на вечные муки, дабы избавить ее народ от одного часа этих адских мучений, которые терпит он на земле!

Скарлетт была потрясена этой пламенной страстью. Она силилась понять. Что, если не было бы ее рядом, когда к дому Дэниела подступили англичане с разрушительной треногой? Что, если бы кончились деньги и Кэт плакала бы от голода? Что, если бы англичане, подобно янки, стали красть ее скот и жечь зеленеющие всходами поля?

Она знала, каково это – чувствовать себя беспомощной перед солдатами. Знала, каково это – голодать. Никакое золото не могло стереть в ее памяти некоторых воспоминаний.

– Чем могу я помочь вам? – спросила она Колума.

Ведь он сражался за Ирландию, а Ирландия – это родина ее предков, родина ее ребенка.

Глава 68

Жена капитана оказалась плотной и краснолицей; при первом же взгляде на Кэт она протянула к ней руки: «Пойдет она ко мне на руки?» В ответ девочка тут же потянулась к ней. Скарлетт подозревала, что привлекло в этой женщине ее главным образом пенсне на цепочке, но жене капитана она об этом не сказала. Скарлетт любила выслушивать комплименты Кэт, а новая ее знакомая рассыпалась в таких комплиментах.

– Что за красотка эта маленькая – нет, лапочка, их не едят, их на нос надевают, – какая удивительная оливковая кожа! Ее отец испанец?

Реакция Скарлетт была мгновенной.

– Бабушка, – ответила она.

– Как мила! – Женщина отняла у Кэт пенсне и вместо него сунула ей в руку корабельный сухарь. – Я четырежды бабушка и считаю, что лучше малышей нет ничего на свете. Я и плавать-то стала вместе с мужем, потому что дети подросли и я не могла оставаться одна в опустевшем доме. А внуки – это даже радость еще большая! После Саванны мы идем за грузом в Филадельфию, и я два дня проведу с дочерью и двумя ее малышами!

«Она заговорит меня до смерти еще до того, как мы выйдем в открытое море, – промелькнуло у Скарлетт, – двух недель этого мне не вынести!»

Но очень скоро она поняла, что страхи ее были напрасны. Жена капитана все время говорила одно и то же, и Скарлетт надо было лишь кивать и в паузах восклицать: «Подумайте только!» – не вслушиваясь в ее монологи. А Кэт эта женщина занимала превосходно. Когда ребенок был с ней, Скарлетт могла гулять по палубе и ни о чем не беспокоиться.

Солнечный ветер бил ей в лицо, и ей хорошо думалось. В основном она строила планы. Ей предстоит много дел. Найти покупателя для ее лавки. Потом еще дом на Персиковой улице. Ретт платит за его содержание, но смешно было бы ему пустовать – ведь жить там она все равно никогда не будет.

Значит, надо продавать и лавку, и дом. И салун тоже. Вот это немного жаль – дело прибыльное, хлопот не доставляет. Но она твердо решила вырваться из Атланты, порвать с ней все узы, салун придется продать.

Ну а дома, что она строит? Она не знает, как там идут дела. Надо все выяснить и узнать, по-прежнему ли использует подрядчик лес Эшли…

Надо узнать, как поживает Эшли. И в порядке ли Бо. Она обещала это Мелани.

Потом, покончив с Атлантой, она поедет в Тару. Должно быть, в последний раз. Потому что, как только Уэйд и Элла узнают, что будут теперь с ней, они будут торопиться уехать. Мешкать с переездом было бы дурно по отношению к ним. Проститься с Тарой будет самое трудное. И лучше сделать это побыстрее, тогда будет не так больно. О, как же хочется ей увидеть Тару!

Долгие томительные мили вверх по реке Саванна, казалось, тянутся бесконечно. Их корабль тащил теперь паровой буксир. Скарлетт металась по палубе, перебегая то на один борт, то на другой с ребенком на руках, стараясь радоваться вместе с Кэт тому, как вспархивают и машут крыльями птицы на болотах. Они так близко, почему нельзя пойти туда? Она хотела увидеть Америку, услышать американскую речь.

Наконец-то. Вот он, город Порт. «О, слушай, Кэт, слушай, как поют. Это негры поют народные песни, это Юг – чувствуешь, как жжет солнце? Оно жжет так всегда. О милая моя, дорогая Кэт, вот мама и приехала домой!»

Кухня Морин была прежней, ничто в ней не изменилось. И в семействе все было по-прежнему. Ласка и тепло. Выводок детей. Патриция родила мальчика, и ему был уже почти год, а Кейти была беременна. Кэт сразу была втянута в кипучую жизнь трех родственных домов. Она разглядывала с любопытством других детей, тянула их за волосы, которые те безропотно ей предоставляли, становилась одной из многих.

Скарлетт чувствовала ревность. «Нет, не будет она скучать по мне, и так не хочется ее оставлять, а придется. Слишком многие в Атланте знают Ретта, они могут рассказать ему о Кэт. Я скорее убью его, чем дам отнять у меня Кэт. И брать ее с собой не могу. Выбора нет. Скорее уехать – значит скорее вернуться. А в подарок я привезу ей брата и сестру».

Она отослала телеграммы – дядюшке Генри Гамильтону, в его контору, и Пэнси, в дом на Персиковой улице, и двенадцатого мая села на поезд в Атланту. Она была возбуждена и беспокоилась. Прошло столько времени – могли быть всякие перемены. Не надо так волноваться – скоро она все узнает. А пока она будет просто радоваться горячему солнцу Джорджии и тому, как хорошо она одета. На корабле ей пришлось быть в трауре, а сейчас на ней веселое изумрудно-зеленое платье из ирландского льна.

Но Скарлетт забыла, как грязно в американских вагонах. Плевательницы в обоих концах вагона сразу же окружил ободок из вонючих табачных плевков. Они не проехали и двадцати миль, а проход забит и заставлен какими-то мерзкими вещами. Пьяница проковылял мимо нее и, покачнувшись, чуть не свалился ей на колени, и она вдруг поняла, что ехать будет в тесноте. «Ведь кто угодно может отодвинуть мой небольшой саквояж и плюхнуться рядом! У нас в Ирландии все предусмотрено куда лучше. Первый класс – так уж первый класс. И никто не смеет влезть к тебе в купе». И она, как щитом, загородилась саваннской газетой. Ее прелестный новый наряд уже весь помялся и запылился.

Сумятица на станции, водоворот транспорта и пешеходов на Пяти Углах заставили сердце Скарлетт заколотиться от волнения, и она забыла грязь и сажу поезда. Какая бурная, кипучая здесь жизнь, как быстро все меняется и сколько всего происходит! Новые здания, которых она еще не видела, новые имена на вывесках старых лавок, шум, грохот и спешка. Из окна экипажа она жадно разглядывала дома на Персиковой улице, она интересовалась, как живут их владельцы, и видела, что дела их идут неплохо. Мерриуэзеры перекрыли крышу, а Миды заново покрасили дом. Дома выглядят не такими запущенными, как год назад, когда она уезжала.

А вот и ее дом! «О, я и забыла, что участок такой небольшой, палисадника почти нет. Неужели и раньше дом стоял почти возле самого тротуара? О господи, что за глупость думать об этом! Какая разница, если я все равно решила его продавать!»

– Продавать сейчас – время неподходящее, – сказал дядюшка Генри Гамильтон.

Спад продолжается, и в делах застой. Дешевле всего идет недвижимость, а из недвижимости – такие вот большие городские усадьбы, как у нее. Люди сейчас потянулись к окраинам, а не в центр.

Вот маленькие домики, как те, что она строила, распродаются с легкостью. В этом ей повезло. А зачем ей вообще продавать дом? Платить ей ничего не придется. Ретт оплатил все счета.

«Он смотрит на меня так, словно от меня дурно пахнет! – подумала Скарлетт. – Он считает меня виновницей развода. – Ей вдруг захотелось возразить, поспорить, рассказать ему все со своей точки зрения, рассказать, как все было на самом деле. – Дядя Генри единственный, кто остался на моей стороне. Не считая его, вся Атланта смотрит на меня сверху вниз».

«Но не важно! – Мысль эта вспыхнула в ней, как фейерверк. – Генри Гамильтон неверно судит обо мне, как неверно судит обо мне и вся Атланта. Я не такая, как все они. И я не желаю быть такой. Я другая. Такая, как я есть. Я – Владетельная госпожа О’Хара».

– Если вы не хотите хлопотать о продаже моей собственности, Генри, я не буду на вас в обиде, – сказала она. – Только скажите мне прямо.

В ее словах и в том, как она их произнесла, были простота и достоинство.

– Я старый человек, Скарлетт. Наверное, тебе лучше будет выбрать другого поверенного, помоложе.

Скарлетт встала, протянула ему руку и ласково улыбнулась дядюшке.

И только когда она ушла, старый адвокат понял, что произошло. «Скарлетт выросла. В первый раз она не назвала меня дядюшкой Генри».

– Миссис Батлер дома?

Скарлетт сразу же узнала голос Эшли. Из гостиной она поспешила в переднюю и сделала знак горничной у дверей немедленно удалиться.

– Эшли, дорогой! Я так рада вас видеть!

И она протянула ему обе руки.

Он крепко сжал ее руки, глядя на нее с высоты своего роста.

– Скарлетт, вы выглядите чудесно, лучше, чем когда-либо! Чужеземный климат пошел вам на пользу! Расскажите, где вы пропадали, что делали? От дядюшки Генри я знаю, что вы были в Саванне, а потом он потерял с вами связь. Мы все так недоумевали!

«Я уверена была, что вы все недоумеваете, в особенности эта твоя сестричка с языком, как змеиное жало!» – мысленно воскликнула Скарлетт.

– Входите и усаживайтесь, – сказала она. – Мне не терпится услышать все новости!

Горничная посторонилась.

– Принеси кофе и какого-нибудь печенья, – тихонько приказала Скарлетт, проходя мимо нее.

Войдя в гостиную, она села на уголок небольшого дивана и хлопнула рядом с собой, показывая Эшли, где сесть:

– Садитесь поближе, Эшли, пожалуйста! Хочу как следует разглядеть вас.

Слава богу, исчез у него этот взгляд побитой собаки. Генри Гамильтон, видно, правду говорил, уверяя, что Эшли преуспевает. Освобождая стол для подноса с кофе, она украдкой, сквозь опущенные ресницы, поглядывала на Эшли. Эшли Уилкс был все еще красив. Тонкие аристократические черты его с годами приобрели особую значительность. Но выглядит он старше своих лет. «Ведь ему не больше сорока, – думала Скарлетт, – а в волосах его теперь серебра больше, чем золота». Цвет лица у него здоровый, а не землистый, значит лесному складу он начал уделять больше времени, чем кабинетным занятиям. Она глядела на него и улыбалась. Как приятно видеть Эшли! Особенно такого, бодрого. Обещание, которое Скарлетт дала некогда Мелани, теперь не казалось ей столь обременительным.

– Как тетушка Питти? А Индия? А Бо? Ведь он, должно быть, совсем уже взрослый!

– Питти и Индия – по-прежнему, – отвечал Эшли, подавив улыбку. – Питти все боится собственной тени, а Индия выше головы занята исправлением нравов Атланты. Обе они нещадно балуют меня, как бы соревнуясь, кто из этих двух старых дев может быть большей наседкой. Бо они пытались баловать так же, но с ним это сложнее. – В серых глазах Эшли зажглись искорки гордости. – Он уже маленький мужчина. Бо скоро двенадцать, но выглядит он на все пятнадцать. Он президент какого-то ребячьего клуба, который затеяли соседские мальчишки. Они собираются на заднем дворе у тетушки Питти в шалаше, который выстроили из лучшего на лесопильне леса. Строительством заправлял Бо – уже сейчас он в древесине разбирается лучше отца, – сказал Эшли, причем в тоне его прозвучали и неподдельное восхищение, и легкая грусть. – Но в задатках ученого, – прибавил он с гордостью, – мальчику тоже не откажешь. Уже сейчас он получил высшую награду за сочинение на латинском языке, а книги он читает гораздо более сложные, чем полагается мальчику его возраста. Но вам, должно быть, все это скучно, Скарлетт. Гордые своими отпрысками отцы обычно нагоняют тоску.

– Ни капли не скучно, Эшли! – солгала Скарлетт.

Книги, книги – вот в чем беда этих Уилксов! Всю жизнь свою они строят по книгам, все черпают из книг, а не из действительности. Но возможно, мальчику этот недостаток и не будет свойствен. Если уже сейчас он разбирается в древесине, надежда есть! Теперь, когда Эшли стал не таким недосягаемым, она может выполнить еще одну просьбу Мелли. Скарлетт положила руку на рукав Эшли.

– Я умоляю вас об одном одолжении, – сказала она.

В глазах у нее была мольба.

– Все, что вы пожелаете, Скарлетт, и вы знаете это!

Эшли прикрыл ее руку своей.

– Я хочу, чтобы вы пообещали мне согласиться на то, что я оплачу занятия Бо в университете и путешествие, в которое он отправится вместе с Уэйдом. Мне это крайне важно – ведь я отношусь к Бо почти как к сыну и всегда буду помнить, что присутствовала при его рождении. В последнее время я разбогатела, так что мне это не составит труда. Вы не можете поступить со мной жестоко и отказать!

– Скарлетт…

Улыбка исчезла с лица Эшли. Он сразу стал серьезен.

«Вот незадача! Не так-то просто будет его уговорить. Слава богу, что эта нескладеха-горничная все еще копается с кофе. При ней он не может говорить, и я испробую еще одну атаку, прежде чем он сумеет сказать мне „нет“».

– Сколько ложек сахара, Эшли? Я вам налью.

Взяв из рук Скарлетт кофейную чашку, Эшли поставил ее на стол.

– Кофе может минутку подождать, Скарлетт. – Он взял ее за руку. – Взгляните мне в глаза, дорогая!

Глаза у него светились ласковым светом. Но мысли Скарлетт рассеянно витали. Сейчас он выглядит совсем как прежде – Эшли Уилксом из Двенадцати Дубов!

– Я знаю, почему вы разбогатели, Скарлетт. Дядюшка Генри проговорился. И понимаю ваши чувства. Но не надо так страдать. Ретт всегда был недостоин вас, и теперь вы наконец от него избавились, не важно, каким образом. Вы можете все забыть, словно этого и не было в вашей жизни…

Гром и молния, Эшли, кажется, делает ей предложение!

– Вы избавились от Ретта. Скажите, что выйдете за меня замуж, Скарлетт, и я жизнь положу, чтобы сделать вас счастливой, как вы этого заслуживаете!

«Было время, когда я душу дьяволу бы отдала за эти слова, – думала Скарлетт, – и какая несправедливость, что вот сейчас я слушаю их и совершенно ничего не чувствую. Что заставило его произнести эти слова?» И прежде чем успела она это подумать, она уже знала и ответ. Это из-за сплетни, такой давней, что уже и позабылась. Эшли вознамерился искупить то, что общество Атланты считало ее падением. В этом весь он! Вести себя как джентльмен, даже если губишь этим собственную жизнь.

«Но между прочим, губишь и мою жизнь. Об этом-то, я уверена, ты и не подумал!» Скарлетт уже собралась обрушить на Эшли весь свой гнев, но вовремя прикусила язык. Бедный Эшли! Не его вина, что он такой, какой он есть. Это и Ретт говорил, говорил, что Эшли – человек довоенного времени, а в современном мире ему нет места. И не надо на него сердиться и проявлять суровость. Не хочет она терять никого из славного прошлого, кто был частью ее счастливой юности. Все, что осталось у нее, – это воспоминания и люди, которые делят с ней эти воспоминания.

– Милый, дорогой мой Эшли, – сказала Скарлетт, – не хочу я выходить за вас замуж. Вот ведь оно как! Я не собираюсь кокетничать с вами, хитрить и лгать, тем самым подогревая вашу страсть. Для этого я слишком стара и слишком хорошо к вам отношусь. Вы всегда очень много значили для меня и всегда будете значить. Пообещайте, что так все и останется.

– Конечно, дорогая моя. Такое отношение мне льстит. Впредь я не стану огорчать вас разговорами о женитьбе.

Он улыбнулся и сразу так помолодел, стал похож на прежнего Эшли из Двенадцати Дубов, что сердце у Скарлетт сжалось. Милый, милый Эшли! Не должен он догадаться, как ясно она расслышала облегчение в его голосе. Все в порядке. Нет, больше чем в порядке: теперь они могут быть друзьями. А с прошлым почти покончено.

– Каковы ваши планы, Скарлетт? Надеюсь, вы приехали домой навсегда?

К этому вопросу она была готова, и подготовилась к нему она заранее, еще до отплытия из Голуэя. Она должна быть уверена в том, что никто в Атланте ее не отыщет, – иначе она сделалась бы совершенно беззащитной перед Реттом и могла потерять Кэт.

– Я все продаю, Эшли, и на время не хочу быть ничем связана. Погостила в Саванне, навестила папиных родных в Ирландии, потом попутешествовала. – Ей надо быть крайне осторожной в словах. Эшли бывал за границей, он может в одну секунду уличить ее в обмане, если она скажет, что побывала там, где никогда не была. – Но почему-то получилось так, что Лондона я не повидала. Думаю, что теперь смогла бы это исправить и пожить там некоторое время. Вы поможете мне, Эшли? Считаете идею мою здравой?

Скарлетт еще от Мелани знала, что Эшли считает Лондон самым прекрасным городом в мире. И он стал говорить – говорить увлеченно, позабыв все свои вопросы и недоумения.

– Мне так приятно было повидаться с вами, Эшли! Вы еще зайдете, правда? Я задержусь здесь, чтобы уладить дела.

– Буду приходить так часто, как только смогу. – Эшли взял у горничной перчатки, шляпу. – До свидания, Скарлетт!

– До свидания. Ах, Эшли, вы доставите мне удовольствие и выполните мою просьбу, правда? Я буду глубоко несчастна, если вы откажете мне в этом.

– Но не думаю, что…

– Клянусь вам, Эшли Уилкс, что, если вы не разрешите мне выделить часть денег для Бо, я буду рыдать так, что река выйдет из берегов. А вы знаете не хуже меня, что намеренно заставлять даму плакать недостойно джентльмена!

Эшли понурил голову:

– Я думал о том, как вы изменились, Скарлетт, но я ошибся. Вы все еще вертите мужчинами, как вам заблагорассудится, и делаете это так ловко, что все они в восторге. Я был бы плохим отцом, если б лишил Бо вашего подарка.

– О Эшли, я люблю вас и буду всегда любить! Спасибо вам!

«Беги, беги в кухню и разболтай все, что слышала! – мысленно обратилась Скарлетт к горничной, когда та закрыла за Эшли дверь. – Надо же дать новую пищу местным сплетницам! А люблю я Эшли и буду всегда любить такой любовью, какой они все равно не поймут».

Завершить все дела в Атланте заняло у Скарлетт больше времени, чем она предполагала. В Тару она не смогла отправиться раньше десятого июня.

«Провести почти месяц вдали от Кэт! Это невыносимо. Наверное, она забыла меня! Должно быть, я пропустила ее новый зубик или даже два. Что, если она капризничала, плакала и никто не догадался посадить ее в ванну, чтобы она поплескалась там и успокоилась! К тому же стоит такая жара. Ей жарко, душно. Маленькая ирландка к жаре не привыкла».

В последнюю неделю своего пребывания в Атланте Скарлетт так нервничала, что почти не спала. Почему никак не соберется дождь? Красная пыль, покрывавшая все вокруг, опять опускалась на мебель через полчаса после того, как ее вытирали.

Но, сев наконец в джонсборский поезд, она тут же расслабилась и успокоилась. Хоть и с опозданием, но она выполнила все, что намеревалась, выполнила лучше, чем это считали возможным сделать Генри Гамильтон и ее новый поверенный.

Конечно, легче всего было продать салун. Спад увеличил как его оборот, так и стоимость. Но больше всего жалела она лавку, и не саму лавку, а земельный участок, на котором стояла лавка. Новые владельцы лавку снесут, а на ее месте воздвигнут восьмиэтажное здание. Хоть спад в делах, хоть подъем, но Пять Углов всегда остаются Пятью Углами. Две эти сделки подсказали ей мысль купить новый участок в пятьдесят акров, чтобы возвести на окраине еще сотню домов. Это обеспечит благосостояние Эшли еще года на два. К тому же подрядчик говорил, что другие подрядчики начали покупать лес исключительно у Эшли. Подрядчики могли быть уверены в том, что купленный у Эшли лес не будет сырым, что было не так уж очевидно в отношении прочих лесоторговцев Атланты. Похоже, вопреки его деловым качествам процветание Эшли гарантировано.

Самой Скарлетт также повезло, в чем Генри Гамильтон оказался прав. Небольшие дома раскупались так быстро, что их едва успевали строить.

Дома принесли ей доход. Доход изрядный. Скарлетт поразило, сколько денег оказалось у нее на счету. Деньги эти покрывали все ее расходы в Баллихаре за месяцы, когда она только тратила и почти ничего не откладывала в банк. Теперь дела пойдут. Проданный урожай принесет новые деньги – чистый доход, часть которого можно будет потратить на семена для следующего урожая. Арендные выплаты в поселке, похоже, также будут расти. Еще до ее отъезда бочар просил у нее разрешения взять в аренду один из пустующих домов, а Колум говорил, что имеет на примете портного, который хочет арендовать второй дом.

Она сделала бы это, будь даже доходы ее и поменьше, но сейчас, когда они были столь велики, распорядиться об этом не составило ей труда. Подрядчику было велено отсылать будущие ее доходы в Саванну, Стивену О’Хара. Стивен будет получать деньги, которые потом потребуются Колуму.

«С домом на Персиковой улице произошла странная вещь, – думала Скарлетт. – Я считала, что расставание с ним для меня будет болезненным. Как-никак в этом доме протекала моя жизнь с Реттом, родилась и прожила свою трагически короткую жизнь Бонни. Но единственное чувство, которое я испытала, было облегчение. Когда женская гимназия предложила мне сделку, я чуть не расцеловала начальницу в обе ее сморщенные щеки! Как будто кандалы сбросила. И теперь я свободна. Никаких обязательств в Атланте. Ничто меня с ней не связывает».

Скарлетт улыбнулась. Это как корсет. После того как Колум и Кэтлин разрезали тогда на ней корсет, больше она не затягивалась. Талия ее теперь стала намного шире, но все равно Скарлетт оставалась стройнее и грациознее большинства женщин на улице, которые ходят в корсетах, таких тугих, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. При этом ей было легко настолько, насколько может быть легко в такую жару. Она могла одеваться самостоятельно и не зависеть от горничной. Оказалось даже, что и с пышным шиньоном, который она прикалывала, управляться не так уж трудно. Как чудесно все делать самой, не заботясь о том, что сделали или не сделали другие, одобряют или вовсе не одобряют тебя эти другие! А чудеснее всего было ехать домой в Тару, чтобы потом, забрав детей, отправиться с ними в другую Тару, их новый дом. Скоро она опять будет со своей драгоценной Кэт. Скоро она возвратится в прохладную свежесть омытой дождями Ирландии. Скарлетт погладила мягкую кожу лежавшего у нее на коленях мешочка. Прежде всего она отнесет на папину могилу эту землю из Баллихары.

«Ты видишь меня, папа, оттуда, где ты сейчас есть? Ты знаешь все, папа? Ты так гордился бы своей Кэти-Скарлетт – ведь я теперь Владетельная госпожа О’Хара».

Глава 69

Уилл Бентин ждал Скарлетт на платформе в Джонсборо. Увидев его обветренное лицо и обманчиво слабое тело, Скарлетт расплылась в улыбке. Уилл, наверно, единственный на свете, кого Господь Бог так сотворил, что сразу скажешь: у этого человека деревянная нога. Скарлетт крепко обняла его.

– Землячка Скарлетт, нельзя же так – не предупредивши. Вы меня прямо огорошили. Так приятно вас видеть.

– И мне приятно видеть тебя, Уилл. Я, пожалуй, рада тебя видеть больше всех в этой моей поездке.

И это была правда. Уилл был дороже ей даже саваннских О’Хара. Возможно, потому, что они вместе пережили тяжелые времена, а возможно, потому, что он любил Тару, как и она. Возможно же, просто потому, что он был такой честный и хороший.

– А где ваша горничная, Скарлетт?

– О, я больше не утруждаю себя горничными, Уилл. Как и не утруждаю многим другим.

Уилл переместил соломинку, которую держал в зубах.

– Я это заметил, – лаконично произнес он.

Скарлетт рассмеялась. До этого она как-то не думала о восприятии мужчины, обнимающего женщину, которая не носит корсета.

– С клетками для меня покончено, Уилл, никогда больше не буду загонять себя в клетку, – сказала она.

Ей хотелось рассказать ему, почему она чувствует себя такой счастливой, рассказать про Кэт, про Баллихару. Если бы дело ограничивалось Уиллом, она в одну секунду рассказала бы ему все – она доверяла ему. Но он был мужем Сьюлин, а сестре она не доверяла, ибо та могла сбросить ее в грязь – да еще с грузом на шее. А Уилл может счесть себя обязанным все рассказать жене. Так что Скарлетт пришлось придержать язычок. Она взобралась на сиденье фургона. Скарлетт ни разу не видела, чтобы Уилл пользовался двуколкой. Он старался совместить встречу поезда с покупками в лавках Джонсборо. И сейчас в фургоне полно было мешков и коробок.

– Расскажи же мне новости, Уилл, – сказала Скарлетт, когда они тронулись в путь. – Я так давно ничего не слышала.

– Что ж, дайте соображу. Наверно, сначала вы хотите услышать про детишек. Эллу со Сьюзи водой не разольешь. Сьюзи ведь помладше будет, и она во всем уступает Элле, и все у них очень хорошо получается. А Уэйда, когда увидите, вы и не узнаете. Только ему исполнилось в январе четырнадцать, он как начал расти, так, похоже, и не остановится. Хоть с виду он как тростинка, а силен, точно мул. Да как мул и работает. Благодаря ему у нас в этом году двадцать новых акров посадок.

Скарлетт улыбнулась. Значит, из него будет хороший помощник в Баллихаре, и как же ему там понравится! Прирожденный фермер – вот уж никогда бы не подумала. Должно быть, пошел в папу. Кожаная сумка, лежавшая у нее на коленях, грела ей ноги.

– Нашей Марте уже семь лет стукнуло, а Джейн, малышке, в сентябре исполнилось два годика. Сьюлин в прошлом году потеряла ребенка – тоже была девочка.

– Ох, Уилл, очень вам сочувствую.

– Мы решили поставить на этом точку, – сказал Уилл. – Тяжело пришлось Сьюлин, так что доктор посоветовал не иметь больше детей. У нас три здоровых девчушки, и хватит – люди и меньшему рады. Мне-то, конечно, хотелось иметь мальчишку – какому мужчине не хочется, – но я не жалуюсь. К тому же Уэйд все равно что сын мне – о таком любой мужчина может только мечтать. Хороший он мальчик, Скарлетт.

Она была рада это слышать. И удивлена. Уилл прав: она не узнает Уэйда. Во всяком случае, если он такой, каким Уилл его обрисовал. Ей-то вспоминается застенчивый, пугливый бледный мальчик.

– Я так люблю Уэйда, что согласился поговорить с вами за него, хоть я, вообще-то, и не люблю совать нос в чужие дела. Он всегда как-то боялся вас, Скарлетт, вы это знаете. Одним словом, вот что он хотел вам сказать: что неохота ему больше учиться. Покончил он со здешней школой в этом месяце, и по закону учиться он больше не обязан.

Скарлетт покачала головой:

– Нет, Уилл. Можешь сам ему об этом сказать, или я скажу. Его папа окончил университет, и Уэйд тоже должен окончить. Не обижайся, Уилл, но мужчина без образования далеко не пойдет.

– Я и не обижаюсь. И никого не хочу обижать, да только я считаю, вы не правы. Уэйд умеет читать и писать и счет знает, а больше фермеру и не нужно. А он ведь хочет быть фермером. На земле работать. Работать в Таре, если уж ставить точки над i. Он говорит, дед не больше его учился, когда основал Тару, так что он не видит надобности больше учиться. Этот мальчик не такой, как я, Скарлетт. Черт подери, я-то ведь, кроме как расписаться, мало чего еще умею. А он четыре года проучился в этой новомодной школе, куда вы поместили его в Атланте, да еще потом три года в здешней школе и на земле. Он все знает, что деревенскому парнишке надо знать. А он, Скарлетт, и есть деревенский и счастлив, что он такой. Не хотелось бы мне, чтоб вы сбили его с толку.

Скарлетт взвилась. Да с кем это, Уилл Бентин думает, он разговаривает? Как-никак она мать Уэйда и знает, что для него лучше.

– Сколько вы ни кипятитесь, а я все-таки договорю, – продолжал Уилл своим тягучим, как у всех голодранцев, голосом. Он смотрел прямо перед собой на пыльную красную дорогу. – В суде графства мне показали новые бумаги на Тару. Похоже, вы прибрали к рукам долю Кэррин. Не знаю, что у вас на уме, Скарлетт, да и не спрашиваю. Но вот что я вам скажу. Если кто явится ко мне с бумагами на Тару, я встречу его на подъездной аллее с ружьем в руке.

– Уилл, я готова поклясться на целой горе Библий, что не собираюсь ничего делать с Тарой.

Скарлетт внутренне порадовалась, что это правда. Тихий гнусавый голос Уилла звучал страшнее, чем если бы он кричал на нее во весь голос.

– Рад это слышать. Я так считаю: Тара должна быть Уэйдова. Он единственный внук вашего батюшки, а земля должна оставаться в семье. Я надеюсь, вы не увезете его с собой, Скарлетт, пусть он будет моей правой рукой – он ведь как сын мне. Вы, конечно, поступите как хотите. Всегда так было. Я дал Уэйду слово, что поговорю с вами, и вот поговорил. На этом, если не возражаете, поставим точку. Я сказал все, что имел сказать.

– Я об этом подумаю, – пообещала Скарлетт.

Фургон поскрипывал, продвигаясь по знакомой дороге, и Скарлетт увидела, что некогда обработанные поля заросли кустарником и сорняком. Она почувствовала, что сейчас заплачет. Уилл заметил, как у нее опустились плечи и поехал вниз рот.

– Где вы были эти два года, Скарлетт? Если бы не Кэррин, мы вообще бы не знали, куда вы уехали, но потом и она потеряла ваш след.

Скарлетт заставила себя улыбнуться:

– Много у меня было всяких приключений, Уилл, я путешествовала по разным местам. Навестила и моих родственников О’Хара. Несколько человек живут в Саванне – милейшие люди. Я долго пробыла у них. А потом поехала в Ирландию, чтобы повидать остальных. Ты представить себе не можешь, сколько на свете людей носят фамилию О’Хара. – Горло ее перехватило от подступивших слез. Она прижала кожаную сумку к себе. – Уилл, я привезла тут кое-что для папы. Ты меня не ссадишь у кладбища и не посторожишь, чтобы никто туда не заходил?

– Охотно.

Скарлетт опустилась на колени возле освещенной солнцем могилы Джералда О’Хара. Черная ирландская земля ручейком заструилась между ее пальцами, смешиваясь с красной глиной Джорджии.

– Ах, папа, – прошептала Скарлетт, по-ирландски размеренно произнося слова, – графство Мит, право же, славное место. И тебя помнят там, папа, все помнят. Я не знала, папа, извини. Не знала, что по тебе надо было устроить настоящее бдение и вспомнить все, что рассказывали про тебя, каким ты был мальчиком.

Она подняла голову, и солнце засверкало в слезах, которые текли по ее лицу. Горе ее было велико, и надтреснутым, хриплым от слез голосом она все же, как могла, запела:

Скарлетт порадовалась, что не сказала никому в Саванне о своем намерении забрать Уэйда и Эллу и вернуться с ними в Ирландию. Теперь ей не придется объяснять, почему она оставила их в Таре, – как унизительно было бы говорить правду, что ее собственные дети не хотят с ней быть, что они чужие ей, а она – им. Она никому – даже себе – не могла признаться, какую это причиняло ей боль и как она себя за это винила. Она казалась себе ничтожной и подлой, она не могла даже порадоваться за Эллу и Уэйда, что они счастливы.

Все причиняло ей боль в Таре. Она чувствовала себя здесь чужой. Она едва узнала дом – за исключением, пожалуй, портрета бабушки Робийяр. На деньги, что Сьюзен получала от нее каждый месяц, она покупала новую мебель и всякие домашние принадлежности. Новенькие деревянные столы казались Скарлетт вопиюще блестящими, краски ковров и занавесок – слишком яркими. Все это было ей ненавистно. А жара, по которой она так тосковала под ирландскими дождями, вызвала у нее головную боль, которая не проходила всю неделю, пока она была в Таре.

Ей приятно было посетить Алекса и Салли Фонтейн, но их малышка напомнила ей Кэт, и она лишь сильнее затосковала.

Только у Тарлтонов она хорошо провела время. Ферма их процветала, и миссис Тарлтон безостановочно говорила про свою кобылу, которая должна вот-вот ожеребиться, и про то, какие надежды она возлагает на своего трехлетку, – Скарлетт непременно должна им полюбоваться.

В этом графстве принято было вот так неофициально заезжать к соседям в гости – это было приятной особенностью здешних мест.

Но Скарлетт было больно, что она с радостью покидала Тару. Если бы она не знала, что Уэйд так любит эту землю, она была бы ужасно огорчена тем, что не может дождаться отъезда. Но по крайней мере, сын займет ее место. Вернувшись из Тары, она повидала своего нового адвоката в Атланте и составила завещание, по которому ее сын наследовал принадлежавшие ей две трети Тары. Не хочет она, чтобы после нее была неразбериха, как после ее отца и дяди Дэниела. И если Уилл умрет первым, Сьюлин ведь может как угодно поступить – ей нельзя ни на грош верить. Скарлетт размашисто расписалась на документе и теперь была свободна.

Была свободна вернуться назад, к своей Кэт. Которая в одну секунду способна зарубцевать все ее шрамы. Личико девочки просияло, когда она увидела мать, ручонки протянулись, и Кэт даже позволила обнять себя и поцеловать десяток раз.

– Она такая загорелая и выглядит такой здоровенькой! – воскликнула Скарлетт.

– И неудивительно, – сказала Морин. – Она так любит солнце – сразу стягивает чепчик, стоит только отвернуться. Настоящий маленький цыганенок, весь день ей только радуешься.

– Весь день и всю ночь, – поправила ее Скарлетт, прижимая к себе Кэт.

Стивен рассказал Скарлетт, как лучше ехать назад в Голуэй. Его советы ей не понравились. По правде говоря, и сам Стивен ей не очень нравился. Но Колум сказал, что Стивен все устроил, как надо, а потому она сбросила траур и оставила свои возражения при себе.

Пароход назывался «Золотое руно» и по роскоши не знал себе равных. Скарлетт не возражала против размеров и комфорта каюты. Но пароход шел не прямо в Ирландию. Путешествие на нем занимало на неделю больше, а Скарлетт не терпелось вернуться в Баллихару и своими глазами увидеть, как обстоят дела на полях.

Расписание она увидела, лишь ступив на сходни, возле которых стояла большая доска с расписанием поездки, – знай она об этом раньше, она бы отказалась плыть на этом пароходе, что бы там ни говорил Стивен. «Золотое руно» забирало пассажиров в Саванне, Чарльстоне и Бостоне и везло их в Ливерпуль и Голуэй.

Скарлетт в панике повернула было назад, готовая сбежать на пристань. Не может она ехать в Чарльстон, просто не может! Ретт узнает, что она на этом пароходе – Ретт всегда обо всем каким-то образом узнает, – явится прямо к ней в каюту и заберет у нее Кэт.

«Да я прежде убью его». Злость прогнала панику, и Скарлетт, повернувшись, поднялась на пароход. Ретт Батлер не заставит ее поджать хвост и бежать. Весь ее багаж был уже на борту, и она не сомневалась, что Стивен посылает Колуму оружие в ее сундуках. Они же рассчитывают на нее. А кроме того, она хочет вернуться в Баллихару, и она не позволит ничему и никому встать у нее на пути.

К тому времени когда Скарлетт добралась до своей каюты, она уже пылала праведным гневом против Ретта. Прошло больше года с тех пор, как он развелся с ней и тотчас женился на Энн Хэмптон. В течение этого года Скарлетт была так занята, в ее жизни произошли такие большие перемены, что она не чувствовала боли, которую ей это причинило. А сейчас эта боль раздирала ей сердце, а вместе с болью возник и страх перед всемогуществом и непредсказуемостью Ретта. Боль и страх перешли в ярость. А ярость придает силу.

Часть пути Скарлетт сопровождала Брайди. Бостонские О’Хара нашли ей хорошее место горничной у одной дамы. Пока Скарлетт не знала, что пароход останавливается в Чарльстоне, она была рада обществу Брайди. Но самая мысль об остановке в Чарльстоне привела Скарлетт в такое нервное состояние, что непрестанная болтовня молоденькой кузины чуть не сводила ее с ума. Ну почему Брайди не может оставить ее в покое? А Брайди, наученная Патрицией всему, что требуется от горничной, решила испробовать все свои познания на Скарлетт. Она громко высказывала свое огорчение, узнав, что Скарлетт перестала носить корсеты, и была крайне разочарована тем, что ни одно из платьев Скарлетт не надо перешивать. Скарлетт хотелось сказать девушке, что горничная прежде всего должна научиться говорить с хозяйкой, лишь когда к ней обращаются. Но Скарлетт любила Брайди, и в конце концов не вина девушки в том, что они остановятся в Чарльстоне. И Скарлетт заставляла себя улыбаться и держаться так, будто ее ничто не тревожит.

Пароход всю ночь плыл вдоль берега и при первых проблесках рассвета вошел в Чарльстонскую гавань. Скарлетт ни на минуту не сомкнула глаз. И вышла на палубу полюбоваться рассветом. Широкий простор гавани был затянут розоватым туманом. Город, лежавший за ней, расплывался, нереальный, словно во сне. Белый шпиль церкви Святого Михаила был бледно-розовым. Скарлетт показалось, что сквозь медленное биение пароходного сердца она услышала вдали знакомый бой часов. Сейчас на рынке рыбаки, наверное, разгружают свой улов – нет, пожалуй, еще рановато, они, наверное, еще только возвращаются с моря. Скарлетт напрягла глаза, но если лодки и были в море, их скрывал туман.

Она стала припоминать названия различных сортов рыбы, овощей, как звали торговку кофе, колбасника, – что угодно, лишь бы занять мозг и не дать нахлынуть воспоминаниям.

Но как только солнце вышло из-за горизонта, розоватый туман поднялся, и Скарлетт увидела сбоку изрешеченные пулями стены форта Самтер. «Золотое руно» входило в воды, где она каталась с Реттом на яхте, и смеялась с ним над дельфинами, и пережила с ним бурю.

«Будь он проклят! Ненавижу его… и его проклятый Чарльстон…»

Скарлетт говорила себе, что надо вернуться в каюту и запереться там с Кэт, но продолжала стоять, точно приросла к палубе. Город медленно расширялся, очертания его становились более четкими, он сверкал – белый, розовый, зеленый – в пронизанном солнцем утреннем воздухе. Скарлетт слышала, как пробили часы на башне Святого Михаила, чувствовала тяжелый запах тропических цветов, видела пальмы в садах Белого мыса, тусклый блеск ракушечной крошки на дорожках. Затем пароход пошел вдоль променада на Восточной батарее. С палубы Скарлетт видно было то, что за ней. Она увидела высокие колонны батлеровского дома, затененные веранды, входную дверь, окна гостиной, своей спальни… Окна! И телескоп в комнате для карточной игры. Скарлетт подхватила юбки и кинулась вниз.

Она заказала завтрак в каюту и настояла на том, чтобы Брайди осталась с нею и с Кэт. Единственное спасение – сидеть тут, взаперти, не быть на виду. Здесь Ретт не увидит Кэт и не отберет у нее девочку.

Стюард расстелил крахмальную белую скатерть на круглом столе в гостиной Скарлетт, затем вкатил тележку с расставленными на двух уровнях серебряными блюдами под крышками. Брайди хихикнула. А он, старательно расставляя приборы и цветы в центре стола, рассказывал про Чарльстон. Скарлетт еле сдерживалась, чтобы не поправить его, – столько в его рассказе было неточностей. Но он же шотландец и служит на шотландском судне, откуда ему что-либо знать?

– В пять часов мы поплывем дальше, – сказал стюард, – после того как возьмем груз и новых пассажиров. Вы, возможно, захотите совершить экскурсию и посмотреть город. – Он начал расставлять блюда и снимать с них крышки. – Есть тут отличная коляска с кучером, который знает все стоящие места. Всего за пятьдесят пенсов, или два с половиной американских доллара. Она стоит как раз у сходней. Или, если предпочитаете прохладу на воде, от следующей к югу пристани отходит пароходик вверх по реке. Лет десять назад в Америке была большая гражданская война. С реки вы увидите развалины громадных поместий, сожженных враждующими армиями. Только придется вам поторопиться, потому как пароходик отходит через сорок минут.

Скарлетт попыталась съесть ломтик поджаренного хлеба, но кусок застрял у нее в горле. Золоченые часы на столике отсчитывали минуты. Их тиканье казалось ей таким громким. Прошло около получаса – она вдруг вскочила:

– Я пошла, Брайди, но ты ни на шаг отсюда. Открой иллюминаторы, возьми вон там пальмовый веер, вы с Кэт сидите тут и не открывайте двери, как бы ни было жарко. Можешь заказать себе все, что хочешь из еды и питья.

– А вы куда, Скарлетт?

– Это не важно. До отхода судна я вернусь.

Экскурсионный пароходик был маленький, с лопастным колесом сзади, ярко раскрашенный – красно-сине-белый. Золотыми буквами на нем было выведено: «Авраам Линкольн». Скарлетт хорошо его помнила. Она не раз видела, как он проходил мимо Данморской Пристани.

В июле на Юге мало туристов. Вместе со Скарлетт на пароходике было около десятка пассажиров. Она села на верхней палубе под навесом и принялась обмахиваться веером, проклиная траурное платье с длинными рукавами и стоячим воротничком, совсем неподходящее для летней южной жары.

Мужчина в полосатом, белом с красным, цилиндре выкрикивал пояснения в мегафон. С каждой минутой Скарлетт овладевало все большее раздражение.

«Вы только посмотрите на этих толсторожих янки, – с ненавистью думала она, – так и заглатывают всю эту чушь. Как же – жестокие рабовладельцы! Ну конечно, продавали своих рабов вниз по реке! Да мы любили наших черномазых как родных, и некоторые больше нами помыкали, чем мы ими. „Хижина дяди Тома“! Чепуха! Да ни один приличный человек не станет читать эту ерунду».

Она жалела, что уступила порыву и поехала. Эта экскурсия только расстроит ее. Она уже расстроилась, а они еще и не выбрались из гавани и не вошли в реку Эшли.

Благодарение Богу, комментатор выдохся, и долгое время слышалось лишь постукивание поршней да шлепанье лопастей колеса о воду. По обоим берегам тянулись болота, заросшие зеленой и золотистой травой, и стояли могучие, увешанные мхом дубы. Над травой в воздухе плясали комары и летали стрекозы; время от времени из воды выскакивала рыба и снова плюхалась обратно. Скарлетт сидела тихо, в стороне от других пассажиров, кипя злобой. Плантация у Ретта погибла, и он ничего не делает, чтобы ее восстановить. Камелии! В Баллихаре у нее засеяны сотни акров там, где раньше был один сорняк. И она восстановила целый городок, в то время как Ретт сидит и смотрит на свои обугленные трубы.

Вот зачем она поехала на этом пароходике, сказала она себе. Ей будет приятно увидеть, как она обскакала Ретта. Перед каждым поворотом реки Скарлетт вся напрягалась и снова расслаблялась, когда за поворотом еще не показывался дом Ретта.

Она совсем забыла про Эшлиевы Владения. Большой квадратный кирпичный дом Джулии Эшли, стоявший в центре травянистой лужайки, выглядел великолепно и внушительно.

– Это единственная плантация, которую героические войска Союза не уничтожили, – гремел голос человека в дурацком цилиндре. – Добросердечный командир пожалел хилую старую деву, которая лежала там больная.

Скарлетт громко расхохоталась. Как же – «хилая старая дева»! Да мисс Джулия Эшли наверняка так его пуганула, что он без штанов оттуда бежал! Остальные пассажиры с любопытством поглядели на Скарлетт, но она этого не заметила. Теперь будет Пристань…

Да, вот фосфатный карьер. Какой он стал большой! Пять баржей ждало погрузки. Она вгляделась в лицо человека в широкополой шляпе, стоявшего на пристани. Это тот голодранец-солдат… Не помнит она, как его звали, что-то вроде Хоукинс… Не важно, вот за тем поворотом, после того большого дуба…

Солнечные лучи, падая под углом, превращали широкие зеленые террасы Данморской Пристани в гигантскую лестницу из зеленого бархата, усыпали золотыми цехинами озерца в виде крыльев бабочки неподалеку от реки. Скарлетт невольно вскрикнула, но крик ее потонул в возгласах янки, толпившихся у поручней. На верху террас, на фоне до боли яркого синего неба, стояли, точно часовые, высокие обугленные трубы, а на траве между двумя озерами грелся на солнце аллигатор. Данморская Пристань, как и ее владелец, была красива, изранена и грозна. И недосягаема. Ставни в сохранившемся крыле дома были закрыты – в этой части у Ретта была контора, и он там жил.

Взгляд Скарлетт жадно перебегал с места на место, сопоставляя увиденное с тем, что запечатлелось в памяти. Сад был куда больше расчищен и выглядел обихоженным. За домом что-то строили: Скарлетт уловила в воздухе запах древесины, увидела краешек крыши. Ставни на окнах подремонтированы или, возможно, заменены новыми. Они не болтались и были свежевыкрашены зеленой краской. За прошедшую осень и зиму Ретт немало потрудился.

Или они с Энн вместе. Скарлетт постаралась отвести взгляд. Не желала она видеть этот расчищенный сад. Энн ведь любит цветы не меньше, чем Ретт. Эти приведенные в порядок ставни говорят, что приведен в порядок и дом, где они живут вдвоем. А Ретт готовит завтрак для Энн?

– Вам плохо, миссис?

Скарлетт быстро прошла мимо забеспокоившегося пассажира.

– Жара… – сказала она. – Я перейду туда, где больше тени.

Всю оставшуюся часть пути она неотрывно смотрела на неровно покрашенную палубу. День тянулся бесконечно долго.

Глава 70

На башне как раз прозвенело пять часов, когда Скарлетт чуть не кубарем скатилась по сходням «Авраама Линкольна». Проклятый дурацкий пароходишко! Она остановилась на пристани, чтобы перевести дух. И увидела, что сходни с «Золотого руна» по-прежнему спущены. Значит, все в порядке. Но вот хозяина экскурсионного суденышка следовало бы хорошенько выпороть. Она с четырех часов не знала ни минуты покоя.

– Благодарю вас, что дождались меня, – сказала она моряку, стоявшему наверху сходней.

– О, вы не одна запаздываете, – сказал он, и Скарлетт переключила свой гнев на капитана «Золотого руна»: если он сказал, что отплывает в пять часов, так в пять часов они и должны отплыть.

Чем скорее она уедет из Чарльстона, тем счастливее будет себя чувствовать. Это, должно быть, самое жаркое место на земле. Скарлетт прикрыла глаза ладонью и взглянула на небо. Ни единого облачка. Ни дождя, ни ветра. Одна жара. Она пошла по палубе к себе в каюту. Бедняжка Кэт, наверно, совсем там сварилась. Как только они выйдут из гавани, она вынесет малышку на палубу, чтобы ее немножко обдуло ветерком, который поднимется на ходу.

Внимание Скарлетт привлекли стук копыт и женский смех. Очевидно, это те, кого они ждут. Она посмотрела вниз – там остановилась открытая коляска. В ней сидели три дамы в фантастических шляпах. Таких шляп Скарлетт еще не видела – даже на расстоянии ясно было, что они очень дорогие. Широкополые, украшенные перьями или плюмажем, закрепленным сверкающими камнями, с вуалеткой из воздушного тюля, – с того места, где стояла Скарлетт, они выглядели диковинными зонтиками или фантастическими пирожными на больших подносах.

«Ох как бы мне пошла такая шляпа!» И Скарлетт слегка перегнулась через поручни, чтобы разглядеть дам. Они были элегантны несмотря на жару, в платьях из органди или вуалевой ткани пастельных тонов, отделанных широкой шелковой лентой – или рюшью? – продолженной по облегающему лифу и… Скарлетт даже заморгала… Никакого турнюра, даже ни намека на турнюр, и никакого трена. В Саванне или в Атланте она ничего подобного не видела. Кто же эти дамы? Глаза Скарлетт жадно разглядывали светлые замшевые перчатки и сложенные, кружевные, как ей показалось, зонтики, но сказать с уверенностью, что это так, она не могла. Кто бы ни были эти дамы, они явно очень веселились, от души смеясь, и вовсе не спешили на пароход, который дожидался их.

Сидевший с ними мужчина в панаме сошел на мостовую. Левой рукой он снял шляпу. Правую протянул, помогая сойти первой даме.

Скарлетт обеими руками вцепилась в поручни. «Великий боже, это же Ретт! Надо бежать вниз. Нет. Нет. Если он поедет на этом пароходе, надо забирать отсюда Кэт, где-нибудь спрятаться, найти другой пароход. Но я же не смогу этого сделать. У меня в трюме два сундука с платьями и ружьями для Колума. Что же, ради всего святого, мне делать?» В голову ей приходила одна неосуществимая идея за другой; невидящими глазами она смотрела вниз, где стояла та группа.

Постепенно до ее сознания дошло то, что происходило внизу: Ретт по очереди склонялся в поцелуе над рукой, которую изящно протягивала ему каждая из дам. До слуха Скарлетт долетело: «До свидания и благодарим вас», произнесенное женскими голосами. Кэт спасена.

А сама Скарлетт погибала. Броня ярости исчезла, обнажив ее сердце, и оно заболело…

«Он меня не видит. А я могу смотреть на него сколько хочу. Пожалуйста, пожалуйста, не надевай шляпу, Ретт».

Как хорошо он выглядит. Загорелый, зубы сверкают, белоснежные, как и его льняной костюм. Он единственный на свете мужчина, у которого льняной костюм не мнется. Ах, эта докучливая прядь волос снова упала ему на лоб. Ретт отбросил ее двумя пальцами – жестом, таким знакомым Скарлетт, что у нее подкосились ноги. Что он говорит? Наверняка что-то невероятно приятное, причем этим своим интимно-тихим голосом, каким он разговаривает с женщинами. Будь он проклят. И будь прокляты эти бабы. Она хочет, чтобы этот голос шептал только ей, одной ей.

Капитан сошел по сходням, одергивая мундир с золотыми эполетами. «Не торопите их, – хотелось крикнуть Скарлетт. – Пусть постоят, постоят еще немного. Это же мой последний шанс. Я никогда больше его не увижу. Дайте мне запечатлеть его в памяти.

Должно быть, он недавно стригся – видна тоненькая светлая полоска над ушами. На висках появилось больше седины. Так элегантно выглядят эти серебряные пряди в его черных как вороново крыло волосах. Помню, какими они казались мне непослушными и одновременно удивительно мягкими. А как перекатываются под кожей мускулы плеч и рук, как они натягивают ее, затвердевая. Так и хочется…»

Пронзительно-громко взревел гудок. Скарлетт подскочила. Она услышала быстрые шаги, грохот поднимаемых сходней, но продолжала смотреть на Ретта. Он улыбался, глядя куда-то вправо от нее. Она видела его черные глаза, брови вразлет и безупречно подстриженные усики. Все его сильное, такое волевое, незабываемое лицо пирата.

– Любимый, – прошептала она, – любовь моя.

Ретт снова поклонился. Пароход отошел от пристани. Ретт надел шляпу и отвернулся. Большим пальцем сдвинул шляпу на затылок.

«Не уходи!» – кричало все внутри Скарлетт.

И Ретт, словно услышав некий звук, обернулся через плечо. Глаза их встретились, и его стройное тело от удивления застыло. Долго, бесконечно долго они смотрели друг на друга, а расстояние между ними все увеличивалось. Затем лицо Ретта приняло бесстрастное выражение, и он приложил два пальца к полям шляпы в знак приветствия. Скарлетт махнула ему рукой.

Он все еще стоял на пристани, когда пароход свернул в канал, ведущий в океан. Когда Ретт совсем исчез из виду, Скарлетт тяжело опустилась на палубный стул.

– Не глупи, Брайди, стюард посидит у двери. Он придет за нами, стоит Кэт хотя бы пошевелиться. Нет никаких оснований не идти со мной ужинать в салон. Не можешь же ты каждый вечер ужинать в каюте.

– У меня есть достаточно для этого оснований, Скарлетт. Не по мне сидеть среди всех этих расфранченных джентльменов и леди, и не могу я делать вид, будто я такая же.

– Ты ничуть не хуже их, сколько раз я тебе это говорила.

– И я это слышала, Скарлетт, только вот вы меня не слушаете. Мне лучше, когда я кушаю здесь и могу вести себя как умею среди всех этих серебряных блюд с крышками. Скоро ведь мне придется идти, куда велят, и делать, что прикажет хозяйка. И уж оно точно – таких роскошных обедов и ужинов в такой уютной обстановке у меня не будет. Так что лучше уж я здесь поем, пока можно.

Скарлетт не могла не согласиться с Брайди. Но сама она не в состоянии была ужинать в каюте. Только не сегодня. Ей необходимо выяснить, кто эти дамы и почему они были с Реттом, иначе она сойдет с ума.

Как только Скарлетт вошла в салон, где подавали ужин, она поняла, что они – англичанки. За капитанским столом явственно звучала английская речь.

Скарлетт сказала стюарду, чтобы ее пересадили за маленький столик у стены. Он был как раз рядом с капитанским столом.

Там сидело четырнадцать человек: двенадцать пассажиров-англичан, капитан и его первый помощник. У Скарлетт был тонкий слух, и она сразу различила, что пассажиры говорят иначе, чем моряки, хотя для нее все они были англичанами, и потому любой, в чьих жилах течет хоть капля ирландской крови, должен с презрением смотреть на них.

Беседа шла о Чарльстоне. Скарлетт уловила, что они были не слишком высокого мнения об этом городе.

– Дорогие мои, – зычным голосом протрубила одна из дам, – в жизни не видела ничего более скучного. И как только моя милая мамочка могла говорить, что это единственный культурный город в Америке! Я просто начинаю думать, что она немного повредилась в рассудке, а мы не заметили.

– Послушайте, Сара, – сказал сидевший слева от нее господин, – нельзя все-таки не принимать во внимание эту их войну. Я нашел, что мужчины у них очень пристойные. Готовы, уверен, потратить все до последнего шиллинга и ни словом об этом не упомянуть, да и питье там первоклассное. В барах подают чистый солодовый виски.

– Джоффри, любовь моя, вы сочли бы и Сахару культурной, если бы там был клуб с пристойным виски. А уж жара – одному Богу известно, может ли быть жарче. Отвратительный климат.

Все хором согласились.

– Зато зимы здесь, – произнес молодой женский голос, – как сказал этот невероятно обаятельный Батлер, совершенно чудесные. Он приглашал нас приехать еще.

– Я не сомневаюсь, что он вас пригласил, Фелисити, – сказала дама постарше. – Вы вели себя постыдно.

– Ничего подобного, Фрэнсис, – возразила Фелисити. – Просто впервые за все это унылое путешествие я повеселилась. Понять не могу, почему папа послал меня в Америку. Такое унылое место.

Мужчина рассмеялся:

– Он послал тебя, дорогая сестрица, чтобы вытащить из цепких лап этого охотника за состояниями.

– Но он такой обаятельный. Просто не понимаю, зачем нужно состояние, если из-за него надо отбиваться от всех обаятельных мужчин в Англии только потому, что они не богаты.

– Тебе на крайний случай приходится отбиваться, Фелисити, – сказала девушка. – И это не так уж трудно. А вот подумай о нашем бедном брате. Роджеру выпало на долю завлекать американских наследниц и жениться на состоянии, чтобы наполнить семейные сундуки.

Роджер тяжело вздохнул, и все весело рассмеялись. «Поговорите же о Ретте», – мысленно взмолилась Скарлетт.

– Сейчас просто нет спроса на досточтимых, – сказал Роджер. – Никак не могу вдолбить это папе. Наследницы хотят иметь графские тиары.

Дама постарше, по имени Фрэнсис, сказала, что, по ее мнению, все они ведут себя непристойно и она вообще не понимает нынешнюю молодежь.

– Вот когда я была девицей… – начала было она.

Фелисити хихикнула:

– Фрэнсис, милая, когда вы были девицей, молодежи не было. Ваше поколение рождалось сразу сорокалетними и все порицало.

– Ваша дерзость, Фелисити, просто невыносима. Я буду говорить с вашим отцом.

Наступило недолгое молчание. «Какого черта эта Фелисити не скажет еще что-нибудь про Ретта?» – думала Скарлетт.

Имя его произнес Роджер. Батлер, сказал он, предложил хорошую охоту, если он снова приедет в Америку осенью. Похоже, его рисовые поля заросли травой и там столько уток, что они прямо садятся на ствол твоего ружья.

Скарлетт разломала в крошки пирожок. Да кто даст хоть два цента за уток? Правда, остальные англичане, казалось, готовы были дать. Пока они ели второе, разговор все время шел об охоте. Скарлетт уже подумала, что лучше было ей остаться с Брайди в каюте, когда ухо ее уловило фразы, которыми тихо обменивались Фелисити и ее сестра, чье имя, как выяснилось, было Марджори. Обе считали Ретта самым интригующим мужчиной, какого они когда-либо встречали. Скарлетт слушала со смесью любопытства и гордости.

– Какая обида, что он так предан своей жене, – сказала Марджори, и сердце у Скарлетт упало.

– Притом такой бесцветной, – сказала Фелисити.

Скарлетт почувствовала себя чуть лучше.

– Он женился на ней от большого разочарования – так я слышала. Тебе никто не говорил? Он был женат раньше на потрясающей красавице. Она сбежала с другим и оставила Ретта с носом. Он до сих пор не может этого пережить.

– Великий боже, Марджори, можешь себе представить, какой же тот другой, если она бросила ради него Батлера?

Скарлетт улыбнулась про себя. Ей чрезвычайно польстило то, что, по слухам, она бросила Ретта, а не наоборот.

Сейчас она чувствовала себя куда лучше, чем когда села за столик. Теперь можно, пожалуй, и заказать десерт.

На другой день англичане обнаружили Скарлетт. Трое молодых людей решили, что она потрясающе романтическая особа, таинственная молодая вдова.

– И к тому же чертовски недурна, – добавил Роджер.

Сестры сказали, что он, должно быть, ослеп. Такая белая кожа, и черные волосы, и эти зеленые глаза – да она же потрясающая красавица. Вот одеть бы ее попристойнее – и все бы оборачивались ей вслед. Сестры решили, что они возьмут ее «под свое крылышко». Марджори сделала первый шаг, принявшись восторгаться Кэт, когда Скарлетт вынесла ее на палубу.

А Скарлетт была более чем готова быть «взятой под крылышко». Ей хотелось услышать все подробности о каждом часе их пребывания в Чарльстоне. Она без труда придумала трагическую историю своего замужества и перенесенного горя, что вполне удовлетворило их жажду мелодрамы. А Роджер через час уже был влюблен в нее.

Мать учила Скарлетт, что леди не следует распространяться о своих семейных делах. Фелисити же и Марджори Кауперуэйт – к изумлению Скарлетт – походя вытаскивали все семейные секреты из тайников. Их матушка, сказали они, была хорошенькой и умной женщиной, сумевшей заловить их отца в брак. Она умудрилась броситься наперерез ему, когда он ехал верхом.

– Бедный наш папа такой недотепа, – рассмеялась Марджори. – Он решил, что погубил ее, потому что платье у нее было разорвано и он увидел ее голые груди. А мы уверены, что она сама разорвала платье еще до того, как выбежала из дома викария. Она женила на себе папу в один миг – он и сообразить не успел, что она затеяла.

Окончательно же смутило Скарлетт то, что Фелисити и Марджори оказались леди, и не просто «леди» в смысле «женщины». А леди Фелисити и леди Марджори, так как их «недотепа-папа» был графом.

Фрэнсис Стэрбридж, их ворчливая спутница, была тоже, как они пояснили, леди, но леди Стэрбридж, а не леди Фрэнсис, потому что она леди не от рождения, а по замужеству, и муж ее «всего лишь баронет».

– Я же могу выйти замуж за ливрейного лакея, а Марджори может сбежать с чистильщиком сапог, и даже в зловонных притонах Бристоля, где наши мужья, чтобы прокормить нас, будут красть деньги из касс пожертвований для бедняков, нас все равно будут именовать леди Фелисити и леди Марджори.

Скарлетт могла лишь посмеяться.

– Это для меня слишком сложно, – призналась она.

– Ох, моя дорогая, но это бывает куда сложнее, чем в нашей унылой маленькой семейке. Если учитывать всех вдов, и отвратительных маленьких виконтов, и жен третьих сыновей и так далее, получается настоящий лабиринт. Маме приходится нанимать консультанта всякий раз, как она дает обед, и можно не сомневаться, что она непременно обидит кого-нибудь страшно важного. Вы просто не можете посадить дочь младшего сына графа, вроде Роджера, дальше, скажем, бедняжки Фрэнсис. Все это такие глупости, что словами не выразишь.

Леди Кауперуэйт были более чем легкомысленны и взбалмошны, а Роджер, казалось, унаследовал кое-что от недотепы-папы, но это была веселая и добросердечная троица, искренне полюбившая Скарлетт. Они развлекали ее в пути, и она жалела, когда они сошли с парохода в Ливерпуле.

Ей предстояло плыть еще почти два дня до Голуэя, и теперь уже ничто не встанет между нею и воспоминаниями о встрече с Реттом в Чарльстоне, которая, по сути, и не была встречей.

Почувствовал ли он такой же, как она, шок, когда, встретившись с ней взглядом, узнал ее. Ей показалось, что весь мир исчез и они стоят одни где-то вне времени и пространства, а вокруг ничего и никого нет. Не может быть, чтобы она почувствовала эту нить между ними, а он нет. Или все же такое возможно?

Она волновалась, снова и снова переживая ту минуту, пока ей не стало казаться, что все это ей привиделось или она это выдумала.

Когда «Золотое руно» вошло в залив Голуэй, Скарлетт уже присовокупила встречу с Реттом к тщательно лелеемым воспоминаниям о нем. Ее ждала Баллихара, и приближалось время сбора урожая.

Но сначала надо поулыбаться таможенникам и протащить мимо них свои сундуки. Колум ведь ждет оружия.

Трудно было думать, что англичане все плохие, когда Кауперуэйты были столь очаровательными людьми.

Глава 71

Когда Скарлетт подошла к трапу, чтобы сойти с «Золотого руна», Колум стоял внизу. Она не ожидала его увидеть – она знала только, что кто-то должен встретить ее и позаботиться о сундуках. При виде его крепкой фигуры в потертой черной сутане и улыбающегося лица Скарлетт почувствовала, что вернулась домой. Ее багаж прошел через таможню безо всяких расспросов, кроме: «И как оно там, в Америке?» – на что она ответила: «Ужас как жарко». А потом: «Сколько же будет этой красавице-малышке?» – на что Скарлетт с гордостью заявила: «Через три месяца годик стукнет, а она уже пытается ходить».

Короткое расстояние от порта до железнодорожной станции заняло почти час. Такого скопления транспорта Скарлетт ни разу не видела, даже у Пяти Углов.

Это из-за Голуэйских скачек, сказал Колум. И прежде чем Скарлетт вспомнила свои переживания в Голуэе в прошлом году, Колум быстро пояснил. Каждый июль в течение пяти дней здесь происходят скачки с препятствиями и бега. Это значит, что милиция и констебли заняты в городе и у них нет времени торчать на пристани. А кроме того, это значит, что номера в гостиницах ни за какие деньги не найти. Они сядут на дневной поезд до Баллинаслоу и проведут там ночь. Скарлетт пожалела, что нет прямого поезда до Маллингара. Ей хотелось поскорее домой.

– А как поля, Колум? Пшеница уже созрела? А травы скошены? Солнца много было? А что сделали с торфом? Достаточно его выбрали? Он высох, как должно? Хороший получился торф? Ярко горит?

– Подождите, Скарлетт милая, все сами увидите. Вы останетесь довольны своей Баллихарой, я уверен.

Скарлетт была более чем довольна. Она была просто в восторге. Жители Баллихары соорудили арки, увитые зеленью и золотыми лентами, на всем ее пути. Люди стояли возле арок, махали платками и шляпами, приветствуя ее возвращение.

– Ах, благодарю вас, благодарю, благодарю! – то и дело восклицала Скарлетт со слезами на глазах.

Перед Большим домом выстроились, приветствуя ее, миссис Фицпатрик, три весьма непохожие друг на друга горничные, четыре доярки и конюшие. Скарлетт еле удержалась, чтобы не прижать к груди миссис Фиц, но, повинуясь правилам, установленным домоправительницей, соблюла достоинство. А вот для Кэт правил не существовало. Она смеялась и протягивала ручонки миссис Фицпатрик и была немедленно заключена в жаркие объятия.

Меньше часа спустя Скарлетт, переодевшись в крестьянское платье, быстро зашагала в поля с Кэт на руках. Так хорошо было подвигаться, поразмять ноги. Слишком много часов, дней, недель просидела она. В поездах, на пароходах, в конторах и просто в креслах. Сейчас ей хотелось шагать, скакать на лошади, нагибаться, дотягиваться до чего-то, бежать, танцевать. Она была Владетельная О’Хара, она вернулась домой, и солнце тепло грело в промежутках между тихими, прохладными, быстро проходящими ирландскими дождями.

На лугах стояли ароматные стога золотого сена в семь футов высотой. Скарлетт сделала в одном из стогов углубление и залезла туда с Кэт поиграть в домик. Кэт с восторженными визгами обрушивала на них «крышу». А потом от пыли стала чихать. Она вытащила из сена засохшие цветы и сунула себе в ротик. И тут же их выплюнула – на личике ее при этом появилось такое отвращение, что Скарлетт рассмеялась. А Кэт, видя, что Скарлетт смеется, насупилась, отчего Скарлетт только еще сильнее засмеялась.

– Привыкай к тому, что над тобой будут смеяться, мисс Кэт О’Хара, – сказала она, – потому что ты на редкость глупая девчонка, и мамочка очень-очень счастлива, что ты у нее есть, а когда люди счастливы, они много смеются.

Когда Кэт начала зевать, Скарлетт отнесла ее в дом.

– Вытащи у нее сено из волос, когда она заснет, – велела она Пэгги Квин. – Я вернусь, чтобы накормить ее ужином и выкупать.

Прервав сонно-созерцательное состояние одной из лошадей, мирно жевавших жвачку в конюшне, Скарлетт вскочила на нее верхом, без седла, и поехала по Баллихаре в постепенно сгущавшихся сумерках. Даже в голубоватом вечернем свете поля пшеницы стояли золотые. Будет обильный урожай. Удовлетворенная, Скарлетт вернулась домой. Баллихара, наверное, никогда не даст ей той прибыли, которую Скарлетт получила, построив дешевые дома и продав их, но не только деньги приносят удовлетворение. Земля семьи О’Хара снова плодоносила, Скарлетт вернула ее к жизни хотя бы частично, а в будущем году она засеет еще больше акров и еще больше – в следующем году.

– Как хорошо быть дома, – сказала Скарлетт на другое утро Кэтлин. – Я привезла миллион поклонов от всех в Саванне.

Она весело уселась возле очага и спустила Кэт на пол – пусть осваивается. Вскоре над верхней половиной двери стали появляться головы: всем хотелось послушать про Америку, и про Брайди, и про все остальное. А затем колокола стали звать к молитве святой Богородице, и женщины заспешили в деревню, а мужчины О’Хара вернулись с полей обедать.

Все, кроме Шеймаса и, конечно, Шона, которые всегда ели в домике вместе со старой Кэти-Скарлетт О’Хара. Скарлетт этого не заметила. Она в это время здоровалась с Томасом, Патриком и Тимоти и убеждала Кэт оставить в покое большую ложку, которой та пыталась есть. Только когда мужчины снова ушли на работу, Кэтлин рассказала Скарлетт, какие тут произошли перемены, пока она отсутствовала.

– Неприятно мне говорить вам это, Скарлетт, да только Шеймас очень обиделся, что вы не остались на его свадьбу.

– Я бы хотела остаться, но не могла. Не мешало бы понять. У меня были дела в Америке.

– У меня такое чувство, это больше Пегин обижается. Разве вы не заметили, что она не заходила сегодня утром?

По правде говоря, призналась себе Скарлетт, она совсем этого не заметила. Она же видела Пегин всего один раз и по-настоящему ее не знала. Какая она? Кэтлин осторожно подбирала слова. Пегин – женщина исполнительная, сказала Кэтлин, она держит дом в чистоте, и вкусно кормит, и следит за тем, чтобы Шеймасу и Шону уютно жилось в домике. Вся семья оценит поступок Скарлетт, если она навестит Пегин и похвалит за то, как она устраивает себе дом. Она так печется о своем достоинстве, что ждет, когда придут к ней, а уж потом сама пойдет к кому-то.

– Надо же, – сказала Скарлетт, – глупости какие. Придется будить Кэт.

– Оставьте ее – я присмотрю за ней, пока сижу тут и штопаю. Мне лучше с вами не идти.

Значит, Кэтлин не очень нравится новая жена ее двоюродного брата, подумала Скарлетт, это интересно. И Пегин ведет свое хозяйство, вместо того чтобы объединиться с Кэтлин в более просторном доме хотя бы для обеда. Печется, значит, о своем достоинстве! Какая зряшная трата энергии – готовить два обеда вместо одного. Скарлетт подумала, что ей едва ли понравится Пегин, но решила мило держаться с ней. Нелегко ведь войти в семью, которая столько лет живет вместе, а Скарлетт слишком хорошо знала, каково быть чужаком.

Однако Пегин все сделала, чтобы Скарлетт трудно было ей сочувствовать. Жена Шеймаса оказалась колючей. И вид у нее, точно она пьет уксус, подумала Скарлетт. Пегин налила чаю, который так долго томился, что его почти невозможно было пить. «Наверное, хочет дать мне понять, что я заставила слишком долго ждать себя».

– Мне жаль, что я не была на свадьбе, – храбро начала Скарлетт. Лучше уж сразу взять быка за рога. – Я привезла из Америки наилучшие пожелания от всех О’Хара вдобавок к моим. Надеюсь, вы с Шеймасом будете очень счастливы.

Она была довольна собой. «Изящно сказала», – подумала она.

Пегин сухо кивнула.

– Я передам Шеймасу про вашу доброту, – сказала она. – Он хочет с вами перемолвиться. Я сказала ему, чтоб был неподалеку. Сейчас его позову.

«М-да! – сказала себе Скарлетт. – Я встречала в своей жизни и более теплый прием». Она вовсе не была уверена, что ей так уж хочется „перемолвиться“ с Шеймасом. За все время своего пребывания в Ирландии она едва ли обменялась десятью словами со старшим сыном Дэниела.

А выслушав Шеймаса, Скарлетт убедилась, что и вовсе не хотела бы его слушать. Он ожидал, что она будет платить аренду за ферму, и считал, что было бы справедливо, если бы они с Пегин переехали в более просторный дом, потому как теперь, после смерти Дэниела, владелец-то он.

– Мэри-Маргарет готова стряпать и стирать и моим братьям, и мне. А Кэтлин могла бы обслуживать здесь Шона – как-никак она его сестра.

– Я охотно уплачу за аренду, – сказала Скарлетт. Но ей бы хотелось, чтобы ее об этом попросили, а не тыкали носом. – Но я не понимаю, почему ты обсуждаешь со мной, кому где жить. Ты и Пегин – то есть, я хочу сказать, Мэри-Маргарет – должны обсудить это с твоими братьями и с Кэтлин.

– Вы же Владелица, – пронзительно взвизгнула Пегин, – вы и должны сказать свое слово.

– Правильно она рассуждает, Скарлетт, – сказала Кэтлин, когда Скарлетт пожаловалась ей. – Вы же Владелица. – И, не дав Скарлетт слова сказать, Кэтлин с улыбкой заметила, что для нее это в общем не имеет значения. Все равно она скоро уедет из дома Дэниела: она выходит замуж за парня из Дансани. Он сделал ей предложение только в субботу, когда в Триме базарный день. – Я еще не говорила об этом другим, хотела вас дождаться.

– Как это волнительно! Ты позволишь мне устроить тебе свадьбу, верно? У нас будет замечательный праздник.

И Скарлетт обняла Кэтлин.

– Вот теперь я больше не на крючке, – сказала Скарлетт в тот вечер миссис Фиц. – Но только едва не переломала себе зубы. Не думала я, каково это – быть Владетельной госпожой.

– А каково это, миссис О?

– Не знаю. Пожалуй, это интереснее, чем я предполагала.

В августе начался сбор картофеля. Фермеры говорили, что такого урожая у них никогда еще не было. Потом начали жать пшеницу. Скарлетт любила наблюдать за жнецами. Серпы вспыхивали на солнце, и золотистые стебли падали шелковой волной. Иногда Скарлетт становилась на место того, кто шел за жнецом. Она подхватывала стебли и связывала их в небольшие снопы. Она никак не могла научиться по примеру рабочих быстро завязывать каждый сноп, но научилась справляться с крюком.

«Это куда легче, чем собирать хлопок», – сказала она Колуму. И тем не менее были минуты, когда на Скарлетт неожиданно нападала тоска по дому. Колум говорил, что понимает ее чувство, и Скарлетт была уверена, что так оно и есть. Он был настоящим братом, какого ей всегда хотелось иметь.

Колум выглядел озабоченным, но говорил, что это всего лишь от желания поскорее покончить с уборкой пшеницы, а уж потом заниматься гостиницей, которую Брендон Кеннеди задумал открыть в доме рядом со своим баром. Скарлетт вспомнился бедолага, которого она видела в церкви, – Колум тогда сказал, что он «в бегах». Интересно, много ли у Колума таких и что он для них делает. Но лучше, пожалуй, ей об этом не знать, и она не стала спрашивать.

Она предпочитала думать о радостных вещах – например, о свадьбе Кэтлин. Кевин О’Коннор не был тем, кого Скарлетт для нее выбрала бы, но он был явно без памяти влюблен в Кэтлин, и у него была хорошая ферма с двадцатью коровами, так что он считался отличной партией. Да и у самой Кэтлин было неплохое приданое; были у нее и деньги – то, что удалось сберечь от продажи масла и яиц, а кроме того, все кухонное оборудование в доме Дэниела.

Она с умом распорядилась сотней фунтов – подарком Скарлетт. «Необязательно прибавлять это к приданому», – заметила она, заговорщицки подмигнув.

Большим разочарованием для Скарлетт было то, что свадебное торжество нельзя устроить в Большом доме. Традиция требовала, чтобы свадьба состоялась там, где будут жить супруги. А поэтому Скарлетт оставалось лишь внести свой вклад в это событие, дав несколько гусей и полдюжины бочонков пива. Даже это чересчур, предупредил ее Колум. Хозяевами-то на празднестве будут родные жениха.

– Ну, если я решила перебрать, так и переберу, – сказала ему Скарлетт. И предупредила об этом Кэтлин на случай, если та станет возражать. – Кстати, я снимаю траур. До смерти надоело ходить в черном.

Скарлетт не пропустила ни одного танца на свадьбе – из-под темно-зеленой юбки так и мелькали ярко-синие и красные нижние юбки и желтые, в зеленую полоску, чулки.

А потом, возвращаясь в Баллихару, она всю дорогу проплакала.

– Мне будет так недоставать ее, Колум. Мне будет недоставать и домика, и всех гостей, которые бывали в нем. Я больше туда ни ногой – не желаю я пить с этой противной Пегин ее противный перепревший чай.

– Двенадцать миль – не конец света, милая Скарлетт. Купите себе хорошую верховую лошадь, вместо того чтобы ездить в двуколке, и она мигом доставит вас в Дансани.

Скарлетт поняла, что это разумный совет, хотя двенадцать миль все равно большое расстояние. А вот намек Колума на то, что пора ей подумать о новом браке, она не желала воспринимать.

Иной раз она просыпалась ночью, и темнота в комнате казалась ей такой же таинственной, как черные глаза Ретта, с которыми она встретилась взглядом, когда ее пароход покидал Чарльстон. Что чувствовал он в ту минуту?

Одна в тиши ночной, одна на большой пышной кровати, одна в темноте неосвещенной комнаты, Скарлетт раздумывала о нем и мечтала о невозможном и иной раз плакала оттого, что до боли хотела его.

– Кэт, – отчетливо произнесла Кэт, увидев свое отражение в зеркале.

– Ох, слава богу! – воскликнула Скарлетт.

Она боялась, что ее дочка никогда не заговорит. Кэт редко отвечала на гуканья и ауканья, как другие дети, и с удивлением смотрела на тех, кто разговаривал с ней на детском языке. Ходить она начала в десять месяцев, что, как знала Скарлетт, было рано, но с тех пор прошел целый месяц, а девочка по-прежнему ничего не говорила – только смеялась.

– Скажи «мама», – просила Скарлетт.

Отклика не было.

– Скажи «ма-ма», – снова попыталась воззвать к дочери Скарлетт.

Но девчушка вырвалась из ее рук и смело двинулась в другой конец комнаты. Ходила она не столько хорошо, сколько решительно.

– Самовлюбленный маленький монстр, – крикнула ей вслед Скарлетт. – Все дети первым делом произносят «мама», а не собственное имя.

Кэт, покачнувшись, остановилась. И оглянулась на Скарлетт с улыбкой, как сказала потом Скарлетт, «положительно дьявольской».

– Мама, – небрежно бросила она и зашагала враскачку дальше.

– Она, наверное, сразу могла бы это произнести, если б хотела, – хвасталась потом Скарлетт отцу Флинну. – Она бросила мне это слово, точно собаке кость.

Старик-священник терпеливо слушал ее. За долгие годы жизни он выслушал не одну мать, гордящуюся своим дитятей.

– Сегодня для вас великий день, – любезно произнес он.

– Во всех отношениях великий, отец! – воскликнул Томми Доил, самый молодой фермер в Баллихаре. – Урожай у нас так урожай.

Он снова наполнил свой стакан и стакан отца Флинна. Человек имеет право отдохнуть и порадоваться в День сбора урожая.

Скарлетт разрешила, чтобы он и ей налил стакан портера. Скоро начнутся тосты, и если она не разделит их и хотя бы не пригубит пива – жди беды. После того как в Баллихаре выдался такой удачный год, она вовсе не хочет призывать на свою голову несчастье.

Она окинула взглядом длинные, ломящиеся под тяжестью снеди столы, расставленные вдоль всей баллихарской главной улицы. Каждый был украшен снопом пшеницы, перевязанным лентой. И за каждым столом сидели улыбающиеся, веселящиеся люди. Вот это самое приятное, что давало ей звание Владетельная госпожа О’Хара. Они все хорошо работали – каждый на своем участке – и теперь собрались все вместе, все жители поселка, чтобы отметить плоды своего труда.

Столы были заставлены едой и питьем и сладостями, для детишек была сооружена небольшая карусель, а для взрослых, перед неоконченной гостиницей, – деревянный помост для танцев. Воздух золотился послеполуденным солнцем, золотилась пшеница, лежавшая на столах, и золотое чувство счастья, владея всеми, объединяло их. Именно таким и должен быть День сбора урожая.

Звук скачущих лошадей побудил матерей поискать глазами детишек. У Скарлетт на секунду замерло сердце, когда она не увидела Кэт. Потом она обнаружила, что девчушка сидит на коленях у Колума в конце стола. Он о чем-то говорил с сидевшим рядом мужчиной. Кэт кивала, точно понимала каждое слово. Скарлетт улыбнулась. Смешная у нее дочка растет.

В конце улицы показалась милиция. Трое мужчин, трое офицеров, – начищенные медные пуговицы их мундиров казались золотыми. Они пустили лошадей шагом, и шум за столами стих. Кое-кто из мужчин вскочил на ноги.

– Хорошо, что у них хоть хватило чувства благопристойности не нестись мимо галопом, поднимая пыль, – заметила Скарлетт отцу Флинну.

Но когда милиция остановилась перед пустой церковью, умолкла и Скарлетт.

– Как тут проехать в Большой дом? – спросил один из офицеров. – Я приехал поговорить с владельцем.

Скарлетт поднялась.

– Владелец – это я, – сказала она.

И удивилась, как сумела это произнести, – до того пересохло у нее во рту.

Офицер окинул взглядом ее спутанные волосы и пестрое крестьянское платье. Губы его скривились в усмешке.

– Очень забавно, девонька, но мы приехали сюда не в игры играть.

Скарлетт почувствовала, как в ней закипает дикий, все разрастающийся гнев, который стал ей уже почти чужд. Она встала на скамейку, на которой до того сидела, и уперла руки в боки. Вид у нее был задиристый, и она сознавала это.

– Никто вас сюда не звал… солдаты… ни в игры играть, ни вообще. А теперь – что вам угодно? Я миссис О’Хара.

Второй офицер заставил лошадь сделать несколько шагов. Затем спрыгнул на землю и, подойдя к скамейке, на которой стояла, возвышаясь над всеми, Скарлетт, остановился перед ней.

– Мы должны вручить вам вот это, миссис О’Хара. – Он снял шляпу и одну из белых перчаток и протянул Скарлетт свернутую бумагу. – Гарнизон выставляет в Баллихару отряд для защиты жителей.

Скарлетт почувствовала, как в теплом воздухе конца лета стала нарастать грозовая атмосфера. Она развернула свиток и медленно прочла бумагу – дважды. Когда до нее полностью дошел смысл документа, она почувствовала, как у нее расслабляются натянутые мускулы плеч. Она подняла голову и улыбнулась, чтобы все видели. А потом по-прежнему с улыбкой повернулась к смотревшему на нее офицеру.

– Это очень любезно со стороны полковника, – сказала она, – но мне это, право, не нужно, а без моего согласия он не может прислать солдат в мой поселок. Вы передадите ему это? У меня в Баллихаре нет никаких волнений. Мы все отлично тут ладим. – И она протянула офицеру веленевую бумагу. – Вы, наверно, пить хотите – не угодно ли кружку эля?

Когда она придавала лицу вот такое выражение с оттенком восхищения, это неизменно – с тех пор как ей исполнилось пятнадцать лет – действовало на мужчин вроде этого офицера. Он покраснел и начал заикаться, совсем как десятки молодых людей, которых она обольщала в графстве Клейтон, штат Джорджия.

– Благодарю вас, миссис О’Хара, но… гм… правила… то есть я-то лично с большим удовольствием… но полковник… гм… он подумает…

– Я понимаю, – мягко сказала Скарлетт. – Может быть, в другой раз?

Первый тост в День сбора урожая был поднят за Владетельную госпожу О’Хара. Он в любом случае был бы первым, но сейчас сопровождался восторженным ревом.

Глава 72

Зимой Скарлетт не могла найти себе места. Делать было нечего – разве что кататься верхом, – а ей необходимо было чем-то себя занять. Новые поля были расчищены и унавожены к середине ноября, а дальше о чем думать? Даже в первое воскресенье месяца к ней в контору приходило не так уж много народу с жалобами или просьбами разрешить спор. Правда, Кэт уже смогла самостоятельно протопать через комнату, чтобы зажечь рождественскую свечу, и был Новый год, когда сидят вдоль стен и пьют пиво, но все равно короткие зимние дни тянулись для Скарлетт бесконечно долго. Ее теперь тепло встречали в баре Кеннеди, узнав, что она поддерживает фениев, но она быстро уставала от бесконечных песен про тех, кто принял мученические страдания за свободу Ирландии, и громогласных угроз выгнать англичан. Она шла в бар, лишь когда совсем уж изнывала от одиночества. С каким восторгом встретила она День святой Бригитты первого февраля, когда начинались посадки. Она с такой силой перевернула свой первый пласт земли, что та веером разлетелась вокруг.

– Этот год будет еще лучше прошлого, – опрометчиво предсказала она.

Но поднять целину оказалось непосильной тяжестью для фермеров. Никогда не хватало времени проделать все необходимое. Скарлетт приставала к Колуму, чтобы он привлек в поселок больше рабочих. Ведь еще сколько пустует домиков. Но он не соглашался принимать чужих. Скарлетт отступила. Она понимала необходимость соблюдать тайну вокруг фениев. Под конец Колум все-таки нашел компромисс. Она может нанять людей на лето. Он отвезет ее на ярмарку рабочей силы в Дрохеду. Там же будет и ярмарка по продаже лошадей, так что Скарлетт сможет купить и лошадей, которые, как она считает, ей нужны.

– Как же, Колум О’Хара, «считает»! Да я, наверно, ума лишилась и была слепа, когда заплатила такие большие деньги за лошадей для пахоты. Они же движутся не быстрее черепахи по каменистой дороге. Больше меня так уже не проведут.

Колум усмехнулся про себя. Скарлетт была удивительная женщина, разбиравшаяся во многих вещах. Но ирландского лошадника ей все-таки не провести, это уж точно.

– Скарлетт милая, вид у вас как у деревенской девчонки, а не помещицы. Никто не поверит, что вы в состоянии заплатить за катание на карусели, не то что за лошадь.

Она насупилась, чтобы поставить его на место. Она действительно не понимала, что выглядит как девчонка, вырядившаяся на ярмарку. Зеленая кофта делала ее глаза еще зеленее, а голубая юбка была цвета весеннего неба.

– Не будете ли вы так любезны, отец Колум О’Хара, стегнуть лошадь и двинуться в путь? Я знаю, что делаю. Если я оденусь как богачка, лошадник решит, что может всучить мне любую старую клячу. Я куда лучше справлюсь с делом в деревенском платье. А ну, поехали. Я уже несколько недель жду этого случая. Не понимаю, почему ярмарку найма не устраивают в День святой Бригитты, когда начинаются полевые работы.

Колум улыбнулся ей:

– Кое-кто из молодых ходит в школу, Скарлетт милая.

Он взмахнул вожжами, и они тронулись в путь.

– Много им будет пользы портить глаза над книгами, вместо того чтобы работать на свежем воздухе, и притом за хорошую плату.

Ей не терпелось поскорее все запустить.

Двуколка отмеривала милю за милей живых изгородей, от которых так сладко пахло терновником. Постепенно Скарлетт начала получать удовольствие от поездки.

– Я никогда не бывала в Дрохеде, Колум. Мне там понравится?

– Думаю, что да. Это очень большая ярмарка – такую большую вы едва ли где видели.

Он понимал, что, спрашивая про Дрохеду, Скарлетт имела в виду не город. Она любила атмосферу ярмарок. И не понимала всей таинственной прелести старых кривых городских улочек. Она любила все явное и понятное. Эта ее черта часто смущала Колума. Он знал, что она по-настоящему не осознает опасности, связанной с ее причастностью к Братству фениев, а такое неведение может кончиться бедой.

Но сегодня он ехал по ее делам, а не по своим. И намеревался получить от ярмарки не меньше удовольствия, чем Скарлетт.

– Послушайте, Колум, она же огромная!

– Боюсь, даже слишком большая. Вы сначала будете набирать парней или смотреть лошадей? Это в разных концах ярмарки.

– Вот незадача! Лучших ведь с самого начала расхватают, так всегда бывает. Давайте вот что сделаем: вы отберете парней, а я отправлюсь прямо к лошадям. Как закончите, подойдете ко мне. Вы уверены, что парни сами доберутся до Баллихары?

– Они же приехали сюда наниматься, и они привыкли ходить пешком. Некоторые прошли, наверно, сотню миль, чтобы попасть сюда.

Скарлетт улыбнулась:

– Тогда сначала смотрите на их ноги, а уж потом подписывайте контракт. Я-то смотрела бы на их зубы. Так куда мне идти?

– Вон в тот угол, где плакаты. На Дрохедской ярмарке можно увидеть лучших в Ирландии лошадей. Я слышал, за иных платили по сотне гиней, а то и больше.

– Че-пу-ха! До чего же вы любите рассказывать сказки, Колум. Да я трех лошадей куплю за меньшую сумму, вот увидите.

Стойла были устроены в больших парусиновых палатках. «Ха! – сказала себе Скарлетт. – Ну уж никто не продаст мне животное, если я не увижу его при хорошем свете». И она стала проталкиваться сквозь толпу, клубившуюся в палатке.

«Надо же! В жизни не видела столько лошадей в одном месте! Умница Колум, что привез меня сюда. Тут есть из чего выбрать». Она прокладывала себе путь с одного места на другое, оглядывая лошадей. «Я еще не решила», – говорила она посредникам. Не нравилось ей то, как велась торговля в Ирландии. Нельзя подойти к владельцу и спросить, сколько он хочет за свое животное. Нет, это слишком просто. Стоит проявить к чему-то интерес, как тут же появляется посредник и называет ни с чем не сообразную цену, а потом уговаривает покупателя и продавца прийти к соглашению. Скарлетт на собственном горьком опыте познакомилась с некоторыми из их трюков. Тебя хватают за руку и изо всей силы ударяют по ладони, так что даже больно, и если ты не будешь осторожен, считай, что лошадь тобой куплена.

Скарлетт понравилась пара черных лошадок, отличных трехлеток, по словам посредника, и всего за семьдесят фунтов пара. Скарлетт заложила руки за спину.

– Выведи-ка их на свет, чтобы я могла посмотреть, – сказала она.

И владелец, и посредник, и окружающие яростно запротестовали.

– Этак весь интерес пропадает! – сказал низкорослый человечек в бриджах и в свитере.

Скарлетт настаивала, но очень мило. «На мед можно больше мух поймать», – напомнила она себе. Она посмотрела на блестящую шерсть лошадей, провела по ней рукой и увидела на ладони жир. Потом ловко ухватила голову одной из лошадей и осмотрела ее зубы. И разразилась смехом. Трехлетка? Как бы не так!

– Можете их увести, – сказала она и подмигнула посреднику. – У меня дедушка моложе их.

Она очень веселилась.

Однако по истечении часа Скарлетт нашла всего трех лошадей, которые нравились ей и подходили по цене. И всякий раз ей приходилось уговаривать и очаровывать владельца, чтобы он разрешил ей посмотреть лошадь при дневном свете. Она с завистью смотрела на тех, кто покупал лошадей для охоты. На открытой площадке были установлены барьеры, и покупатели могли проверить, что они покупают, заставив лошадей делать то, для чего они нужны. К тому же эти лошади были такие красивые. А лошадь, идущая за плугом, может выглядеть как угодно. Скарлетт отвернулась от площадки с барьерами. Ей надо было приобрести еще трех пахотных лошадей. Она прислонилась к толстому столбу, поддерживавшему палатку, дожидаясь, когда глаза привыкнут к царившей внутри полутьме. Она чувствовала, что начинает уставать. А дело было сделано только наполовину.

– Где же этот ваш Пегас, Барт? Что-то я не вижу ни одной лошади, которая летала бы над барьерами.

Скарлетт ухватилась за столб. «Я схожу с ума. Это же голос Ретта».

– Если вы привезли меня сюда для охоты вслепую…

«Это он! Он! Я не могу ошибиться. Ни у кого больше на свете нет такого голоса». Скарлетт быстро обернулась и, моргая, уставилась на освещенную солнцем площадку.

«Это его спина. Или нет? Уверена, что его. Если бы он сказал еще хоть что-то, повернул голову. Это же не может быть Ретт. Нечего ему делать в Ирландии. Но я не могла ошибиться, это его голос».

Он повернулся, разговаривая со стройным блондином, стоявшим рядом. Это был Ретт. У Скарлетт побелели костяшки – так крепко она вцепилась в столб. Она вся дрожала.

Другой мужчина что-то произнес, указал кнутом в сторону, и Ретт кивнул. Блондин куда-то ушел – исчез из поля ее зрения, и Ретт остался один. Скарлетт стояла в тени, глядя на залитую ярким светом площадку.

«Не двигайся!» – приказала она себе, увидев, что Ретт уходит. Но она не в силах была устоять. Она выскочила из затененной палатки и побежала за ним:

– Ретт!

Он как-то странно остановился, будто запнувшись – это Ретт-то, который всегда был такой ловкий, – и стремительно обернулся. На лице его промелькнуло что-то, чего она не смогла определить, черные глаза, казалось, заблестели под козырьком кепи. Затем он улыбнулся своей издевательской усмешкой, которую она так хорошо знала.

– Вы объявляетесь в самых неожиданных местах, Скарлетт, – произнес он.

«Он смеется надо мной, но мне наплевать. Мне на все наплевать – лишь бы он называл меня по имени и стоял рядом». Скарлетт слышала, как бьется ее сердце.

– Здравствуйте, Ретт, – сказала она, – как поживаете?

Она понимала, что говорит совсем не то, говорит чушь, но надо же было что-то сказать.

Губы Ретта дрогнули.

– Для покойника я чувствую себя преотлично, – растягивая слова, произнес он, – или я ошибся? Мне казалось, что я заметил вдову в порту Чарльстона.

– Ну да. Мне же надо было что-то говорить. Так вот: я не была замужем, то есть мужа у меня не было…

– Не пытайтесь объяснить, Скарлетт. Мудрость – удел пожилых людей.

– Пожилых? При чем тут пожилые?

«Он хочет меня задеть? Не задевай меня, Ретт».

– Не важно. А что вас привело в Ирландию? Я думал, вы в Англии.

– С чего вы так решили?

«Почему мы стоим тут и болтаем ни о чем? Почему я не в состоянии думать? Почему я говорю все эти глупости?»

– Вы же не сошли в Бостоне.

Сердце Скарлетт подпрыгнуло от радости, значит он взял на себя труд узнать, куда она ехала, она все еще дорога ему, он не хочет терять ее из виду. Счастье затопило ее.

– Могу ли я предположить, глядя на ваш веселый наряд, что вы больше не оплакиваете мою смерть? – сказал Ретт. – Постыдились бы, Скарлетт. Я ведь еще не остыл в могиле.

Она в ужасе опустила взгляд на свое крестьянское платье, потом оглядела его безупречно сшитую охотничью куртку и идеально повязанный белый широкий галстук. Почему в его присутствии она всегда чувствует себя дурочкой? Почему она не может хотя бы разозлиться?

Да потому что любит его. И верит он этому или нет, но это правда.

И, ничего заранее не рассчитав, не думая о последствиях, Скарлетт посмотрела на этого человека, который был ее мужем на протяжении стольких наполненных ложью лет, и сказала просто, с достоинством:

– Я люблю тебя, Ретт.

– Как это неудачно для вас, Скарлетт. Вы, похоже, всегда влюбляетесь в чужих мужей. – Он приподнял кепи. – Прошу извинить за то, что вынужден вас покинуть: у меня тут еще одно дело. Прощайте.

Он повернулся к ней спиной и пошел прочь. А Скарлетт смотрела ему вслед. И ей казалось, что он дал ей пощечину.

Безо всяких оснований. Она же ничего от него не требовала, она принесла ему в дар самое ценное, что научилась дарить. И он втоптал это в грязь. Он выставил ее в глупом свете. Нет, она сама себя выставила.

Скарлетт бесконечно долго стояла так – маленькая яркая фигурка среди шума и толкотни лошадиной ярмарки. Потом глаза ее вновь обрели способность видеть окружающий мир, и она увидела Ретта с его знакомым возле другой палатки, а вокруг них группу внимательных зрителей. Какой-то другой мужчина в твиде держал под уздцы нервного гнедого жеребца, а краснорожий мужчина в клетчатой куртке стремительно опускал правую руку уже ставшим знакомым движением, скрепляя сделку. Скарлетт казалось, что она слышала удар ладони о ладонь, сопровождавший увещевания мужчины в куртке, убеждавшего знакомого Ретта и торговца ударить по рукам.

Ноги сами понесли Скарлетт к ним. На ее пути наверняка были люди, но она не замечала их, и они каким-то образом испарялись.

Голос посредника словно исполнял ритуальный гимн, он звучал мелодично, убаюкивал:

– …сто двадцать, сэр, сами понимаете, это неплохая цена даже для такого великолепного животного… а вы, сэр, готовы дать двадцать пять, чтобы иметь такое благородное животное в своей конюшне… Сто сорок? Ну надо же быть немного рассудительнее: джентльмен поднял цену до двадцати пяти, должны же вы из вежливости сделать хоть шажок навстречу, скажем, до ста сорока вы уже спустили – раньше было сто сорок два, и если так дальше пойдет, то до конца дня ударим по рукам… Значит, сто сорок – видите, какой перед вами нескаредный человек, и вы наверняка докажете, что не уступите ему в щедрости, верно? Скажите сто тридцать вместо ста двадцати пяти, и разницы между вами почти не останется – во всяком случае, не больше стоимости пинты или двух пинт пива…

Скарлетт врезалась в треугольник, образованный продавцом, покупателем и посредником. Лицо над зеленой кофтой было белым как мел, глаза зеленели изумрудами.

– Сто сорок, – отчетливо произнесла она.

Посредник сконфуженно уставился на нее, захлебнувшись собственными словами. Скарлетт плюнула на правую руку и громко хлопнула его по руке. Он приподнял руку, плюнул на ладонь и раз-другой ударил ее по руке, по стародавнему обычаю скрепляя сделку.

Скарлетт смотрела на приятеля Ретта.

– Надеюсь, вы не очень огорчены, – медоточивым голосом произнесла она.

– Ну конечно же нет, то есть…

– Барт, – перебил его Ретт, – я хотел бы познакомить вас…

И умолк.

Скарлетт даже не взглянула на него.

– Миссис О’Хара, – сказала она растерявшемуся спутнику Ретта. И протянула еще влажную от слюны ладонь. – Я вдова.

– Джон Морленд, – сказал он и взял ее грязную ладонь. Склонился, поцеловал и улыбнулся, глядя в ее пылающие глаза. – На вас, наверное, стоит посмотреть, когда вы перепрыгиваете через ограду, миссис О’Хара. Как вам не терпится поскорее оставить за собой поле! У вас тут охотятся?

– Я… мм… – Великий боже, что она наделала? Что ей теперь говорить? И что она будет делать в Баллихаре с чистокровным гунтером? – Признаюсь, мистер Морленд, я поддалась женской порывистости. Я просто не могла не купить эту лошадь.

– Вот и у меня было такое же желание. Но я, видимо, недостаточно быстро действовал, – произнес этот явно интеллигентный англичанин. – Вы окажете мне честь, если как-нибудь присоединитесь к моей охоте. Мое поместье близ Дансани, если вы знакомы с этой частью графства.

Скарлетт улыбнулась. Она не так давно была в этой части графства на свадьбе Кэтлин. Неудивительно, что имя Джон Морленд показалось ей знакомым. Она наслышалась о сэре Джоне Морленде от мужа Кэтлин. «Замечательный человек, хоть и помещик, – раз двадцать повторял ей Кевин О’Коннор. – Сам сказал мне, чтоб я снял пять фунтов с арендной платы, – это-де мне подарок к свадьбе!»

Пять фунтов, подумала Скарлетт. Как великодушно. Для человека, готового заплатить в тридцать раз больше за лошадь.

– Я знакома с Дансани, – сказала Скарлетт. – Недалеко от того места у меня живут друзья, к которым я езжу в гости. Я с большим удовольствием поохочусь как-нибудь с вами. Назовите день – и я приеду.

– Будущая суббота?

Скарлетт коварно улыбнулась. Плюнула на ладонь и подняла руку:

– Сговорились!

Джон Морленд рассмеялся. Он плюнул на ладонь, ударил по ее руке один раз, другой:

– Сговорились! На посошок в семь, а потом завтрак.

Скарлетт взглянула на Ретта – впервые с тех пор, как подошла к ним. Он смотрел на нее долгим взглядом. Судя по глазам, он забавлялся, и было в них что-то еще. «Чтоб ему сгореть, можно подумать, он никогда прежде меня не видел».

– Мистер Батлер, приятно было вас повидать, – любезно произнесла она и изящно протянула ему грязную руку.

Ретт снял перчатку и взял ее руку.

– Миссис О’Хара, – кланяясь, произнес он.

Скарлетт кивнула таращившемуся на нее посреднику и улыбающемуся бывшему хозяину лошади.

– Мой грум сейчас подойдет и обо всем условится, – небрежно бросила она и, приподняв юбки, вытащила из-за резинки, стягивавшей зеленый с красным чулок, пачку банкнот. – Гинеи вас устроят?

Она отсчитала продавцу деньги. И, повернувшись, прошумела юбками и ушла.

– Необыкновенная женщина, – сказал Джон Морленд.

Ретт улыбнулся одними губами.

– Удивительная, – сказал он.

– Колум! Я уж испугалась, что потеряла вас, – сказала Скарлетт, увидев своего двоюродного брата, вынырнувшего из толпы у палаток.

– Вовсе нет, Скарлетт. Просто я проголодался. А вы ели?

– Нет, я и забыла про еду.

– Вы довольны своими лошадьми?

Скарлетт посмотрела на него сверху вниз – она сидела на перекладине барьера, через который прыгали лошади. И рассмеялась:

– По-моему, я купила слона. Вы наверняка в жизни не видали такой большой лошади. Мне пришлось ее купить, а почему – сама не знаю.

Колум умиротворяюще положил руку на ее плечо. Смех ее звучал хрипло, а глаза блестели от боли.

Глава 73

– Кэт пойдет гулять, – произнес детский голосок.

– Нет, милочка, не сегодня. Скоро, но не сегодня.

Скарлетт вдруг почувствовала страшную свою незащищенность. Как могла она быть такой безрассудной? Как могла она не подумать о том, какая опасность грозит Кэт? Дансани не так далеко отсюда – во всяком случае, не настолько далеко, чтобы люди не знали про семью О’Хара и ее смуглую малышку. День и ночь она держала Кэт при себе, наверху, в своих двух комнатах и то и дело с тревогой посматривала в окно на подъездную аллею.

Миссис Фиц выполняла все ее поручения, а поворачиваться надо было быстрее быстрого. То и дело прибегала портниха, примеряя Скарлетт костюм для верховой езды; сапожник, точно гном, трудился до поздней ночи, чтобы сшить ей сапоги; конюший усиленно орудовал тряпками, протирая маслом потрескавшееся седло, которое пролежало тридцать лет в кладовке до появления здесь Скарлетт, а один из парней, нанятых на ярмарке, у которого были спокойная рука и легкая посадка, объезжал сильного большого гунтера. Когда в субботу занялась заря, Скарлетт была уже вполне готова выехать на охоту.

Ее лошадь, гнедого мерина, звали Полумесяц. Как она и сказала Колуму, конь был очень крупный, высотой почти сто семьдесят сантиметров, с широкой грудью, длинным торсом и могучими, мускулистыми ногами. Это была лошадь для крупного мужчины, и Скарлетт выглядела на ней маленькой, хрупкой и очень женственной. Она опасалась, что выглядит нелепо.

И была совершенно уверена, что выставит себя в глупом свете. Она же не знает нрава и особенностей Полумесяца и не сумеет их узнать, так как будет сидеть боком в дамском седле. В юности Скарлетт любила ездить в дамском седле. Юбки так изящно ниспадали, подчеркивая ее тонкую талию. А кроме того, в те дни она, как правило, пускала лошадь шагом – так было легче флиртовать с едущими рядом кавалерами.

Но сейчас дамское седло было для нее серьезной помехой. Она не могла коленями подавать лошади сигнал, так как одно ее колено обхватило луку седла, а другое было разогнуто, ибо дама могла держать равновесие, лишь упираясь в единственное стремя. «Скорей всего, я свалюсь, еще не добравшись до Дансани, – в отчаянии думала Скарлетт, – а уж если доберусь до первой ограды, то непременно сломаю себе там шею». Она знала от отца, что самая захватывающая часть охоты – это перепрыгивать через ограды, ямы, изгороди, приступки у изгородей и стены. Не облегчил ей дела и Колум, заметивший, что дамы часто стараются уклониться от участия в охоте. Завтрак – это светское развлечение, а костюм для верховой езды – вещь весьма элегантная. Но когда едешь на лошади в дамском седле, можно легко упасть с нее, и потому никто не винит дам за осторожность.

Вот Ретт порадуется, увидев, что она проявляет трусость и слабость. Да лучше сломать себе шею, чем дать ему такое удовлетворение. Скарлетт дотронулась хлыстом до шеи Полумесяца.

– Попробуем пойти рысью и посмотрим, могу ли я держать равновесие на этом дурацком седле.

И она громко вздохнула.

Колум описал Скарлетт лисью охоту, и все равно она не была подготовлена к тому, что увидела. Морленд-Холл являл собою скопление пристроек, возведенных более чем за два столетия, когда к тому, что находилось внутри окруженного стенами двора и некогда являлось крепостью, воздвигнутой первым баронетом Морлендом в 1615 году, пристраивались и добавлялись безо всякого плана новые стены, окна, трубы и целые крылья. Сейчас весь двор был заполнен всадниками и возбужденными псами. При виде этого зрелища Скарлетт забыла все свои страхи. Колум ведь ей не сказал, что сюртуки у мужчин малиновые – вернее, ярко-красные. Более нарядного зрелища она в жизни не видела.

– Миссис O’Хара! – Сэр Джон Морленд подъехал к ней с цилиндром в руке. – Приветствую вас. Я не верил, что вы приедете.

Скарлетт сузила глаза:

– Это Ретт вам сказал?

– Наоборот. Он сказал, что ничто не способно удержать вас дома. – Морленд произнес это безо всякого коварства. – Как вам нравится Полумесяц? – Баронет погладил блестящую шерсть большого гунтера. – Какой красавец!

– Мм? Да уж! – согласилась с ним Скарлетт.

А сама искала глазами Ретта. Какая уйма народу! Черт побери эту вуаль – сквозь нее так плохо видно. На Скарлетт был самый строгий костюм для верховой езды, какой только разрешала мода. Черный шерстяной, с высоким воротом, безо всякой отделки и низенький цилиндр с вуалью, закрывающей все лицо и завязанной сзади над толстым пучком волос на шее. Хуже траура, думала Скарлетт, но зато выглядит респектабельно – полная противоположность ярким юбкам и полосатым чулкам. Отступила от правил Скарлетт только в одном: не пожелала надеть корсет. Достаточно с нее и одной пытки – дамского седла.

Ретт смотрел на нее. Наконец увидев его, она быстро отвела взгляд. «Рассчитывает, что я выставлю себя посмешищем. Я покажу тебе, какая я, Ретт Батлер. Я, может, все косточки себе переломаю, но никто не посмеется надо мной, особенно ты».

«Поезжайте не спеша, держитесь сзади и смотрите, что делают другие», – наставлял ее Колум. И Скарлетт двинулась в путь, как он советовал. Она чувствовала, как у нее взмокли в перчатках руки. Передние стали набирать темп, и рядом с ней какая-то дама, рассмеявшись, хлестнула лошадь, и та понеслась галопом. Скарлетт окинула взглядом красные и черные спины, устремившиеся вниз по склону впереди нее, увидела, как легко перепрыгивают лошади через низкую каменную стену у основания холма.

Вот оно, подумала она: теперь уже слишком поздно волноваться. Она безотчетно переместила центр тяжести своего тела и почувствовала, как Полумесяц побежал быстрее, быстрее, уверенным шагом ветерана сотен охот. Стена была уже позади, а Скарлетт едва заметила, как перепрыгнула ее лошадь. Неудивительно, что Джону Морленду так хотелось иметь Полумесяца. Скарлетт громко рассмеялась. Какое имеет значение, что она ни разу в жизни не охотилась, что она свыше пятнадцати лет не сидела в дамском седле? Все у нее в порядке, даже лучше, чем в порядке. Ей весело. Неудивительно, что папа никогда не открывал ворот. Зачем утруждать себя, когда можно перепрыгнуть через ограду?

Воспоминания о том, что произошло с отцом и с Бонни, преследовавшие ее, исчезли. Исчез и страх. Она чувствовала лишь возбуждение от летящего мимо туманного воздуха и силу лошади, которой она правила.

Это – и еще внезапно родившуюся решимость нагнать, обойти и оставить далеко позади Ретта Батлера.

Скарлетт стояла, перекинув через левую руку грязный шлейф своего костюма для верховой езды и держа в правой бокал шампанского. Лисья лапа, которой ее наградили, будет с ее позволения установлена на серебряной подставке, сказал Джон Морленд.

– Ох, я буду в восторге, сэр Джон.

– Пожалуйста, зовите меня Барт. Все друзья так меня зовут – это сокращенное от баронета.

– …А меня, пожалуйста, зовите Скарлетт. Все меня так зовут – и друзья, и не друзья. – У нее слегка кружилась голова, и она раскраснелась от волнения охоты и своего успеха. – В жизни не было у меня лучше дня, – сказала она Барту.

И это была правда. Другие наездники поздравляли ее, она видела бесспорное восхищение в глазах мужчин, зависть в глазах женщин. Куда ни бросишь взгляд, всюду были интересные мужчины и красивые женщины, серебряные подносы с шампанским, слуги – все говорило о богатстве, люди хорошо проводили время, хорошо жили. И жизнь была похожа на довоенную, только сама она стала взрослой и могла теперь делать и говорить что захочет, и она, Скарлетт О’Хара, вышедшая из глуши Северной Джорджии, веселилась в замке баронета с леди Такой-то и лордом Таким-то и даже с одной графиней. Это было как в сказке и кружило ей голову.

Она чуть ли не забыла, что Ретт тут, чуть ли не стерла из памяти, какое он проявил к ней презрение, как оскорбил.

Но не совсем. Предатель-мозг то и дело подбрасывал увиденное и услышанное во время пути назад, после того как она уязвила Ретта: он вел себя так, будто ему безразлично, что она опередила его и убила зверя… А как он поддразнивал графиню, точно это обычная женщина… И как чертовски раскованно и свободно держался, будто его ничто не способно удивить… Словом, был таким… таким, как всегда, – Реттом. Черт бы его подрал.

– Поздравляю, Скарлетт.

Ретт стоял рядом, а она и не заметила, как он подошел. Рука у Скарлетт дернулась, и шампанское пролилось на юбку.

– А будьте вы неладны, Ретт, неужели надо так подкрадываться к людям?

– Прошу извинить. – Ретт подал ей носовой платок. – И прошу извинить за мое безобразное поведение на конской ярмарке. Единственным мне извинением может служить мое изумление при виде вас.

Скарлетт взяла у него носовой платок и нагнулась, стряхивая капли с юбки. Можно было этого и не делать: костюм все равно весь заляпан грязью от этой скачки с препятствиями. Но пока она стряхивала капли, ей удалось собраться с мыслями и хотя бы на миг спрятать от Ретта лицо. «Не покажу я, как это меня задело, – молча поклялась она. – Не покажу, какую он причинил мне боль».

Она подняла на него взгляд, и глаза ее сияли, а губы изогнулись в улыбке.

– Вы были изумлены, – сказала она. – А представьте себе мое изумление. Какого черта вы тут делаете, в Ирландии?

– Покупаю лошадей. Я решил выиграть на скачках в будущем году. Конюшни Джона Морленда славятся подходящими одногодками. Во вторник я еду в Париж – посмотрю и там. А что привело вас в Дрохеду, да еще в местном наряде?

Скарлетт рассмеялась:

– Ах, Ретт, вы же знаете, как я люблю рядиться. Я заняла эту одежду у горничной в том доме, где я гощу. – Она посмотрела по сторонам в поисках Джона Морленда. – Надо соблюсти приличия – проститься и уехать, – бросила она через плечо. – Мои друзья очень рассердятся, если я задержусь.

Она посмотрела на Ретта долгим взглядом, повернулась и заспешила прочь. Она не смела дольше здесь оставаться. Быть так близко от него. В одной комнате… даже в одном доме.

Дождь пошел, когда до Баллихары оставалось немногим больше пяти миль. Скарлетт отнесла на его счет то, что щеки у нее были мокрые.

В среду она повезла Кэт в Тару. Древние холмы казались Кэт высоченными, и она победно взвизгивала, взбираясь на них. Скарлетт глядела на Кэт, опрометью бежавшую с холма, и с большим трудом сдерживалась: не надо говорить ей – смотри упадешь.

Она рассказала Кэт про Тару, и про своих родных, и про пиры королей. Прежде чем уйти, она подняла девчушку как можно выше, чтобы та могла увидеть край, где она родилась.

– Ты – ирландочка, Кэт, твои корни уходят глубоко в эту землю. Ты понимаешь хоть что-нибудь из того, что я тебе говорю?

– Нет, – сказала Кэт.

Скарлетт опустила девчушку на землю, и та побежала. Маленькие сильные ножки больше не ходили – они все время бегали. Кэт часто падала. Трава скрывала давние неровности почвы. Но Кэт никогда не плакала. Поднималась на ножки и бежала дальше.

Глядя на нее, Скарлетт оживала. Вновь обретала свою цельность.

– Колум, кто такой Парнелл? О нем говорили за завтраком на охоте, но я что-то ничего не поняла.

– Протестант, – сказал Колум, – и англичанин. Их он не должен интересовать.

Скарлетт хотелось возразить, но она уже знала, что это будет напрасная трата времени. Колум никогда не обсуждал англичан, особенно англичан, имеющих поместья в Ирландии и именуемых англоирландцами. Она и сообразить не успевала, как он менял тему разговора. Скарлетт огорчало его нежелание признавать, что среди англичан могут быть славные люди. Ей понравились сестры, с которыми она плыла из Америки, и на охоте все были с ней так любезны. Непримиримость Колума отдаляла их друг от друга. Почему бы ему не поговорить об этом человеке, вместо того чтобы огрызаться.

Другой интересовавший ее вопрос она задала миссис Фиц. Кто такие ирландские Батлеры, которых все так ненавидят?

Экономка принесла ей карту Ирландии:

– Видите это место? – И она обвела рукой целое графство, не меньше по размерам, чем графство Мит. – Это Килкенни. Владения Батлеров, или герцогов Ормондских. Они будут, пожалуй, самым могущественным английским семейством в Ирландии.

Скарлетт вгляделась в карту. Недалеко от города Килкенни она увидела название – Данморская Пещера. А плантация Ретта называется Данморская Пристань. Тут наверняка есть какая-то связь.

На Скарлетт напал смех. Она задирала нос, потому что семье О’Хара принадлежало тысяча двести акров земли, а у Батлеров тут целое графство. Ретт и пальцем не шевельнул, а снова одержал над ней верх. Он всегда одерживает верх. Да разве можно винить какую-либо женщину за то, что она полюбила его?

– Над чем это вы потешаетесь, миссис О?

– Над собой, миссис Фиц. Слава богу, я умею над собой смеяться.

Мэри Моран, не постучав, просунула голову в дверь. Скарлетт не стала делать ей замечание. Если покритиковать эту нескладную нервную девицу, она потом несколько недель не придет в себя. Слуги… Вечно с ними проблемы, даже когда их мало.

– В чем дело, Мэри?

– К вам тут джентльмен. – Горничная протянула карточку. Глаза у нее стали еще круглее обычного.

«Сэр Джон Морленд, баронет».

Скарлетт бегом сбежала по лестнице:

– Барт! Какой сюрприз! Заходите, посидим на ступеньках. У меня нет мебели.

Скарлетт была искренне рада его видеть, но не могла провести его наверх в свою гостиную. В соседней комнате спала Кэт.

Барт Морленд сел на каменные ступени с таким видом, как если бы отсутствие мебели было самым естественным на свете делом. Он потратил чертовски много времени на то, чтобы найти ее, сказал он, – хорошо, что в баре повстречал почтальона. Только этим и можно объяснить то, что он так задержался с вручением трофея от охоты.

Скарлетт посмотрела на серебряную пластинку с ее именем и датой охоты. Лисья лапа была уже не в крови – и то хорошо, потому что ничего красивого в ней не было.

– Препротивная, верно? – весело произнес Барт.

Скарлетт рассмеялась. Что бы там ни говорил Колум, а ей нравился Джон Морленд.

– Не хотите поздороваться с Полумесяцем?

– Вот уж не думал, что вы мне это предложите. Я как раз намеревался повесомее намекнуть. Как он?

Скарлетт скорчила гримасу:

– Боюсь, слишком мало двигается. Я чувствую себя в этом виноватой, но я была очень занята. Сейчас ведь пора сенокоса.

– А как ваш урожай?

– Пока неплохо. Если только не польют дожди.

Они прошли по колоннаде и вышли к конюшне. Скарлетт собиралась идти дальше – на луг, где пасся Полумесяц, но Барт удержал ее. А нельзя зайти в конюшню? Она ведь славится, а он никогда не видел ее. Скарлетт несколько удивилась, но тут же согласилась показать ему конюшню.

Лошади были на работе или на лугу, так что смотреть там не на что – одни голые стойла, но если ему хочется взглянуть…

Стойла отделяли друг от друга гранитные колонны с дорическими капителями. От колонн в вышину поднимались своды, которые, встречаясь и пересекаясь, создавали каменный потолок, казавшийся легким и невесомым, как воздух.

Джон Морленд хрустнул костяшками пальцев и извинился. У него это получается невольно, когда он по-настоящему взволнован.

– Вам не кажется удивительным, что ваша конюшня похожа на собор? Я бы поставил здесь орган и целый день играл бы лошадям Баха.

– С ними бы от этого понос случился.

Лающий смех Морленда заставил и Скарлетт рассмеяться – такой это был смешной звук. Она наложила в небольшой мешочек овса, чтобы покормить Полумесяца. Шагая рядом с Морлендом, Скарлетт усиленно пыталась найти повод, чтобы прервать его восторженную болтовню про ее конюшню, бросить какое-то замечание, которое побудило бы его заговорить про Ретта.

Этого не потребовалось.

– Я говорю, как мне повезло, что вы друзья с Реттом Батлером, – воскликнул Барт. – Если бы он не представил меня вам, я бы никогда не увидел этой вашей конюшни.

– Я так удивилась, встретив его, – поспешно сказала Скарлетт. – А как вы с ним познакомились?

В общем-то, он совсем не знает Ретта, ответил Барт. Давние друзья написали с месяц тому назад, что посылают к нему Ретта посмотреть на его лошадей. А затем Ретт приехал с рекомендательным письмом от них.

– Он прекрасный человек и собирается всерьез заняться лошадьми. Много о них знает. Жаль, что он не мог побыть здесь подольше. А вы давно с ним дружите? Он так и не собрался мне о вас рассказать.

«Слава богу», – подумала Скарлетт.

– У меня есть родные в Чарльстоне, – сказала она. – Я познакомилась с ним, когда гостила у них.

– В таком случае вы наверняка знакомы с моими друзьями Брутонами! Когда я учился в Кембридже, я на сезон ездил в Лондон – в надежде, что Салли Брутон может там появиться. Я был без ума от нее – как и все.

– От Салли Брутон! С ее-то обезьяньим лицом?! – невольно вырвалось у Скарлетт.

Барт усмехнулся:

– Совершенно точно. Она же поразительная женщина! Такая оригиналка.

Скарлетт усиленно закивала и улыбнулась. Но по правде говоря, она никогда не понимала, как мужчины могут быть без ума от такой уродины.

А Джон Морленд считал, что все, кто знает Салли, должны, безусловно, обожать ее, и говорил о ней целых полчаса, пока, облокотясь на изгородь, пытался подманить к себе Полумесяца с помощью пригоршни овса.

Скарлетт слушала его вполуха и думала о своем. Потом она услышала имя Ретта и уже была вся внимание. Барт, усмехнувшись, пересказывал сплетню, которую сообщила ему Салли в письме. Ретт, судя по всему, попался в самую древнюю в истории западню. Какой-то приютский дом устроил выезд на природу в его поместье, и, когда настало время им уезжать, выяснилось, что пропала одна сиротка. И что же Ретт сделал? Отправился с учительницей на розыски. Окончилось все благополучно: девочку нашли, но только уже в темноте. А это, конечно, означало, что старая дева – учительница была скомпрометирована, и Ретту пришлось жениться на ней.

Самое в этом интересное, что много лет назад его заставили уехать из города, когда он отказался поступить как честный мужчина и жениться на девушке, с которой несколько вольно себя повел.

– Казалось, мог бы научиться быть поосторожнее после того первого случая, – давясь от смеха, произнес Барт. – Должно быть, он куда рассеяннее, чем выглядит. Ну не смешно, Скарлетт? Скарлетт?

Она взяла себя в руки:

– Как женщина, должна сказать, что так мистеру Батлеру и надо. У него вид человека, который немалому числу девиц причинил немало бед, когда не бывал рассеян.

Джон Морленд так и покатился со смеху. Смех привлек внимание Полумесяца, и тот подошел к ограде. Барт вытряхнул ему овес из мешка.

Настроение у Скарлетт поднялось, и в то же время ей хотелось плакать. Так вот, значит, почему Ретт столь быстро развелся с ней и снова женился. «Ну и хитрая же эта Энн Хэмптон. Лихо она меня обвела. А может быть, все и не так. И объясняется все тем, что, на мою беду, им пришлось слишком долго искать заблудившуюся сиротку. А также тем, что Энн – любимица мисс Элеоноры. И тем, что она очень похожа на Мелли».

Полумесяц попятился от овса. Джон Морленд сунул руку в карман пиджака и достал большое яблоко. Конь заржал в радостном предвкушении.

– Послушайте, Скарлетт, – сказал Барт, разламывая яблоко. – Мне надо поговорить с вами кое о чем немного деликатном.

Он протянул Полумесяцу раскрытую ладонь с четвертинкой яблока.

– Немного деликатном? – Если бы он только знал, насколько деликатным предметом было то, о чем он только что говорил! Скарлетт рассмеялась. – Я не возражаю, если вы вконец избалуете это животное, – вы это имеете в виду?

Господи, нет, конечно. Серые глаза Барта расширились от изумления. Откуда ей могла прийти в голову такая мысль?

Нет, речь идет кое о чем более щекотливом, пояснил он. Алиса Хэррингтон – самая дородная дама на охоте, которая еще свалилась в канаву, – приглашает к себе гостей на Иванов день, и ей хотелось пригласить Скарлетт, но она не решилась. И вот его попросили дипломатично выяснить мнение Скарлетт на сей счет.

У Скарлетт тут же возникла сотня вопросов. В основном они сводились к тому, когда и где это будет, а также что надо надевать. Колум наверняка разозлится, но ей это безразлично. Ей хотелось разодеться, и пить шампанское, и снова мчаться как ветер следом за лисой и собаками, перескакивая через ручьи и ограды.

Глава 74

Дом Хэррингтонов был большой, выстроенный из портлендского камня. Он находился недалеко от Баллихары – стоило лишь проехать поселок под названием Разворот. Вход в поместье было трудно найти: здесь не было ни ворот, ни сторожки – только стояли две каменные, ничем не отмеченные и не украшенные колонны. Усыпанная гравием подъездная аллея огибала довольно широкое озеро и переходила в гравиевую площадку перед домом.

На звук подъехавшей двуколки из парадной двери вышел дворецкий. Он помог Скарлетт сойти на землю и передал ее заботам горничной, ожидавшей в коридоре.

– Меня зовут Уилсон, миссис, – сказала она, присев в реверансе. – Вы желаете немного отдохнуть с дороги или же присоединитесь к остальным?

Скарлетт предпочла присоединиться к остальным, и дворецкий провел ее через холл и вывел через открытую дверь на лужайку.

– Миссис О’Хара! – воскликнула Алиса Хэррингтон.

Вот теперь Скарлетт живо ее вспомнила. То, что она «свалилась в канаву», не вызвало у Скарлетт представления о ней, как и то, что она «дородная». Вот если б было сказано «толстая» и «шумная», Скарлетт сразу бы представила себе Алису Хэррингтон. Она подошла к Скарлетт на редкость легким шагом и рявкнула, что рада ее видеть.

– Надеюсь, вы любите крокет, я играю ужасно, и моя команда будет счастлива меня потерять.

– Я никогда в крокет не играла, – призналась Скарлетт.

– Тем лучше, вам повезет, как всякому новичку. – И она протянула Скарлетт свой молоток. – Зеленые полосы – как раз для вас. У вас такие необычные глаза. Разрешите мне всех вам представить, а потом вы займете мое место и дадите возможность моей команде испытать счастье.

Команда Алисы – теперь команда Скарлетт – состояла из пожилого господина в твиде, которого представили ей как генерала Смит-Бэрнса, и пары молодых очкариков лет двадцати – Эммы и Чизан Фулвич. Генерал представил ей противников: Шарлотту Монтегю, высокую стройную женщину с прелестно причесанной седой головой; двоюродного брата Алисы Десмонда Грэнтли, столь же монументального, как и она, и элегантную пару по имени Женевьева и Рональд Беннет.

– Не спускайте глаз с Рональда, – предупредила Эмма Фулвич, – он жульничает.

Игра, по мнению Скарлетт, была занятная, а запах свежескошенной травы на лужайке был лучше аромата цветов. Еще до того, как в третий раз ударить молотком, Скарлетт обрела боевую форму и, послав шар Рональда Беннета далеко по лужайке, была награждена возгласом: «Отличный удар», после чего генерал потрепал ее по плечу.

По окончании игры Алиса Хэррингтон позвала всех пить чай. Стол был поставлен возле огромного бука, и тень от дерева была так приятна. Как и вид Джона Морленда. Он внимательно слушал молодую женщину, сидевшую рядом с ним на скамье, но, увидев Скарлетт, тут же в знак приветствия поднял руку и пошевелил пальцами. Сюда пришли и остальные гости. Скарлетт познакомилась с сэром Фрэнсисом Кинсменом, этаким красивым развратником, и его женой и весьма убедительно сделала вид, будто прекрасно помнит Генри, мужа Алисы, по охоте у Барта.

Собеседнице Барта явно не понравилось, что их беседа оказалась прерванной ради знакомства, – она держалась любезно, но холодно.

– Это Луиза Фернклифф, – весело объявила Алиса. И шепотом добавила: – Она дочь пэра.

Скарлетт улыбнулась, сказала: «Как поживаете?» – и поставила на этом точку. Она прекрасно понимала, что эта ледяная молодая женщина едва ли благосклонно отнесется к тому, чтобы ее с ходу стали называть Луизой, но ведь это же невозможно, обращаясь к человеку, говорить «достопочтенная». Особенно если у этой достопочтенной такой вид, что она будет рада-радешенька, если Джон Морленд предложит совсем не почтенно поцеловаться за кустом.

Десмонд Грэнтли отставил для Скарлетт стул и попросил разрешения принести ей сэндвичей и торта. Скарлетт великодушно разрешила. Она оглядела этих людей, которых Колум презрительно именовал «дворянчиками», и опять подумала, какой он тупоголовый. Все эти люди, право же, такие милые. Скарлетт была уверена, что хорошо проведет время.

После чая Алиса Хэррингтон проводила Скарлетт в ее спальню. Путь был долгий: по анфиладе довольно обтрепанных парадных покоев, вверх по широкой лестнице с вытертой ковровой дорожкой и через большой зал, где вообще не было ковра. Отведенная ей комната была большая, скудно, по мнению Скарлетт, обставленная, с явно выгоревшими обоями.

– Сара распаковала ваши вещи. Она поднимется сюда, чтобы наполнить вам ванну и помочь одеться, в семь часов, если вас устраивает это время. Ужин в восемь.

Скарлетт заверила Алису, что ее все устраивает.

– На столике есть письменные принадлежности, а на том столе несколько книг, но если вы предпочитаете что-то другое…

– Господи, Алиса, конечно нет. А теперь не надо тратить на меня время, когда у вас столько гостей, да и вообще… – Она схватила первую попавшуюся книгу. – Мне не терпится ее почитать. Я уже не помню, сколько времени хотела это прочесть.

Больше же всего ей хотелось наконец избавиться от шумных похвал, которые расточала Алиса своему толстому двоюродному брату Десмонду. «Недаром она старалась меня пригласить, – подумала Скарлетт. – Она же наверняка понимает, что при виде Десмонда сердце девушки не забьется быстрее. Наверняка она узнала, что я богатая вдова, и хочет помочь ему первому добраться до кормушки, пока другие про меня не узнали. Жаль, Алиса, но ни малейшего шанса, проживи мы хоть миллион лет».

Как только Алиса вышла, горничная, приставленная к Скарлетт, постучала в дверь и вошла. Она присела в реверансе, широко улыбаясь.

– Звать меня Сара, – сказала она. – Мне поручено одевать Владетельную госпожу О’Хара. Когда же приедут ваши сундуки?

– Сундуки? Какие сундуки? – спросила Скарлетт.

Горничная прикрыла рот рукой и застонала.

– Присядьте-ка, – сказала Скарлетт. – Мне, видимо, надо задать вам кучу вопросов.

Девушка была рада ей услужить. А у Скарлетт с каждой минутой становилось тяжелее на сердце, по мере того как она выяснила, сколь многого она не знает.

Хуже всего было то, что никакой охоты не предстоит. Охотятся осенью и зимой. А сэр Джон Морленд устроил охоту, только чтобы показать своих лошадей богатому американскому гостю.

Ничуть не лучше было и сообщение о том, что дамы одеваются к завтраку, переодеваются к обеду, переодеваются к дневному чаю, переодеваются к ужину и никогда ничего не надевают дважды. А у Скарлетт было два дневных платья, одно для ужина и костюм для верховой езды. И в Баллихару не пошлешь за пополнением. Миссис Скенлон, портниха, не спала ночь, чтобы закончить то, что Скарлетт увезла с собой. А все вещи, которые она сшила для Америки, уже безнадежно вышли из моды.

– О, я думаю, я уеду завтра же утром, – сказала Скарлетт.

– Ох нет, – воскликнула Сара, – не надо так, госпожа О’Хара. Ну какое вам дело до других? Они ведь все англы.

Скарлетт улыбнулась девушке:

– Значит, мы против них, Сара, ты это хочешь сказать? А откуда тебе известно, что я – госпожа О’Хара?

– Да все в графстве Мит знают всё про Владетельную госпожу О’Хара, – с гордостью заявила девица, – все, кто ирландцы.

Скарлетт улыбнулась. Она уже чувствовала себя лучше.

– А теперь, Сара, – сказала она, – расскажи мне про англичан, которые тут есть.

Скарлетт была уверена, что слуги наверняка все про всех знают. Всегда так было.

И Сара не разочаровала ее. Когда Скарлетт спустилась к ужину, она была уже вооружена против снобов, каких там встретит. Она знала обо всех гостях куда больше, чем их собственные матери.

И тем не менее чувствовала она себя как голодранка из далекой глуши. И была в ярости на Джона Морленда. Он ведь сказал ей только: «Легкие платья днем и что-нибудь довольно оголенное к ужину вечером». Остальные женщины одеты и усыпаны драгоценностями как королевы, думала Скарлетт, а она оставила свои жемчуга и бриллиантовые сережки дома. А кроме того, она была уверена, что ее платье громко возвещает, что его шила деревенская портниха.

Скарлетт стиснула зубы и решила все равно веселиться. «Пусть даже меня больше никуда не пригласят».

Собственно, удовольствие она получила от многого. Помимо крокета, были катанья по озеру, потом состязания в стрельбе из лука и такая игра под названием «теннис» – Скарлетт сказали, что и тем и другим в последнее время все увлекаются.

В субботу после ужина все принялись рыться в больших коробках с костюмами, которые принесли в гостиную. Гости устраивали буффонады, от души смеялись и вели себя, к зависти Скарлетт, без всякого стеснения. Генри Хэррингтон накинул на Скарлетт шелковый плащ со шлейфом, сверкавший мишурой, и водрузил корону из искусственных камней ей на голову.

– Вы будете сегодня Титанией, – сказал он.

Все остальные тоже нарядились в костюмы, вытащенные из коробок, каждый громко объявил, кто он, и началась игра в прятки – гости прятались за стульями, бегали друг за другом.

– Я знаю, все это очень глупо, – как бы извиняясь, произнес Джон Морленд сквозь отверстие в огромной львиной голове из папье-маше, – но сегодня Иванов день и всем разрешено немножко подурить.

– Вы меня серьезно подвели, Барт, – сказала ему Скарлетт. – От вас даме помощи ну никакой. Почему вы не сказали мне, что нужно привезти с собой десятки платьев?

– О господи, в самом деле? Я никогда не замечаю, во что дама одета. И не понимаю, почему вокруг этого поднимают такой шум.

К тому времени, когда все устали играть в прятки, долгие-долгие ирландские сумерки подошли к концу.

– Стемнело! – воскликнула Алиса. – Пойдемте посмотрим на костры.

Скарлетт почувствовала укол совести. Ей следовало быть в Баллихаре. Для фермеров Иванов день имеет почти такое же значение, как День святой Бригитты. Кострами отмечают конец одного времени года и начало другого, самую короткую ночь в году, они служат символом защиты скота и урожая.

Высыпав на темную лужайку, гости увидели вдали костер, услышали пение ирландского хоровода. Скарлетт понимала, что ей следовало быть в Баллихаре. Владетельная госпожа О’Хара обязана присутствовать при церемонии зажжения костра. Да и потом – когда солнце всходит и скот прогоняют по затухающим остаткам костра. Колум говорил ведь, что ей не следует ехать в гости к англичанам. Держится она этих традиций или нет, но они важны для ирландцев. А она разозлилась на Колума. Не позволит-де она всяким предрассудкам управлять ее жизнью. Но сейчас Скарлетт подозревала, что была не права.

– Почему вы не у костра в Баллихаре? – спросил ее Барт.

– А почему вы не в своем поместье? – резко парировала Скарлетт.

– Потому что я там нежеланный гость, – сказал Джон Морленд. Голос его в темноте звучал очень грустно. – Я однажды пошел. Я подумал, что, может, есть народная мудрость в том, чтобы прогонять скот по пеплу. Что это полезно для копыт или для чего-то еще. И хотел попробовать это на лошадях.

– И сработало?

– Я так никогда и не узнал. Праздник сразу стал скучным, когда я там появился, так что я быстро уехал.

– А мне следовало уехать отсюда, – вырвалось у Скарлетт.

– Какая нелепость. Вы здесь единственный живой человек. К тому же американка. Вы экзотический цветок среди сорняков, Скарлетт.

Такая мысль ей не приходила в голову. И звучало это разумно. Люди всегда ведь интересуются гостями издалека. И она почувствовала себя гораздо лучше, пока не услышала, как достопочтенная Луиза заявила:

– Какие же они потешные! Обожаю ирландцев, когда они становятся такими примитивными язычниками. Не будь они столь тупы и ленивы, я не возражала бы против того, чтобы поселиться в Ирландии.

Скарлетт мысленно поклялась извиниться перед Колумом, как только вернется домой. Не следовало ей покидать свое гнездо и своих людей.

– Разве есть на свете человек, который никогда бы не делал ошибок, Скарлетт милая? И учиться надо на себе, иначе откуда же это узнаешь? А теперь вытрите глаза и поехали смотреть поля. Парни, которых мы наняли, начали складывать сено в стога.

Скарлетт поцеловала своего двоюродного брата в щеку. Он ведь не сказал ей: «Вот видишь, я тебе говорил».

В последующие недели Скарлетт получила еще два приглашения приехать погостить от людей, с которыми познакомилась у Алисы Хэррингтон. Она ответила обоим витиеватым, как положено, отказом. Когда сено было убрано в стога, Скарлетт поставила нанятых парней приводить в порядок запущенную лужайку за домом. К лету она может уже зарасти хорошей травой, и Кэт полюбит играть там в крокет. Эта игра очень понравилась Скарлетт.

Пшеница стояла золотистая, почти готовая к жатве, когда верховой привез Скарлетт письмо и сам напросился в кухню для чашечки чая или «чего-то более мужского», пока будет ждать ответа.

Шарлотта Монтегю хотела бы навестить Скарлетт, когда ей будет удобно.

Кто такая Шарлотта Монтегю? Скарлетт минут десять напрягала память, прежде чем вспомнила приятную незаметную пожилую даму у Хэррингтонов. Ей помнилось, что миссис Монтегю не скакала, как дикий индеец, в Иванову ночь. Она как-то исчезла после ужина. Хотя это не меняло того, что она англичанка.

Но что ей могло понадобиться? Любопытство Скарлетт было возбуждено. В письме было сказано: «…по вопросу, представляющему для нас обеих значительный интерес».

Скарлетт сама вышла на кухню и передала посланцу миссис Монтегю письмо, в котором приглашала ее приехать днем на чай. Скарлетт понимала, что нарушила неприкосновенность владений миссис Фиц. На кухню можно было только смотреть сверху, с перекинутой через нее, как мостик, галереи. Но ведь это же и ее кухня, не так ли? Да и Кэт стала проводить здесь не один час в день, почему бы и нет?

К приезду миссис Монтегю Скарлетт чуть не вырядилась в розовое платье. В нем было бы прохладнее, чем в юбках, а день стоял очень теплый для Ирландии. Но потом она снова повесила платье в гардероб. Не станет она изображать из себя даму, какой не является.

Она заказала к чаю бармбрэк вместо булочек, которые обычно подавались.

На Шарлотте Монтегю был серый льняной костюм с кружевным жабо, которое Скарлетт так и хотелось пощупать. Она никогда еще не видела таких толстых и затейливых кружев.

Пожилая дама стянула серые замшевые перчатки, сняла шляпу с серыми перышками и опустилась на обтянутое плюшем кресло у чайного стола.

– Благодарю вас, что приняли меня, миссис О’Хара. Я сомневаюсь, чтобы вам хотелось тратить время на разговоры о погоде, – вы, конечно, предпочитаете знать, почему я здесь, верно?

Улыбка у миссис Монтегю была суховатая, и так же сухо звучал голос.

– Я просто умираю от любопытства, – сказала Скарлетт.

Ей понравилось такое начало.

– Я узнала, что вы – женщина деловая и преуспеваете как здесь, так и в Америке… Не беспокойтесь. То, что я знаю, я держу про себя – это одно из моих наиболее ценных качеств. А другое – то, что у меня есть возможность узнавать вещи, которых не знают другие. Я тоже женщина деловая. И я хотела бы рассказать вам, если можно, чем я занимаюсь.

Скарлетт лишь тупо кивнула. Что эта женщина знает о ней? И каким образом она это узнала?

Коротко говоря, сказала миссис Монтегю, она дает людям советы, занимается посредничеством. Она – младшая дочь младшего сына из хорошей семьи и вышла замуж за младшего сына из другой семьи. Еще до того, как он погиб на охоте, она устала вечно еле-еле сводить концы с концами, вечно поддерживать видимость того образа жизни, какой положено вести хорошо воспитанным дамам и джентльменам, и вечно нуждаться в деньгах. Овдовев, она оказалась в положении бедной родственницы, что было для нее невыносимо.

Чем она обладала – умом, вкусом, была образованна и имела доступ в лучшие дома Ирландии. Это она и пустила в ход, действуя осмотрительно и собирая нужную информацию.

– Я профессиональная гостья и друг, если можно так назвать. Я щедро даю советы – как одеваться, как принимать, как украшать дом, как устраивать свадьбы или свидания. И я получаю щедрые комиссионные от портних и портных, сапожников и ювелиров, мебельщиков и торговцев коврами. Я человек знающий и тактичный, и едва ли кто-то подозревает, что мне за это платят. Но даже если и подозревают, то либо не хотят этого знать, либо им это безразлично, поскольку деньги мне идут не из их кармана.

Скарлетт была потрясена, но слушала как завороженная. Почему эта женщина признается именно ей?

– Я говорю вам все это, потому что я уверена, вы неглупы, миссис О’Хара. Вы бы удивились – и были бы правы, – предложи я вам помощь, как говорится, по доброте душевной. Но у меня нет душевной доброты – она появляется лишь в тех случаях, когда это мне на благо. У меня есть к вам деловое предложение. Вы заслуживаете лучшего, чем этот жалкий прием, устроенный этой жалкой мелкой женщиной Алисой Хэррингтон. Вы красивы, у вас есть на плечах голова и есть деньги. Вы можете стать неповторимой. Если вы отдадите себя в мои руки и станете меня слушаться, я сделаю из вас женщину, которой в Ирландии будут больше всех восхищаться и чьего общества будут больше всего искать. На это понадобится года два или три. А тогда весь мир будет открыт для вас – делайте с ним что хотите. Вы станете знаменитой. А я заработаю достаточно денег, чтобы жить в роскоши до конца своих дней. – Миссис Монтегю улыбнулась. – Я почти двадцать лет ждала такой, как вы.

Глава 75

Как только Шарлотта Монтегю отбыла, Скарлетт побежала по мостику, перекинутому через кухню, в комнаты миссис Фицпатрик. Она не подумала о том, что ей следует вызвать к себе экономку, – ей не терпелось с кем-то поговорить.

Миссис Фиц вышла из комнаты прежде, чем Скарлетт постучала.

– Надо было вам послать за мной, миссис O’Хара, – сказала она тихо.

– Я знаю, знаю, но на это ушло бы столько времени, а мне надо срочно что-то вам сказать!

Скарлетт была крайне взволнована.

Холодное лицо миссис Фицпатрик быстро заставило ее успокоиться.

– Придется с этим подождать, – сказала она. – Кухонные девчонки услышат каждое ваше слово и повторят приукрасив. Следуйте не спеша за мной, куда я вас поведу.

Скарлетт чувствовала себя как нашкодивший ребенок. И выполнила все, как сказала миссис Фицпатрик.

На полпути через кухню миссис Фицпатрик остановилась на мостике. Скарлетт остановилась тоже и, сдерживая нетерпение, стала слушать миссис Фиц, а та принялась рассказывать об улучшениях, проделанных на кухне. Балюстрада здесь достаточно широкая – вполне можно было бы присесть, подумала Скарлетт, но она продолжала стоять выпрямившись, как и миссис Фиц, и смотрела вниз, в кухню, где чрезвычайно деловито суетилась прислуга.

Миссис Фицпатрик шла не спеша, но все же шла. Как только они вошли в дом и дверь за ними закрылась, Скарлетт начала рассказывать.

– Все это, конечно, глупости, – в заключение сказала она, передав свой разговор с миссис Монтегю, – как я ей и сказала. «Я ирландка, – сказала я, – и вовсе не хочу, чтобы меня домогались англичане».

Скарлетт говорила очень быстро, раскрасневшись от волнения.

– И вы очень правы, миссис О. Да эта женщина настоящая ворюга, если судить по ее собственным словам.

Пыл, с каким миссис Фицпатрик это объявила, заставил Скарлетт замолчать. Она не передала того, что сказала ей миссис Монтегю на прощание. «То, что вы ирландка, – самое в вас интригующее. Полосатые чулки и вареный картофель сегодня, куропатки и шелка – завтра. Напишите мне, когда примете решение».

Рассказ Розалины Фицпатрик про гостью Скарлетт привел в ярость Колума.

– Да зачем Скарлетт вообще ее впустила? – вскипел он.

Розалина попыталась его утихомирить:

– Ей одиноко, Колум. Никаких друзей, кроме тебя и меня. Ребенок, конечно, заменяет матери весь мир, но это не компания. Я думаю, неплохо было бы ей пообщаться с кем-нибудь пофигуристее. Да и нам тоже, если пораскинуть мозгами. Гостиница Кеннеди почти готова. Скоро люди начнут туда приезжать. Почему бы нам и кого другого там не приветить, чтобы отвлечь англичан? Я с одного взгляда раскусила эту Монтегю. Она женщина холодная, алчная. Попомни мои слова, она первым делом посоветует Скарлетт обставить и подновить Большой дом. Эта Монтегю как следует поколдует с ценами, но Скарлетт вполне сдюжит. И через Трим в Баллихару каждый день поедут чужие люди со своими красками, и бархатами, и французскими модами. И никто тогда не заметит еще двоих или троих, которые поедут тем же путем. И так уже все удивляются на красивую американскую вдовушку. Почему она не ищет себе мужа? Так что пусть ездит к англичанам на приемы – так-то оно будет нам лучше. А не то английские офицеры начнут ездить сюда и ухаживать за ней.

Колум обещал «пораскинуть мозгами». В ту ночь он вышел из дому и отмерил не одну милю пешком, пытаясь решить, что лучше для Скарлетт, что лучше для Братства и как сочетать одно с другим.

В последнее время он так тревожился, что мысли порою путались. Поступили сообщения, что несколько фениев вышли из движения. Хорошие урожаи два года подряд привели к тому, что люди почувствовали себя увереннее, а когда человек чувствует себя уверенно, ему не хочется рисковать. А кроме того, фении, проникшие в милицию, принесли слух, что в Братстве сидит осведомитель. Деятельность подпольных групп постоянно страдала из-за осведомителей. Предатели дважды в прошлом срывали восстание. Но то, которое сейчас готовилось, планировалось тщательно, не спеша. Все меры предосторожности были приняты. Ничто не оставлено на волю случая. Сейчас не может все сорваться. Они уже почти подошли к намеченному сроку. Руководящие советы намерены были подать сигнал к выступлению зимой, когда три четверти английской милиции будут находиться вне своих гарнизонов, на охоте за лисами. А теперь поступило распоряжение отложить восстание, пока не обнаружат осведомителя и не разделаются с ним. И это ожидание сжигало Колума.

Когда солнце встало, Колум прошел по застеленной розовым туманом земле к Большому дому, открыл дверь ключом и вошел к Розалине в комнату.

– По-моему, ты права, – сказал он ей. – Я не заслужил за это чашечки чая?

Миссис Фицпатрик в тот день мило извинилась перед Скарлетт за слишком поспешное и предубежденное суждение. И принялась уговаривать ее устроить себе светскую жизнь с помощью Шарлотты Монтегю.

– Я уже решила, что все это глупости, – возразила ей Скарлетт. – Я слишком для этого занята.

Когда Розалина сказала об этом Колуму, он только посмеялся. Выходя из его дома, Розалина громко хлопнула дверью.

Урожай, День сбора урожая, золотые осенние дни, падающие золотые листья. Скарлетт радовалась богатому урожаю, жалела, что сбор урожая подходит к концу. В сентябре – время платить за полгода аренду, и она знала, что у ее арендаторов кое-что останется и для себя. Замечательно все-таки быть Владетельной О’Хара.

Кэт исполнилось два годика, и Скарлетт устроила большой прием в день ее рождения. Все дети Баллихары младше десяти лет играли в больших пустых комнатах нижнего этажа, наверное, впервые пробовали мороженое, ели пироги, в которых вместе с изюмом и смородиной были запечены маленькие сюрпризы. Каждый ребенок ушел домой, сжимая в руке блестящую монетку. Скарлетт позаботилась о том, чтобы они пораньше отбыли из-за поверья, связанного с кануном Дня Всех Святых. После чего повела Кэт наверх спать.

– Понравился тебе день твоего рождения, миленькая?

Кэт сонно улыбнулась:

– Да, баиньки, мамочка.

– Я знаю, ангелочек. Тебе уже давно пора спать. Пошли… в кроватку… Сегодня ты будешь спать на маминой большой кровати, потому что это день твоего рождения.

Не успела Скарлетт уложить девочку, как та села:

– А где подарок Кэт?

– Сейчас принесу, миленькая.

И Скарлетт принесла большую фарфоровую куклу, которую Кэт оставила в коробке.

Кэт замотала головенкой:

– Другой.

Она перевернулась на живот и соскользнула под одеялом на пол. После чего полезла под кровать и вылезла оттуда задом с полосатой желтой кошкой в руках.

– Ради всего святого, Кэт, откуда это у тебя? Отдай мне сейчас же, пока она тебя не исцарапала.

– А ты мне потом ее дашь?

– Конечно, если ты захочешь. Но это кошка из сарая, детка, она, скорей всего, не захочет оставаться в доме.

– Она меня любит.

Скарлетт сдалась. Кошка не царапала Кэт, и девочка была с ней счастлива. Что плохого, если она разрешит малышке оставить кошку? Скарлетт уложила обеих в постель. «Дело кончится, наверно, тем, что я буду спать с блохами, но день рождения есть день рождения».

Кэт улеглась среди подушек. Внезапно она открыла уже смежившиеся было глазки.

– Когда Энни принесет мне молочко, – сказала она, – мой дружок будет его пить.

Зеленые глазки закрылись, и она заснула.

Энни, постучав, вошла с чашкой теплого молока. А вернувшись на кухню, рассказала, что миссис О’Хара так смеялась – только непонятно чему. Что-то она сказала про кошек и молоко. Если кто хочет знать, что она думает, сказала Мэри Моран, так она думает, что куда пристойнее было назвать малышку добропорядочным христианским именем, да хранят ее все святые. Все три горничные и кухарка трижды перекрестились.

Миссис Фицпатрик видела это и слышала с мостика. Она тоже перекрестилась и прочитала про себя молитву. Кэт скоро вырастет, все время держать ее под присмотром не удастся. Люди боятся всего необычного, а когда человек чего-то боится, он это уничтожает.

В Баллихаре матери моют детей водой, которую целый день настаивают на корне ангелики. Всем известно, какая это верная защита от ведьм и духов.

К принятию решения подтолкнул Скарлетт звук рога. Скарлетт разогревала Полумесяца, когда они оба услышали звук рога, а затем лай собак. Где-то совсем близко шла охота. С ними может ведь быть и Ретт. Скарлетт заставила Полумесяца перепрыгнуть через три канавы и четыре изгороди в Баллихаре, но это совсем не то же, что на охоте. На другой день она написала Шарлотте Монтегю.

Две недели спустя по аллее подъехали три тяжелогруженых фургона. Прибыла обстановка для комнат миссис Монтегю. Сама дама приехала следом в шикарной коляске вместе с горничной.

Она велела расставить мебель в спальне и гостиной рядом с комнатами Скарлетт и оставила горничную распаковывать вещи.

– Приступим, – сказала она Скарлетт.

– Я здесь вроде бы и не нужна, – жаловалась Скарлетт. – Единственное, что мне разрешено, – это подписывать чеки в банк на совершенно скандальные суммы.

Она разговаривала с Охрой, кошкой Кэт. Это прозвище дала кошке повариха. Охра не обращала внимания на Скарлетт, но той больше не с кем было поговорить. Шарлотта Монтегю и миссис Фицпатрик редко спрашивали ее мнение о чем бы то ни было. Обе знали, каким должен быть Большой дом, а она вроде бы нет.

Да ее это и не слишком интересовало. Большую часть жизни она прожила в домах, которые уже давно стояли в таком виде, и ей не приходилось ни о чем думать. Тара была Тарой, а дом тетушки Питтипэт был домом тетушки Питтипэт, хотя половина его и принадлежала ей, Скарлетт. Скарлетт занималась только тем домом, который Ретт для нее построил. Она накупила самой новомодной и дорогой обстановки и мебели и радовалась тому, что все подтверждает, какая она богачка. Сам же дом никогда не доставлял ей удовольствия – она почти не замечала его. Так же, как по-настоящему не замечала Большого дома в Баллихаре. Восемнадцатый век, стиль Палладио, объявила Шарлотта, – ну и, скажите на милость, что тут такого особенного? Для Скарлетт имела значение земля, ее богатство и урожаи, а также поселок, который приносил ей арендную плату и обслуживал ее, – ведь ни у кого, даже у Ретта, нет своего поселка.

Однако она прекрасно понимала, что если принимаешь приглашения, то обязан и ответствовать, приглашать же людей в дом, где обставлены всего две комнаты, невозможно. Она считала, что ей повезло с Шарлоттой Монтегю: пусть переделывает для нее Большой дом. У нее же есть занятия поинтереснее.

Скарлетт проявила твердость в том, что было для нее важно: Кэт должна жить рядом с ней, а не в детском крыле с няней; и Скарлетт будет сама вести свои счета, а не передоверять все управляющему. В остальном же Шарлотта и миссис Фиц могли делать все, что хотели. Цифры расходов приводили Скарлетт в ужас, но она согласилась предоставить Шарлотте свободу рук, и отступать было поздно. А кроме того, деньги теперь не имели для нее такого уж значения.

Итак, Скарлетт укрывалась в конторе поместья, а Кэт завладела кухней, пока рабочие бесконечно долгими месяцами делали что-то непонятное, дорогостоящее, шумное и пахучее в ее доме. Во всяком случае, Скарлетт было чем себя занять: она управляла фермой и выполняла свои обязанности в качестве Владетельной госпожи О’Хара. И, кроме того, покупала лошадей.

– Я мало что понимаю, а можно сказать, и вообще ничего не понимаю в лошадях, – сказала Шарлотта Монтегю.

Услышав это, Скарлетт удивленно подняла брови. Она-то уверовала в то, что на свете нет ничего такого, в чем Шарлотта не была бы знатоком.

– Вам понадобится по крайней мере четыре верховые лошади и шесть гунтеров, а еще лучше – восемь, и вам надо попросить сэра Джона Морленда, чтобы он помог отобрать их.

– Шесть гунтеров! Чтоб вам пропасть, Шарлотта, ведь это же будет стоить больше пятисот фунтов! – воскликнула Скарлетт. – Вы с ума сошли. – Она понизила голос до нормального звучания, ибо уже поняла, что кричать на миссис Монтегю – только тратить зря силы; ничто не способно вывести эту женщину из себя. – Я немножко просвещу вас насчет лошадей, – сказала она ядовито-сладким тоном. – Ездить верхом можно только на одной. А несколько лошадей нужны для карет и для плугов.

В этом споре она проиграла. Как всегда. Поэтому препираться с Шарлоттой по поводу того, чтобы просить или не просить о помощи Джона Морленда, тоже не стоит, сказала себе Скарлетт. Но она-то знала, что на самом деле ищет повода увидеть Барта. Он ведь может иметь известия о Ретте. И она на другой день отправилась в Дансани. Морленд пришел в восторг от ее просьбы. Конечно, он поможет ей подыскать лучших во всей Ирландии гунтеров…

– А ваш американский друг, Барт, дает о себе знать?

Она надеялась, что вопрос прозвучал между прочим, – она ведь долго выжидала, прежде чем задать его. А Джон Морленд мог говорить о лошадях дольше папы и Беатрисы Тарлтон.

– Вы имеете в виду Ретта? – (Сердце у Скарлетт перевернулось при звуке его имени.) – Да, он куда ответственнее относится к корреспонденции, чем я.

И Джон указал на груду писем и счетов на своем письменном столе.

Расскажет ли он наконец хоть что-то? Что там с Реттом?

Барт передернул плечами и повернулся спиной к письменному столу.

– Он решил выставить молодую кобылу, которую купил у меня, на Чарльстонских бегах. Я говорил ему, что она натренирована брать барьеры, а не бежать по ровному месту, но он уверен, что она возьмет скоростью. Боюсь, он будет разочарован. Года через три или четыре, возможно, он и окажется прав, но если учесть, что ее производительница…

Скарлетт перестала слушать. Джон Морленд мог говорить о родословных лошадей до второго пришествия! Почему он не может рассказать ей о том, что ей хочется знать? Счастлив ли Ретт? Упоминал ли он о ней?

Она посмотрела на оживленное, взволнованное лицо молодого баронета и простила его. При всей своей эксцентричности, он один из самых обаятельных мужчин в мире.

А вся жизнь Джона Морленда строилась вокруг лошадей. Он был добросовестным помещиком, интересовавшимся своими землями и своими арендаторами. Но его подлинной страстью были разведение и тренировка беговых лошадей; вторым номером шла охота на лис зимой на великолепных гунтерах, которых он держал для себя.

Возможно, это восполняло Барту пережитую им любовную трагедию, а он чуть ли не с детских лет безраздельно отдал свое сердце некой женщине и оставался ей неизменно верен. Звали ее Грейс Хастингс. Она была почти уже двадцать лет замужем за Джулианом Хастингсом. Таким образом, между Джоном Морлендом и Скарлетт было нечто общее – безнадежная любовь.

Шарлотта рассказала Скарлетт то, что знали «все в Ирландии»: женщины-охотницы не слишком покушаются на Джона, потому что у него не так много денег. У него старинный титул и старинное поместье – внушительно старинное, – но никакого дохода, кроме арендной платы, которую он тратит почти всю до последнего шиллинга на своих лошадей. При всем этом он очень хорош собой, хотя и не сознает этого: высокий, светлый, с теплыми внимательными серыми глазами и поразительно милой улыбкой, в полной мере отражавшей его добрую натуру. И он поразительно наивен для человека, проведшего свои сорок с чем-то лет в светских кругах британского общества. Время от времени какая-нибудь женщина с деньгами, вроде достопочтенной Луизы, влюблялась в него и принималась решительно преследовать, что смущало его и забавляло всех остальных. В такие моменты он становился особенно эксцентричным, а его рассеянность граничила с безучастностью: жилеты бывали застегнуты вкривь и вкось, он начинал без повода разражаться своим заразительным лающим смехом и принимался так часто перевешивать картины Джорджа Стаббса, что стены его дома были все в дырках.

Сейчас Скарлетт заметила, что прелестный портрет знаменитой лошади Несравненная вот-вот свалится с кипы книг, на которую он поставлен. Ну и пусть свалится – главное для нее узнать про Ретта. «Возьму и спрошу напрямик, – решила Скарлетт. – Барт в любом случае этого не запомнит».

– А Ретт ничего не говорил вам про меня?

Морленд заморгал; он был всецело сосредоточен на предках молодой кобылы. Затем вопрос Скарлетт дошел до него.

– О да, он спрашивал, не может ли так быть, чтобы вы согласились продать ему Полумесяца. Он подумывает снова начать в Данморской Пристани охоту. И просил меня посматривать, не найдется ли еще лошадей вроде Полумесяца.

– Ему, очевидно, придется сюда приехать, чтобы купить их, – сказала Скарлетт, моля небо о том, чтобы услышать утвердительный ответ.

Ответ Барта погрузил ее в отчаяние.

– Нет, ему придется довериться мне. Его жена, видите ли, ждет ребенка, и он не может ее покинуть. Но теперь, когда я буду выбирать для вас лучшее, что появится, я в любом случае не смогу помочь Ретту. Я напишу ему об этом, как только выберу время.

Скарлетт была настолько поглощена перевариванием новости, которую сообщил ей Барт, что ему пришлось дотронуться до ее локтя, чтобы привлечь внимание. Когда она хочет начать поиски гунтеров, спросил он.

Сегодня, ответила она.

Всю зиму она каждую субботу ездила с Джоном Морлендом по графству Мит то на одну охоту, то на другую, наблюдая в деле предлагаемых к продаже гунтеров. Нелегко было найти для нее лошадей, ибо она требовала, чтобы лошадь была такой же бесстрашной, как она сама. Она скакала так быстро, точно демоны гнались за ней, и постепенно увлечение ездой стерло из ее памяти то, что Ретт мог быть отцом еще какого-то ребенка, кроме Кэт.

Дома она старалась уделить своей дочурке еще больше внимания и любви. Кэт, по обыкновению, не выносила объятий. Но любила послушать истории про лошадок, сколько бы Скарлетт их ни рассказывала.

Настал февраль, и Скарлетт с не меньшим волнением, чем в молодые годы, перевернула первый пласт земли. Она сумела отодвинуть Ретта в прошлое и вообще редко думала о нем.

Наступал новый год, обещавший много хорошего. Если Шарлотте и миссис Фиц удастся наконец закончить то, что они делали с ее домом, она, возможно, еще успеет дать званый вечер. Она скучала по Кэтлин и по остальным членам семьи. Из-за Пегин ей неприятно было к ним ездить, так что она почти не видела своих кузенов.

Все это может подождать, должно подождать. А сейчас надо завершить посадки.

В июне Скарлетт провела целый долгий утомительный день с портнихой, которую Шарлотта Монтегю привезла из Дублина. Миссис Симс была безжалостна. Она обмеривала Скарлетт, и той приходилось принимать такие позы, что и вообразить нельзя: руки вверх, в стороны, вперед, по бокам, одну вверх – другую вниз, одну вперед – другую назад. Это длилось, казалось, часами. Затем все то же самое сидя. Затем в позах кадрили, вальса, котильона.

– Единственное, для чего она меня не измерила, – это для савана, – проворчала Скарлетт.

Шарлотта Монтегю изобразила одну из своих редких улыбок:

– По всей вероятности, она это и сделала, только вы не заметили. Дейзи Симс все делает очень тщательно.

– В жизни не поверю, чтобы такую жуткую женщину звали Дейзи[19], – сказала Скарлетт.

– Только никогда не называйте ее по имени, пока она сама вам не скажет. Никому ниже герцогини не разрешено фамильярничать с Дейзи. Она самая лучшая мастерица своего дела – никто не посмеет обидеть ее.

– Но вы же назвали ее Дейзи.

– Я ведь тоже лучшая в своем деле.

Скарлетт рассмеялась. Ей нравилась Шарлотта Монтегю, и она уважала ее. Хотя она не сказала бы, что Шарлотту приятно иметь своим другом.

Скарлетт надела крестьянское платье и поужинала – Шарлотта напомнила ей, что это называется «пообедала», – а затем отправилась на холм у реки Найтсбрук, где в Иванов день зажигают костры. Танцуя под знакомую музыку скрипок, волынок и боурана Колума, Скарлетт думала о том, как она счастлива. Если Шарлотта сдержит свои обещания, перед ней откроются два мира – мир ирландцев и мир англичан. А бедного Барта, вспомнила она, не хотят видеть у костра даже в собственном поместье.

Скарлетт снова подумала о том, как ей повезло, сидя во главе банкетного стола в День сбора урожая. В Баллихаре снова выдался хороший урожай – не такой хороший, как два предыдущих года, но в карманах у людей все же позвякивало. Все в Баллихаре праздновали свою удачу. Все, как заметила Скарлетт, кроме Колума. У него был такой вид, точно он неделю не спал. Ей хотелось спросить его, что не ладится, но он уже не одну неделю смотрел зверем. И если верить миссис Фиц, больше не ходил в бар.

Ну что ж, не даст она его мрачному настроению испортить ей удовольствие. День сбора урожая – это праздник.

А кроме того, со дня на день должен начаться охотничий сезон, и ее новый костюм для верховой езды был прелестнейшего покроя – такого Скарлетт никогда еще не видела. Миссис Симс полностью оправдала то, что говорила про нее Шарлотта.

– Если вы готовы, можем совершить тур, – сказала Шарлотта Монтегю.

Скарлетт опустила чашку на блюдце. Ей не терпелось поскорее посмотреть дом, но она старалась этого не показывать.

– Это так любезно с вашей стороны, Шарлотта, если учесть, что все двери, кроме дверей моей комнаты, целый год были для меня закрыты. – Она произнесла это как можно более капризным тоном, но подозревала, что Шарлотта слишком умна и ее не обманешь. – Я только найду Кэт, чтобы она пошла с нами.

– Как вам угодно, Скарлетт, но только Кэт ведь все уже видела. Она поразительный ребенок: стоит оставить дверь или окно открытыми, и она тут как тут. Она доводила маляров до исступления, когда они обнаруживали ее наверху своих лесов.

– Не говорите мне такие вещи, со мной случится удар. Маленькая мартышка, она всюду лазает. – Скарлетт позвала Кэт и поискала ее, но тщетно. Иной раз независимый характер девочки вызывал у нее раздражение, как, например, сейчас, но обычно она гордилась дочкой. – Я полагаю, она нагонит нас, если захочет, – наконец произнесла Скарлетт. – Пошли же. Я умираю от желания поскорее все увидеть.

Лучше уж признаться. Все равно она никого не обманет.

Шарлотта повела ее наверх, в длинные коридоры, куда выходили комнаты для гостей, потом снова вниз, на этаж, который Скарлетт все еще трудно было называть «первым», а не так, как принято в Америке, – «вторым». Шарлотта повела Скарлетт в конец дома, противоположный тому, где находились сейчас ее комнаты.

– Ваша спальня, ваша ванная, ваш будуар, ваша гардеробная, комната для игр Кэт, ее спальня, комната няни.

Двери распахнулись, раскрывая плоды трудов Шарлотты. Скарлетт пришла в восторг от светло-зеленой, с золотом, очень женской, обстановки ее комнат и от фриза из зверьков в алфавитном порядке, нарисованного на стенах комнаты для игр Кэт. А когда она увидела детские стульчики и столики, то захлопала в ладоши. Почему она сама об этом не подумала? На столике Кэт стоял даже детский чайный сервиз, а у камина – детское креслице.

– Ваши покои обставлены во французском стиле, – сказала Шарлотта, – в стиле Людовика Шестнадцатого, если вас это интересует. Это дань вашей робийяровской крови. А ваша кровь О’Хара сказывается в приемных покоях на первом этаже.

Скарлетт знала на первом этаже только одну-единственную комнату – холл с мраморным полом. Она пользовалась выходом из этой комнаты на подъездную аллею, а широкой каменной лестницей – чтобы подняться к себе наверх. Шарлотта быстро провела ее сейчас через холл. Она открыла высокие двойные двери в одном его конце, и Скарлетт вступила в столовую.

– Светила небесные! – воскликнула Скарлетт. – Да у меня и знакомых столько нет, чтобы рассадить на всех этих стульях.

– Будет, – сказала Шарлотта. И, проведя Скарлетт по вытянутой в длину комнате, открыла другую высокую дверь. – Это ваша комната для завтрака и утренних часов. Здесь можно и ужинать, когда не много народу. – Она пересекла комнату и открыла другие двери. – Это большой салон и бальный зал, – объявила она. – Должна сказать, я очень довольна этой комнатой.

Одна стена была вся во французских окнах до полу, с зеркалами в золоченых рамах между ними. У противоположной стены, в центре, был камин, над которым тоже висело зеркало в золоченой раме. Все зеркала были чуть наклонены, так что они отражали не только комнату, но и высокий потолок. Он был расписан сценами из героических легенд ирландской истории. Дворцы великих королей на холме Тары походили на римские храмы. Скарлетт очень все это понравилось.

– На этом этаже вся мебель ирландского производства, как и ткани – все шерсть и лен, а также серебро, фарфор, стекло. Здесь Владетельная О’Хара будет принимать гостей. Пошли дальше, осталось только посмотреть библиотеку.

Скарлетт понравились кожаные кресла и диван «честерфилд», а книги, переплетенные в кожу, выглядели очень красиво.

– Вы проделали прекрасную работу, Шарлотта, – искренне сказала она.

– Это верно, но оказалось не так трудно, как я поначалу боялась. Те, кто жил здесь раньше, разбили сад, должно быть, по эскизам Брауна, так что его надо было только подрезать и почистить. Огород уже на будущий год даст хороший урожай, а вот виноград появится, наверное, года через два. Надо еще подстричь черенки.

Скарлетт не имела ни малейшего понятия, о чем говорила Шарлотта, да это ее ни в коей мере и не интересовало. Вот бы Джералду О’Хара увидеть потолок в бальном зале, а Эллин О’Хара полюбоваться мебелью в ее будуаре.

Шарлотта открыла еще какие-то двери.

– Теперь мы снова в холле, – сказала она. – Это дает возможность гостям на больших приемах циркулировать. Архитекторы точно знали, что делали… Пойдемте к выходу, Скарлетт. – Она вывела Скарлетт на ступени, спускавшиеся к заново усыпанной гравием аллее. – Ваша прислуга, миссис О’Хара.

– Надо же, – слабым голосом произнесла Скарлетт.

Перед ней стояли в два ряда слуги в форменных платьях. Справа, чуть впереди, стояла миссис Фицпатрик, за ней – повариха, четыре кухонные помощницы, четыре горничные для обслуживания гостей, четыре горничные верхнего этажа, три скотницы, старшая прачка и три прачки.

Слева Скарлетт увидела высокомерного мужчину, который мог быть только дворецким, восьмерых лакеев, двух мальчишек, конюха, которого она уже знала, и шестерых грумов, а также еще пятерых каких-то мужчин – судя по их перепачканным в земле рукам, это были садовники.

– По-моему, мне надо присесть, – еле слышно произнесла она.

– Сначала улыбнитесь и приветствуйте их в Баллихаре, – сказала Шарлотта.

Ее тон не допускал возражений.

Скарлетт все сделала, как было надо. А вернувшись в дом, который стал теперь целым большим хозяйством, захихикала.

– Да они все лучше одеты, чем я, – сказала она. И посмотрела на застывшее лицо Шарлотты Монтегю. – Меня не проведете, вы же сейчас расхохочетесь, Шарлотта. Вы с миссис Фиц наверняка очень веселились, планируя все это.

– В самом деле, – призналась Шарлотта.

И на лице ее появилась улыбка – большего Скарлетт добиться от нее не могла.

Скарлетт пригласила всех обитателей Баллихары и Адамстауна посмотреть на оживший Большой дом. Длинный стол в столовой был уставлен едой и питьем, и Скарлетт, переходя из комнаты в комнату, угощала гостей, предлагала полюбоваться росписью потолка с великими королями, Шарлотта Монтегю с явным неодобрением стояла сбоку большой лестницы. Скарлетт не обращала на нее внимания. Она старалась не обращать внимания и на то, что ее двоюродная родня и жители поселков чувствуют себя неловко и неуютно, однако через полчаса после их появления она уже была близка к слезам.

– Это супротив традиции, миссис О, – шепнула ей Розалина Фицпатрик, – вы тут ни при чем. Ни один крестьянский сапог не ступал еще за порог Большого дома в Ирландии. Мы тут живем по старым порядкам и не готовы к переменам.

– Но мне казалось, что фении хотят все изменить.

Миссис Фиц вздохнула:

– Так-то оно так. Но перемен они хотят в сторону старого, а не того, чтобы крестьянский сапог ступал в Большой дом. Жаль, не могу яснее вам объяснить.

– Не волнуйтесь, миссис Фиц. Просто я сделала ошибку, только и всего. Больше этого не повторится.

– Это ошибка от доброго сердца. Можете записать себе это в плюс.

Скарлетт выдавила из себя улыбку. Но все равно она была растеряна и расстроена. Какой смысл декорировать все эти комнаты в ирландском духе, если ирландцам в них неуютно? И почему ее двоюродная родня относится к ней так, будто она чужая в собственном доме?

Когда все разошлись и слуги убрали все следы пиршества, Скарлетт прошлась одна по комнатам.

«Ну а мне все это нравится, – решила она. – Очень нравится. И здесь куда красивее, – подумала она, – чем когда-либо будет или было в Данморской Пристани».

Она остановилась среди отражений великих королей и представила себе, как Ретт стоял бы рядом с нею, полный зависти и восхищения. Произойдет это через многие годы, когда вырастет Кэт, и Ретт пожалеет тогда, что не видел, как росла его дочь, готовясь стать прелестной наследницей дома О’Хара.

Скарлетт кинулась по лестнице наверх и по коридору – в комнату Кэт.

– Привет, – сказала Кэт. Она сидела за своим столиком и осторожно наливала молоко в чашечку для своей кошки. Охра внимательно наблюдала за ней со своего места в центре стола. – Садись, мамочка, – предложила Кэт.

Скарлетт опустилась на низенький стульчик. Вот если бы Ретт сидел сейчас с ними за чайным столом. Но его не было и никогда не будет, и она должна с этим смириться. Он будет пить чай со своим другим ребенком, с другими детьми – от Энн. Скарлетт еле удержалась, чтобы не схватить Кэт в объятия.

– Мне, пожалуйста, два кусочка сахара, мисс О’Хара, – сказала она.

В ту ночь Скарлетт не могла заснуть. Она сидела посреди своей роскошной французской кровати, плотно закутавшись в шелковое покрывало для тепла. Но ей хотелось тепла рук Ретта, хотелось слышать его низкий голос, высмеивающий устроенное ею неудачное пиршество, так что под конец она начала бы смеяться над собой и над тем, что устроила его по ошибке.

Ей хотелось, чтобы кто-то ее утешил. Хотелось любви, заботы взрослого человека и понимания. Она научилась любить, любовь переполняла ее, а потратить ее было не на что.

Проклятый Ретт стоял на ее пути! Почему она не может полюбить Барта Морленда? Он добрый, обаятельный, с ним приятно проводить время. Если бы она действительно хотела его завоевать, она заставила бы его забыть Грейс Хастингс, – она ни минуты в этом не сомневалась.

Но он ей не нужен – в этом-то и проблема. Ей никто не нужен, кроме Ретта.

«Несправедливо это», – думала она, словно маленькое дитя. И, как дитя, доплакалась до того, что заснула.

А когда проснулась, уже полностью владела собой. Ну и что с того, что ее торжество никому не понравилось? Ну и что с того, что Колум пробыл всего десять минут? У нее есть другие друзья, и она заведет себе еще целую кучу. Теперь, когда дом был готов, Шарлотта, как паук, принялась плести паутину планов на будущее. А тем временем погода установилась отличная для охоты, и миссис Симс сшила Скарлетт костюм для верховой езды, который необычайно ей шел.

Глава 76

Скарлетт прибыла на охоту к сэру Джону Морленду с шиком. Она ехала верхом в сопровождении двух грумов, которые вели под уздцы Полумесяца и недавно приобретенного ею гунтера – Комету. Юбки ее нового костюма элегантно свисали с нового седла, и Скарлетт была очень довольна собой. Она, как тигрица, сражалась с миссис Симс, но одержала победу. Никаких корсетов. Шарлотта была потрясена. «Никто, – сказала она, – не спорил так с Дейзи Симс, и никому еще не удавалось победить». «Очевидно, никому, кроме меня, – подумала Скарлетт. – Я и с Шарлоттой настояла на своем».

Охота у Барта Морленда не выведет Скарлетт в высшее ирландское общество, сказала Шарлотта. Сам он безупречен и, если не считать отсутствия денег, один из самых завидных холостяков в округе. Но дом у него не поставлен на широкую ногу. Лакеи, которые прислуживают у него на завтраках, на самом-то деле – грумы, надевающие на несколько часов ливрею. Шарлотта добыла Скарлетт куда более важное приглашение. Как раз то, что нужно для подготовки к настоящему дебюту. Скарлетт просто не может сначала поехать к Морленду, а не туда, куда наметила Шарлотта.

– Могу и поеду, – решительно заявила Скарлетт. – Барт – мой друг.

И стояла на своем, пока Шарлотта не сдалась. Скарлетт не все сказала Шарлотте. Она должна поехать в такое место, где она не будет чувствовать себя совсем уж неуютно. Теперь, когда перспектива вступления в «общество» была не за горами, это не столько привлекало ее, сколько страшило. Она то и дело вспоминала слова Мамушки, которая однажды сказала про нее: «Всего-навсего мул в лошадиной упряжи». А когда прибыл гардероб, сделанный миссис Симс по парижским моделям, Скарлетт чаще и чаще стала вспоминать эти слова. Она представляла себе, как сотни лордов, и леди, и графов, и графинь будут шепотом говорить так про нее, когда она появится на первом большом приеме.

– Барт, как я рада вас видеть.

– Я тоже рад вас видеть, Скарлетт. Полумесяц, я смотрю, готов к хорошей пробежке. Проходите сюда и выпейте посошок с моим званым гостем. Я поохотился за знаменитостями. И горд, как Люцифер.

Скарлетт любезно улыбнулась молодому члену парламента от графства Мит. Он очень хорош собой, подумала она, хотя обычно и не жаловала мужчин с бородкой, даже с такой хорошо подстриженной, как у этого мистера Парнелла. Она уже слышала это имя – ах да, на завтраке у Барта. Сейчас она вспомнила. А Колум просто ненавидит этого Парнелла. Надо повнимательнее к нему присмотреться, чтобы потом рассказать все Колуму. Но после охоты. Ибо сейчас Полумесяцу не терпелось пуститься вскачь – и ей тоже.

– Ни за что мне не понять, как вы можете быть таким упрямым, Колум. – Скарлетт сначала изливала свои восторги, потом пыталась объяснить, потом разъярилась. – Вы же ни разу не потрудились даже пойти послушать этого человека. Ну а я его слушала, он просто прелесть. Все так и глотали каждое его слово. И он хочет того же, о чем вы все время говорите: Ирландия для ирландцев и никаких выселений, даже никакой арендной платы и никаких помещиков. Что еще можно от человека требовать?

Терпение Колума лопнуло.

– Могу я попросить, чтобы вы не были такой доверчивой дурочкой? Да знаете ли вы, что ваш мистер Парнелл – сам помещик? И к тому же протестант. И учился в английском университете – в Оксфорде. Он ищет голоса, а не справедливость. Это прожженный политик, и его политика гомруля[20], которую вы проглатываете как конфетку, потому что он подслащивает ее своим пылом и красивым лицом, на самом деле это палка, которой он будет грозить англичанам, и морковка, которую он протянет бедному невежественному ирландскому ослу.

– Нет, с вами просто невозможно разговаривать! Он же, не таясь, сказал, что поддерживает фениев.

Колум схватил Скарлетт за локоть:

– Вы что-нибудь ему сказали?

Она дернулась, вырвав локоть из его цепких пальцев:

– Конечно нет. Вы принимаете меня за дуру и читаете как дуре лекции, а я вовсе не дура. И уж в таких-то вещах я разбираюсь. Какой смысл втайне ввозить оружие и начинать войну, если можно добиться того, чего хочешь, без нее. Я пережила войну, которую горячие головы начали из каких-то там высоких принципов. И что же дала эта война: большинство моих друзей были убиты и все разорены. Неизвестно ради чего. И я заявляю вам напрямик, Колум О’Хара: можно вернуть Ирландию ирландцам без убийств и пожаров, и я за это. Денег от меня на покупку оружия Стивен больше не получит, вы меня слышите? И никакого оружия прятать в моем поселке я больше не разрешу. Я хочу, чтобы оно было вынесено из этой церкви. Мне безразлично, что вы с ним сделаете, – хоть в болоте утопите, мне все равно. Но я хочу избавиться от оружия. Немедленно.

– И избавиться от меня тоже – так ведь вас понимать?

– Если вы настаиваете, то… – Глаза Скарлетт наполнились слезами. – Что я говорю? И что вы говорите? Ох, Колум, не надо так. Вы же мой лучший друг, чуть не брат мне. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Колум, не будьте таким упрямым. Я не хочу драки.

И слезы потекли. Колум взял ее руку и крепко сжал:

– Ах, Скарлетт милая, это в нас обоих говорит ирландский темперамент, а не Колум и Скарлетт. Ужас как жалко, что мы препираемся и кричим друг на друга. Извините меня, арун.

– Что значит «арун»? – спросила она, всхлипывая.

– Это значит – «дорогая». По-ирландски вы моя Скарлетт-арун.

– Как красиво.

– Тогда так мы и будем вас звать.

– Колум, вы опять пускаете в ход свои чары, но я не позволю вам очаровать меня и не забуду, что я сказала. Обещайте мне, что вы избавитесь от этих ружей. Я не прошу вас голосовать за Чарльза Парнелла, только обещайте мне, что не начнете войну.

– Обещаю вам, Скарлетт-арун.

– Спасибо. Теперь я чувствую себя намного лучше. Ну, мне пора. Придете ко мне поужинать в моей шикарной комнате для завтрака, хотя это будет ужин?

– Не могу, Скарлетт-арун. У меня встреча с другом.

– Приведите его с собой. Притом что поварихе приходится готовить на девять миллионов слуг, которые у меня вдруг оказались, я уверена, что будет чем накормить вас и вашего друга.

– Не сегодня. Как-нибудь в другой раз.

Скарлетт не стала настаивать: она ведь добилась того, чего хотела. Прежде чем направиться домой, она заехала в часовенку и исповедалась у отца Флинна. Повинилась в том, что не сдержалась с Колумом, но это была только часть исповеди, причем не главная. Она должна была получить отпущение грехов за куда более серьезное прегрешение, при мысли о котором у нее кровь стыла в жилах. Она ведь возблагодарила Господа, узнав от Джона Морленда, что полгода назад жена Ретта потеряла ребенка.

Вскоре после того, как Скарлетт уехала, Колум О’Хара вошел в исповедальню. Он солгал ей, и это был тяжелый грех. Покаявшись, он прошел в арсенал, хранившийся в англиканской церкви, дабы убедиться, что оружие хорошо спрятано, на случай если Скарлетт решит проверить.

Сходив в воскресенье к ранней мессе, Скарлетт отправилась с Шарлоттой Монтегю на званую охоту, которая должна была стать ее дебютом в свете. Гостить им предстояло неделю. Скарлетт не хотелось так надолго уезжать от Кэт, но они только что отпраздновали день рождения девчушки, – миссис Фиц все еще ходила, поджав губы от злости по поводу того, как дети испортили паркет в бальном зале, – Скарлетт была уверена, что Кэт не заметит ее отсутствия. Кэт была очень занята – еще бы, ведь надо обследовать всю новую мебель и узнать всех новых слуг.

Скарлетт, Шарлотта и Эванс, горничная Шарлотты, отправились в элегантном бруме Скарлетт на станцию Трим. В гости надо было ехать в графство Монахан – на лошадях не доберешься.

Скарлетт была не столько взволнована, сколько возбуждена. Они правильно решили заехать сначала к Джону Морленду. Шарлотта же волновалась за них обеих, хотя и не показывала виду: ведь от того впечатления, какое произведет Скарлетт на этой неделе, зависит ее будущее в фешенебельных кругах. А вместе с ней и будущее Шарлотты. Она взглянула на Скарлетт, чтобы удостовериться, что все в порядке. Да, она прелестно выглядит в своем зеленом мериносовом костюме для путешествий. Эти ее глаза – настоящий дар Господень, так они заметны, так остаются в памяти. А ее стройное тело без корсета наверняка вызовет усиленные разговоры, и кровь в жилах мужчин потечет быстрее. Она выглядит как раз так, как описывала ее Шарлотта избранным друзьям: хорошенькая, молодая, но не молоденькая, американка, вдова, свеженькая колонистка и прелестная женщина; немного неловкая, но это делает ее лишь более забавной; романтическая ирландка, какой может быть только чужестранка; очень – пожалуй, даже феноменально – богатая, так что может позволить себе вольнодумство; хорошего происхождения – из французских аристократов по материнской линии, но сильная и цветущая в американца-отца; непредсказуемая, но с хорошими манерами; наивная и в то же время достаточно опытная – в общем и целом, интригующее и забавное пополнение для круга людей, которые все знают друг о друге и жаждут появления кого-то новенького, кого можно пообсуждать.

– Пожалуй, мне следует снова повторить вам, кто, по всей вероятности, будет там в гостях, – предложила Шарлотта.

– Прошу вас, не надо, Шарлотта, я все равно забуду. А самое главное я знаю. Герцог – это важнее маркиза, потом идет граф, после него виконт, барон и баронет. Всех мужчин я могу называть «сэр», как у нас на Юге, так что можно не волноваться по поводу того, кого надо звать «милордом», а кого «вашим сиятельством», а вот дам я ни в коем случае не должна называть «мэм», как у нас в Америке, потому что так обращаются только к королеве Виктории, а ее там, безусловно, не будет. Далее, если мне не предложат называть кого-то по имени, я буду просто улыбаться и постараюсь избежать обращения. Привычные «мистер» и «миссис» едва ли следует употреблять, если перед этим не стоит «достопочтенный». Право же, я нахожу это смешным. Почему не «уважаемый» или что-нибудь в этом роде?

Шарлотта внутренне содрогнулась. Слишком Скарлетт уверена в себе, слишком она легко ко всему относится.

– Вы не обратили внимания на одно обстоятельство, Скарлетт. Есть люди без титулов и даже не «почтенные», но не менее важные, чем некоронованные герцоги. Герберты, Бэрки, Кларки, Лефрои, Бленнерхассеты…

Скарлетт хихикнула. Шарлотта умолкла. Что будет, то и будет.

Дом был огромный, в готическом стиле, с башенками и башнями, с окнами-витражами, высокими, как соборы, и с коридорами, тянувшимися более чем на сотню ярдов. Когда Скарлетт все это увидела, ее уверенность в себе несколько поугасла. «Ты же Владетельная госпожа О’Хара», – напомнила она себе и зашагала по каменным ступеням входа, вздернув подбородок: поди попробуй подступись к ней.

К концу ужина в тот вечер она уже всем улыбалась, даже лакею, стоявшему за ее стулом с высокой спинкой. Еда была превосходная, обильная, изысканно сервированная, но Скарлетт едва дотронулась до нее. Она насыщалась поклонением. В доме было сорок шесть гостей, и все хотели познакомиться с нею.

– …А в Новый год надо обойти все дома в моем поселке и всюду выпить по чашечке чая. Должна признаться, сама не знаю, почему я еще не стала желтой, как китаец, – я ведь выпила, наверное, половину всего чая, какой производят в Китае, – весело рассказывала она своему соседу слева.

А он восторженно слушал рассказ об обязанностях, лежащих на госпоже О’Хара.

Когда хозяйка «пустила беседу в обратном направлении», Скарлетт заворожила отставного генерала, сидевшего справа от нее, рассказом об осаде Атланты. У нее южный выговор, совсем не такой, как обычно у американцев, направо и налево рассказывали потом ее соседи по столу, и она чертовски умная женщина.

А также «женщина чертовски привлекательная». Роскошное кольцо с изумрудом и бриллиантами, которое подарил ей на обручение Ретт, внушительно поблескивало на ее оголенной, но не слишком, груди. Шарлотта отдала его ювелиру переделать в кулон, висевший теперь на цепочке из белого золота, такой тоненькой, что она была почти незаметна.

После ужина Скарлетт с обычной своей сноровкой играла в вист. Ее партнер выиграл достаточно денег, чтобы покрыть потери, понесенные ею во время трех предыдущих партий, и Скарлетт стала партнером, которого доискивались как дамы, так и господа.

На другое утро – и в течение пяти последующих дней – была охота. Скарлетт ловко сидела и бесстрашно скакала даже на лошади из конюшен хозяев. Ее успех был обеспечен. Англо-ирландская знать ничем так не восхищалась, как хорошим наездником.

Шарлотте Монтегю приходилось следить за собой, чтобы не выглядеть как кошка, которая только что прикончила миску густых сливок.

– Весело вам было? – спросила она Скарлетт, когда они ехали назад, в Баллихару.

– Каждую минуту каждого дня, Шарлотта! Да благословит вас Бог за то, что вы достали мне это приглашение. Все было идеально. Хозяева такие внимательные – ставят сэндвичи в спальню. Я всегда поздно вечером хочу есть – наверное, все хотят.

Шарлотта смеялась так, что у нее из глаз потекли слезы. Скарлетт обиделась:

– Не понимаю, что смешного в том, что у человека здоровый аппетит. Карточная игра часто затягивается, и проходит много времени после ужина, пока ляжешь в постель.

Когда Шарлотта обрела дар речи, она пояснила. В изысканных домах дамам в спальню ставят тарелочку с сэндвичами – их используют для сигнала поклонникам. Тарелочку ставят в коридоре на полу, у двери в комнату дамы – это значит, что воздыхателя приглашают зайти.

Скарлетт вспыхнула до корней волос:

– Надо же, Шарлотта, а я съела все до последней крошки. Что подумала горничная?

– Не только горничная, Скарлетт. Все, кто был в доме, наверняка гадали, кто был тот счастливец. Или счастливцы. Естественно, ни один джентльмен в этом не сознается, иначе он не джентльмен.

– Я никогда больше не смогу посмотреть никому в лицо. Это же скандал – я о таком никогда и не слышала. Какая мерзость! А я-то думала, что все они такие милые.

– Но, дорогое дитя, как раз милые люди и придумали такие маленькие секреты. Все знают правила игры, и никто на них не ссылается. Как человек развлекается – его тайна, если он сам об этом не расскажет.

Скарлетт уже собралась было сказать, что там, откуда она родом, живут честнее и пристойнее. А потом ей вспомнилась Салли Брутон из Чарльстона. Вот так же говорила Салли про «секреты» и «развлечения», как если бы неверность и неразборчивость в связях были нормальным, общепринятым явлением.

Шарлотта Монтегю снисходительно улыбнулась. Для создания легенды про Скарлетт О’Хара вполне подойдет эта ошибка с сэндвичами. Теперь о ней будут говорить как о свеженькой «колонистке», но достаточно умудренной.

Шарлотта начала в уме строить планы своего ухода на покой. Еще два-три месяца, и больше ей уже не придется скучать на фешенебельных приемах.

– Я устрою, чтобы вам каждый день доставляли «Айриш таймс», – сказала она Скарлетт, – и вы должны доскональнейшим образом ее изучать. Для всех, с кем вы познакомитесь в Дублине, будет само собой разумеющимся, что вы знаете все новости, о которых сообщает газета.

– В Дублине? Вы не говорили, что мы поедем в Дублин.

– Разве? Я была уверена, что сказала. Извините, Скарлетт. Дублин – это же центр, он вам понравится. Это настоящий большой город, а не разросшийся поселок, как Дрохеда или Голуэй. А замок – более волнующих минут вы в жизни не испытаете.

– Замок? Не в развалинах? Я и не представляла себе, что такие сохранились. И там живет королева?

– Слава богу, нет. Королева – прекрасная правительница, но необыкновенно скучная дама. Нет, в Дублинском замке правит представитель ее величества, вице-король. Вы будете представлены ему и его супруге в Тронном зале…

И миссис Монтегю нарисовала перед Скарлетт такую роскошную и пышную картину, что Скарлетт даже и не слыхала ни о чем подобном. По сравнению с этим чарльстонский праздник святой Цецилии выглядел сущей ерундой. И Скарлетт всей душой захотелось добиться успеха в Дублине. Это поставит Ретта Батлера на свое место. Он уже не будет ничего для нее значить.

«Сейчас ей уже можно было об этом сказать, – думала меж тем Шарлотта. – После ее успеха на этой неделе приглашение наверняка последует. И теперь уже можно не сомневаться, что я не выбросила на ветер деньги, заплатив заранее за номер люкс в „Шелбурне“, который я заказала на весь сезон, как только получила письмо Скарлетт в прошлом году».

– Где моя бесценная Кэт? – позвала Скарлетт, вбежав в дом. – Мамочка дома, солнышко.

Проискав Кэт полчаса, она обнаружила ее в конюшне, верхом на Полумесяце. Девочка выглядела пугающе маленькой на большой лошади. Понизив голос, чтобы не напугать Полумесяца, Скарлетт позвала:

– Ну иди же к мамочке, крошка, и поцелуй меня.

Сердце у нее так и замерло, когда она увидела, как девочка спрыгнула на солому рядом с сильными, подбитыми железом копытами коня. Кэт исчезла из виду, затем ее маленькое смуглое личико появилось над дверью в стойло. Вместо того чтобы открыть дверь, она перелезла через нее. Скарлетт присела, чтобы обнять дочку:

– Ох как я рада видеть тебя, ангелочек. Я так по тебе скучала. А ты скучала по мне?

– Да.

Кэт вывернулась из ее объятий. «Ну по крайней мере, она хоть скучала по мне – раньше она никогда этого не говорила». Скарлетт выпрямилась, удовлетворив свою пылкую страсть к Кэт.

– Я не знала, что ты любишь лошадок, Кэт-Котеночек.

– Люблю. Я люблю животных.

– А тебе не хотелось бы иметь пони – твоего собственного? – Скарлетт постаралась, чтобы голос звучал беззаботно. – Чтобы он был таким, какой нужен маленькой девочке.

«Не позволю я себе думать о Бонни, не позволю. Я ведь дала себе слово, что не стану тревожить Кэт и держать ее в вате, потому что я потеряла Бонни, – это же был несчастный случай. Я обещала при рождении Кэт, что не стану мешать ей стать тем, кем она захочет, и что дам ей всю свободу, какая необходима свободному человеку. Не знала я тогда, что мне будет так трудно держать слово: мне же хочется каждую минуту оберегать ее. Но я обязана выполнить свое обещание. Я знаю, что правильно сделала, дав его. У нее будет пони, если она захочет, и она научится брать на нем барьеры, и я буду смотреть, как она их берет, пусть даже это убьет меня. Слишком я люблю Кэт, чтобы держать ее на привязи».

Скарлетт никак не могла знать, что Кэт в ее отсутствие отправилась одна в Баллихару. Кэт уже исполнилось три года, и она начала искать общества других детей и интересоваться играми. А посему отправилась в поселок поискать кого-нибудь из тех детишек, с кем играла в день своего рождения. На главной улице играли четверо или пятеро мальчуганов. При виде ее они бросились врассыпную. Двое остановились, подняли с земли камни и швырнули в нее.

– Cailleach! Cailleach! – в ужасе кричали они.

Это слово они слышали от матерей, и означало оно по-гэльски «ведьма». Кэт подняла сейчас глазенки на мать.

– Да, я хочу пони, – сказала она. – Пони ведь ничем не бросаются. – Она подумала было рассказать маме про мальчишек, спросить, что значит то слово. А Кэт нравилось учить новые слова. Но то слово ей не понравилось. Нет, не станет она спрашивать. – Я хочу пони, сегодня.

– Сегодня я не смогу найти тебе пони, крошка. А завтра начну искать. Обещаю тебе. Пошли сейчас домой пить чай.

– С тортом?

– Безусловно, с тортом.

Поднявшись к себе в комнаты, Скарлетт поспешила как можно скорее избавиться от прелестного костюма для верховой езды. Почему-то она почувствовала потребность надеть кофточку, юбку и полосатые чулки.

В середине декабря Скарлетт шагала по длинным коридорам Большого дома, точно зверь в клетке. Она забыла, как ненавистны ей темные, короткие, мокрые зимние дни. Несколько раз она подумывала о том, чтобы пойти к Кеннеди, но со времени пиршества, столь неудачно устроенного ею для жителей поселка, она не чувствовала себя с ними легко. Она немного ездила верхом. Но в этом не было необходимости, так как грумы выгуливали лошадей. И все же она ощущала потребность выходить из дому даже в ледяной дождь. Когда на два-три часа выглядывало солнце, она наблюдала, как Кэт делает на тронутом морозом лугу большие веселые круги на своем шотландском пони. Скарлетт понимала, что это плохо скажется будущим летом на траве, но Кэт, как и ей, тоже не сиделось в доме. И в другое время только обещанием разрешить Кэт кататься Скарлетт удавалось удерживать девочку в доме – даже на кухне или в конюшне.

В канун Рождества Кэт зажгла свечу перед Младенцем Иисусом, а потом и все свечи на елке, до которых могла дотянуться. Колум поднял ее, чтобы она достала повыше.

– Чужой это обычай, английский, – сказал он. – Сожжете вы ваш дом дотла.

Скарлетт посмотрела на яркие украшения и горящие свечи.

– По-моему, это очень красиво, пусть даже и придумано королевой Англии, – сказала она. – А кроме того, я развесила венки из остролиста на всех окнах и дверях, Колум, так что всюду в Баллихаре, кроме этой комнаты, все по-ирландски сделано. Не надо быть таким ворчуном.

Колум рассмеялся:

– Кэт О’Хара, ты знала, что у тебя крестный – ворчун?

– Сегодня – ворчун, – сказала Кэт.

На сей раз смех у Колума не был вынужденный.

– Устами младенца… – сказал он. – Сам виноват: не надо было спрашивать.

Он помог Скарлетт принести подарок для Кэт, когда она заснула. Это был игрушечный пони в натуральную величину, на колесиках.

Утром Кэт с презрением посмотрела на него:

– Он же ненастоящий.

– Он игрушечный, милочка, чтоб кататься на нем, когда плохая погода.

Кэт залезла на пони и принялась кататься. Она признала, что для ненастоящего пони этот совсем неплох.

Скарлетт облегченно вздохнула. Теперь, когда она уедет в Дублин, она уже не будет чувствовать себя такой виноватой. Шарлотта ждала ее в отеле «Гришэм» на другой день после новогоднего чаепития с бармбрэком.

Глава 77

Скарлетт понятия не имела, что Дублин так близко. Ей казалось, не успела она сесть в Триме в поезд, как уже объявили Дублин. Эванс, горничная Шарлотты Монтегю, встретила ее и велела носильщику взять чемоданы. Затем сказала:

– Следуйте, пожалуйста, за мной, миссис O’Хара.

И пошла.

Из-за толпы на вокзале Скарлетт с трудом успевала за ней. Такого большого здания она еще никогда не видела – и такого оживления тоже.

Но улицы Дублина оказались еще оживленнее. Скарлетт в возбуждении прижалась носом к окошку кеба. Шарлотта права: она полюбит Дублин.

Извозчик слишком быстро остановился. Скарлетт спустилась на землю с помощью разодетого швейцара. Она остановилась, глядя на проезжавшую мимо конку, но тут Эванс дотронулась до ее локтя:

– Сюда, пожалуйста.

Шарлотта ждала Скарлетт за чайным столом в гостиной их номера люкс.

– Шарлотта! – воскликнула Скарлетт. – Я видела двухъярусную конку, и оба яруса битком набиты.

– Добрый вечер вам, Скарлетт! Мне приятно, что Дублин вам нравится. Отдайте Эванс вашу шаль и садитесь, выпейте чаю. У нас с вами много дел.

Вечером явилась миссис Симс с тремя помощницами, которые несли обычные и бальные платья, завернутые в кисею. Скарлетт стояла и поворачивалась, как ей говорили, пока миссис Симс и миссис Монтегю обсуждали каждую деталь каждой вещи. И каждое вечернее платье было еще элегантнее предыдущего. Как только миссис Симс переставала тыкать ее и дергать, Скарлетт принималась охорашиваться перед большим зеркалом.

Когда портниха вместе со своими помощницами ушла, Скарлетт почувствовала, что она устала до изнеможения. Она обрадовалась, когда Шарлотта предложила поужинать в номере, и ела с огромным аппетитом.

– Только ни миллиметра не прибавьте в талии, Скарлетт, иначе придется все заново мерить, – предупредила ее Шарлотта.

– Я все спущу, когда побегаю по магазинам, – сказала Скарлетт. И намазала маслом еще кусок хлеба. – По пути со станции я видела по крайней мере восемь витрин – просто чудесных.

Шарлотта снисходительно улыбнулась. Она получит неплохие комиссионные с каждого магазина, который одарит своим вниманием Скарлетт.

– Вы сможете ходить по магазинам столько, сколько вашей душе угодно, – обещаю вам это. Но только во второй половине дня. А утром вы будете позировать для вашего портрета.

– Что за глупости, Шарлотта. Зачем мне нужен собственный портрет? Меня однажды уже рисовали, и я ненавидела этот портрет. Выглядела я на нем мерзкой, как змея.

– На этом портрете, поверьте слову, вы не будете выглядеть мерзко. Мсье Эрве умеет писать дам. А портрет – это очень важно. Его надо заказать.

– Я и закажу, потому что делаю все, что вы говорите, но помяните мое слово: мне он не понравится.

На другое утро Скарлетт проснулась от шума на дороге. Было еще темно, но при свете фонарей она увидела фургоны, и дроги, и кареты всех видов, которые в четыре ряда двигались по улице под окном ее спальни. Неудивительно, что в Дублине такие широкие улицы, весело подумала она, ведь почти все, что в Ирландии движется на колесах, – тут. Она втянула в себя воздух, втянула раз-другой. «Я, видно, с ума схожу. Могу поклясться, что пахнет кофе».

В дверь тихонько постучали.

– Завтрак – в гостиной, приходите, когда будете готовы, – произнес голос Шарлотты. – Я отослала официанта, так что можете лишь накинуть халат.

Скарлетт чуть не свалила с ног Монтегю, распахнув дверь.

– Кофе! Если бы вы знали, как мне не хватало кофе. Ох, Шарлотта, почему вы не говорили мне, что в Дублине пьют кофе? Я бы каждое утро ездила сюда завтракать.

На вкус кофе оказался еще лучше, чем по запаху. К счастью, Шарлотта предпочитала чай, так что Скарлетт выпила весь кофейник.

Затем она покорно натянула шелковые чулки и нижнее белье, которое Шарлотта достала из коробки. Скарлетт чувствовала себя такой порочной. Тонкое, скользкое белье было совсем не похоже на батистовое или муслиновое, которое она носила всю жизнь. Она как раз завязывала пояс шерстяного халата, когда в комнату вошла Эванс с женщиной, которую Скарлетт до сих пор ни разу не видела.

– Это Серафина, – сказала Шарлотта. – Она итальянка, поэтому пусть вас не волнует, если вы не поймете ни слова из того, что она говорит. Она сделает вам прическу. Вам же надо лишь сидеть спокойно, а она пусть говорит сама с собой.

«Она уже переговорила с каждой волосинкой на моей голове», – подумала Скарлетт по прошествии почти часа. Шея у нее затекла, и она не имела ни малейшего представления, какую прическу делает ей Серафина. Шарлотта посадила ее у окна в гостиной, где был самый яркий свет.

Миссис Симс и ее помощница сгорали от нетерпения не меньше, чем Скарлетт. Они прибыли на двадцать минут раньше срока.

– Ecco![21] – сказала Серафина.

– Benissimo![22] – сказала миссис Монтегю.

– Теперь наш черед, – сказала миссис Симс.

Помощница сняла кисейный чехол с платья, которое держала миссис Симс. У Скарлетт перехватило дух. Белый атлас блестел на свету, а серебряная вышивка сияла, точно живая. Это было не платье, а нечто фантастическое. Скарлетт поднялась и протянула руку, желая потрогать платье.

– Сначала наденьте перчатки, – скомандовала миссис Симс. – А то каждый палец оставит след.

Скарлетт увидела, что на портнихе белые замшевые перчатки. Она взяла из рук Шарлотты старинные длинные перчатки. Они были уже должным образом сложены и напудрены, чтобы она могла надеть их, не растянув.

Когда она разгладила их на руке, Шарлотта взяла маленький серебряный крючочек и быстро и ловко застегнула пуговки, Серафина накинула на голову Скарлетт шелковый платок и сняла с нее халат, а миссис Симс продела поднятые руки Скарлетт в рукава платья, и оно скользнуло вниз. Пока портниха застегивала платье сзади, Серафина ловко сняла платок и слегка поправила прическу Скарлетт.

Раздался стук в дверь.

– Как раз вовремя, – произнесла миссис Монтегю. – Это, должно быть, мсье Эрве. Мы поставим миссис О’Хара здесь, миссис Симс.

Шарлотта вывела Скарлетт на середину комнаты. Скарлетт услышала, как она открыла дверь и тихо что-то произнесла. «Она, наверное, говорит по-французски и думает, что я тоже умею. Нет, Шарлотта должна была бы все-таки меня лучше знать. А я хочу посмотреться в зеркало, хочу увидеть это платье на себе».

Помощница миссис Симс постучала ей сначала по одной ноге – Скарлетт приподняла ногу, потом по другой. Скарлетт не видела, какие туфли надевала на нее женщина, так как миссис Симс тыкала ей между лопатками и шипела, чтобы она стояла прямо. Помощница возилась, расправляя подол ее платья.

– Миссис О’Хара, – сказала Шарлотта Монтегю, – позвольте мне, пожалуйста, представить вам мсье Франсуа Эрве.

Скарлетт увидела кругленького лысого человечка, который подошел к ней и поклонился.

– Здравствуйте, – сказала она. – Надо пожать руку художнику?

– Fantastique[23], – сказал художник.

Он щелкнул пальцами. Двое мужчин внесли огромное зеркало и поставили в простенке между окнами. Когда они отступили, Скарлетт увидела себя.

Белое атласное платье было более декольтировано, чем она думала. Она уставилась на свою обнаженную грудь и плечи. А затем и на женщину, которую едва узнавала. Ее волосы были подняты вверх и столь искусно уложены завитками и локонами, что казалось, они сами собой так легли. Белый атлас блестел, облегая ее тело, а расшитый серебром атласный трен расстилался полукругом вокруг белых атласных туфелек с серебряными каблуками.

«Да я же больше похожа на портрет бабушки Робийяр, чем сама на себя».

Годы, когда она выглядела девчонкой, отошли в прошлое. Она смотрела сейчас на женщину, а не на вертлявую красотку из графства Клейтон. И то, что она видела, очень ей нравилось.

Эта незнакомка возбуждала и дразнила ее непонятной тайной. Уголки ее нежных губ слегка подрагивали, а миндалевидные глаза таинственно мерцали. Она самоуверенно вздернула подбородок и смотрела в собственные глаза с вызовом и одобрением.

«Вот то, что надо, – сказала себе Шарлотта Монтегю. – Эта женщина способна взять штурмом всю Ирландию. Да и весь мир, если захочет».

– Мольберт, – прошептал художник. – Быстро, вы, кретины. Я напишу портрет, который прославит меня.

– Ничего не понимаю, – сказала Скарлетт Шарлотте после сеанса. – Такое впечатление, точно я в жизни не видала этой женщины, хотя я знаю ее… У меня все смешалось в голове, Шарлотта.

– Дорогое дитя, так приходит мудрость.

– Шарлотта, давайте прокатимся на одной из этих прелестных конок, – попросила Скарлетт. – Заслуживаю же я награды после того, как часами стояла, точно статуя.

– Сеанс был в самом деле долгий, – признала Шарлотта, – в будущем они, наверное, будут короче: скорее всего, пойдет дождь, а мсье Эрве может писать только при хорошем освещении.

– Значит, вы согласны? Мы прокатимся на конке?

Шарлотта кивнула. Скарлетт хотелось расцеловать ее, но Шарлотта Монтегю не принадлежала к числу тех, кого целуют. Да почему-то Скарлетт чувствовала, что и она тоже уже не из тех. Увидев себя женщиной, а уже не девчонкой, она ощутила радостное волнение и в то же время неуверенность. Не сразу к такому привыкнешь.

Они взобрались по железной лесенке на верхний ярус конки. Он не был застеклен, и там было очень холодно, но вид открывался великолепный. Скарлетт смотрела на город, на его заполненные экипажами широкие улицы, бурлящие толпой широкие тротуары. Дублин был первым настоящим городом, какой ей довелось увидеть. В нем жило больше четверти миллиона человек. Атланта же была городом с населением в двадцать тысяч.

Конка двигалась по проложенной колее, и все уступали ей дорогу. Пешеходы и коляски поспешно бросались в сторону при ее приближении. Шум и волнение этих мгновений, близких к столкновению, приводили в восторг Скарлетт.

А потом она увидела реку. Конка остановилась на мосту, и Скарлетт могла видеть Лиффи во всю ее длину. Мост за мостом, а за ними еще мост – и все разные, и на всех движение. А на набережных зазывно полно витрин и толпы народа. Вода блестела под солнцем.

Лиффи осталась позади, конка неожиданно вошла в тень: по обеим сторонам улицы стояли высокие здания. Скарлетт стало холодно.

– На следующей остановке нам лучше спуститься, – сказала Шарлотта. – Мы выходим через одну.

Она пошла впереди. Они переехали перекресток, и Шарлотта жестом указала на извивавшуюся впереди улицу.

– Графтон-стрит, – сказала она, словно представляя улицу Скарлетт. – До «Гришэма» нам надо ехать на извозчике, но если вы хотите посмотреть магазины, надо идти пешком. Может быть, для начала выпьем кофе? Вам надо познакомиться с заведением «У Бьюли».

– Не знаю, право, Шарлотта. Я, пожалуй, сначала заглянула бы в этот магазинчик. Этот веер в витрине – видите, вон тот, в дальнем углу, с розовыми кисточками – совершенно прелестен. Ах, а этот, китайский, я его сначала не заметила. А эти чудесные мускусные шарики. А взгляните, Шарлотта, на эти вышитые перчатки. Вы когда-нибудь видели такие? Ох бог ты мой!

Шарлотта кивнула ливрейному лакею, стоявшему у входа. Он широко распахнул дверь и поклонился.

Она не сказала Скарлетт, что на Графтон-стрит есть еще по крайней мере четыре магазина с веерами и перчатками. Шарлотта не сомневалась, что Скарлетт сама обнаружит главную особенность большого города – бесконечное разнообразие соблазнов.

Проведя десять дней в позировании художнику, примерках и посещении магазинов, Скарлетт отправилась домой в Баллихару со множеством подарков для Кэт, несколькими подарками для миссис Фиц и Колума и десятью фунтами кофе и кофеваркой для себя. Она влюбилась в Дублин и уже не могла дождаться, когда вернется туда.

В Баллихаре ее ждала Кэт. Не успел поезд отойти от Дублина, как Скарлетт начала сгорать от нетерпения, желая поскорее очутиться дома. Ей предстояло столько всего рассказать Кэт, столько надо было составить планов на то время, когда она повезет свою смешную маленькую обезьянку, свою деревенскую девчушку в город. А кроме того, надо возобновить приемы в конторе после мессы. Она ведь уже неделю там не была. А ведь скоро День святой Бригитты. Вот это – самое приятное, ибо в этот день переворачивают первый пласт земли и по-настоящему начинается новый год. Как же она счастлива, как счастлива! Теперь у нее есть и город, и деревня, она – Владетельная госпожа О’Хара и эта пока еще неизвестная женщина из высокого зеркала.

Скарлетт оставила Кэт, погруженную в книжку с картинками про животных, – остальные подарки девочка даже не развернула. Захватив кашемировое кашне, которое она привезла Колуму вместе со своими впечатлениями от Дублина, Скарлетт заспешила по подъездной аллее к его сторожке.

– Ох, извините, – сказала она, увидев, что у Колума гость.

Этого хорошо одетого мужчину она не знала.

– Ничего, ничего, – сказал Колум. – Познакомьтесь, это – Джон Дивой. Он только что из Америки.

Дивой был любезен, но явно недоволен тем, что их прервали. Скарлетт еще раз извинилась, оставила Колуму подарок и быстро вернулась домой. Что за странный американец – приехал в такую глушь, как Баллихара, и не рад встретить американку? Очевидно, это один из фениев Колума, даже наверняка! И он досадует на то, что Колум больше не участвует в этой дурацкой революции.

На самом же деле все было наоборот. Джон Дивой склонялся к тому, чтобы поддерживать Парнелла, а он был одним из наиболее влиятельных в Америке фениев. И если он откажется поддерживать революцию, это нанесет ей почти смертельный удар. Колум до поздней ночи страстно спорил с ним, выступая против гомруля.

– Этот человек стремится к власти и пойдет на предательство, лишь бы ее получить, – сказал он про Парнелла.

– А как насчет вас, Колум? – парировал Дивой. – Мне так и кажется, что вы не хотите, чтобы кто-то более достойный взялся за ваше дело и сделал его лучше.

Реакция Колума была мгновенной.

– Да Парнелл будет до скончания века произносить речи в Лондоне, чтобы все газеты говорили о нем, а голодающие ирландцы так и останутся под сапогом англичан. Ирландский народ ничего от этого не выиграет. И когда людям надоест видеть имя мистера Парнелла в заголовках газет, они поднимут бунт. Безо всякой организации и без надежды на успех. Поймите, Дивой, мы слишком долго ждем. Парнелл говорит, вы говорите, я говорю, а ирландцы продолжают страдать.

После того как Дивой отправился ночевать в гостиницу Кеннеди, Колум еще долго шагал по своей маленькой гостиной, пока в лампе не выгорело все масло. Тогда он сел на табурет у тлеющей золы в очаге и долго так сидел в холодной тьме, размышляя о том, что, вспылив, сказал Дивой. Может быть, он все-таки прав? Может быть, движет людьми жажда власти, а не любовь к Ирландии? Как узнать человеку правду о собственной душе?

Бледное размытое солнце выглянуло ненадолго, когда Скарлетт всадила лопату в землю в День святой Бригитты. Это было хорошее знамение для предстоящего года. Скарлетт отметила торжественный день, пригласив всех жителей Баллихары к Кеннеди на портер и мясной пирог. Она была уверена, что их ждет отличный год. На другой день она на полтора месяца уехала в Дублин на сезон в замке.

Глава 78

На сей раз у них с Шарлоттой был номер люкс в отеле «Шелбурн», а не «Гришэм». На время сезона в Дублине следовало останавливаться именно в «Шелбурне». В свое предшествующее посещение Дублина Скарлетт не заходила во внушительное кирпичное здание отеля. «Надо всегда выбирать подходящее время для появления», – сказала ей Шарлотта. И сейчас Скарлетт, оглядев огромный холл, поняла, почему Шарлотта хотела, чтобы они остановились здесь. Все было внушительно и величественно – просторы холла, обслуга, постояльцы, негромкие голоса. Она вздернула подбородок и проследовала за носильщиком вверх по нескольким ступеням, ведущим на первый этаж, самый желанный из желанного. Скарлетт этого, конечно, не знала, но она выглядела точно так, как Шарлотта описала ее швейцару: «Вы сразу ее узнаете. Она необыкновенно красива и держит голову, как императрица».

Рядом с номером люкс для Скарлетт была заказана гостиная. Шарлотта провела ее туда, прежде чем они спустились пить чай. В углу обтянутой зеленой парчой комнаты на медном мольберте стоял портрет. Скарлетт с изумлением воззрилась на него. Неужели она в самом деле так выглядит? Эта женщина ничего не боится, а Скарлетт волновалась, как кошка. Словно в тумане, спустилась она следом за Шарлоттой вниз.

Шарлотта назвала ей нескольких человек, сидевших за другими столиками в роскошном ресторане.

– Со временем вы со всеми ними познакомитесь. После того как будете представлены вице-королю, вы будете каждый день принимать у себя в гостиной на чай и на кофе. И люди вам знакомые будут приходить с другими людьми, которые захотят с вами познакомиться.

«Кто? – хотелось спросить Скарлетт. – Кто будет приводить ко мне людей и кого эти люди будут с собой приводить?» Но она не стала докучать себе этими мыслями: Шарлотта всегда знает, что делает. Единственное, о чем надо позаботиться самой Скарлетт, – не запутаться в трене, когда она будет пятиться после того, как ее представят вице-королю. Шарлотта и миссис Симс будут натаскивать ее в специально сшитом для этого платье каждый день, вплоть до великого дня.

На другой день после приезда Скарлетт вручили в отеле толстый белый конверт с печатью камергера. Шарлотта и виду не подала, какое она испытала при этом облегчение. Ведь никогда не знаешь, удастся ли выполнить самые хорошо намеченные планы. Она вскрыла конверт твердой рукой.

– Первая гостиная, – сказала она, – как и следовало ожидать. Послезавтра.

Скарлетт стояла на площадке лестницы перед закрытыми двойными дверями, ведущими в Тронный зал, в группе девушек и дам в белых платьях. Ей казалось, что она ждет сто лет. И на кой бес она согласилась на это? Скарлетт не могла ответить на собственный вопрос – слишком он был сложный. С одной стороны, она была Владетельная госпожа О’Хара, решившая покорить англичан. С другой стороны, она была американская девчонка, ослепленная пышностью приемов в Британской империи. В общем-то, ведь Скарлетт никогда не отступала и никогда не отступит.

Еще кого-то выкликнули. Не ее. Чтоб вам всем пропасть! Ее что же, вызовут последней? Шарлотта ей этого не говорила. Шарлотта только в последнюю минуту сказала ей, что она будет тут одна. «Я найду вас за ужином после того, как прием в гостиной будет окончен». Нечего сказать – хорошенькое отношение: бросить ее вот так на съедение волкам. Скарлетт снова окинула взглядом перед своего платья. Оно было так низко вырезано, что она ужасно боялась, как бы оно не соскользнуло с нее. Вот это будет действительно… как это сказала Шарлотта?.. «памятное переживание».

– Владетельная госпожа О’Хара из Баллихары.

«О господи, это же меня!» Скарлетт быстро повторила про себя наставления Шарлотты Монтегю. «Подойдите к двери и остановитесь. Лакей снимет с вашей руки трен и положит его сзади вас. Джентльмен-церемониймейстер откроет двери. Дождитесь, пока он объявит вас».

– Владетельная госпожа О’Хара из Баллихары.

Перед Скарлетт был Тронный зал. «Ну, папа, что бы ты теперь подумал про свою Кэти-Скарлетт? – подумала она. – Я сейчас пройду по этому пятидесятимильному красному ковру и поцелуюсь с вице-королем Ирландии, кузеном королевы Англии». Она взглянула на величественного разодетого джентльмена-церемониймейстера, и правое веко у нее дернулось, – казалось, будто она заговорщицки подмигнула ему.

Госпожа О’Хара прошла, как императрица, и, остановившись перед рыжебородым вице-королем во всем его великолепии, подставила щеку для положенного по церемониалу поцелуя.

«Теперь повернись к вице-королеве и присядь. Держи спину прямо. Не приседай слишком низко. Поднимись. А теперь отступай, отступай, отступай, сделай три шага, не волнуйся, трен тяжелый, он не подкатится к тебе под ноги. Теперь протяни левую руку. Жди. Дай лакею время перекинуть тебе трен через руку. Теперь поворачивайся. Выходи».

Колени Скарлетт услужливо подождали, пока она села за один из столов, где был сервирован ужин, и только тогда начали дрожать.

Шарлотта и не пыталась скрыть своего удовлетворения. Она вошла в спальню к Скарлетт, держа в руке веер из белых продолговатых картонок.

– Дорогая моя Скарлетт, вы имели сногсшибательный успех. Эти приглашения прибыли еще до того, как я встала и оделась. На Парадный бал – это особая честь. На бал святого Патрика – этого следовало ожидать. Во Вторую гостиную – там вы сможете наблюдать за состязанием между приглашенными ко двору. И на Малый бал в Тронном зале. Три четверти пэров Ирландии никогда не получали приглашения на Малый бал.

Скарлетт хихикнула. Страх, связанный с представлением ко двору, остался позади, она успешно прошла испытание!

– Пожалуй, я не возражаю теперь, что потратила всю выручку от прошлогоднего урожая пшеницы на эти новые туалеты. Поехали сегодня по магазинам и потратим выручку от урожая этого года.

– У вас не будет на это времени. Одиннадцать джентльменов, включая джентльмена-церемониймейстера, прислали записки с просьбой разрешить навестить вас. Прибавьте к этому четырнадцать дам с дочерьми. Вам не хватит времени, отведенного для чаепития. Придется подавать кофе и чай и по утрам. Горничные сейчас открывают вашу гостиную. Я заказала розовые цветы, так что утром наденьте свою коричневую, с розовым, клетчатую тафту, а днем – зеленый бархат, отделанный розовым. Как только встанете, Эванс тут же придет причесать вас.

Скарлетт была гвоздем сезона. Джентльмены стаями слетались, чтобы познакомиться с богатой вдовушкой, которая была также – mirabile dictu[24] – фантастически хороша. Мамаши толпились в ее приемных покоях со своими дочками, чтобы те могли познакомиться с джентльменами. После первого дня Шарлотта уже больше не заказывала цветов. Поклонники присылали их в таком количестве, что невозможно было все разместить. Ко многим букетам были приложены кожаные футляры от лучших ювелиров Дублина, но Скарлетт – хоть и нехотя – возвращала все броши, браслеты, кольца и серьги.

– Даже американка из графства Клейтон в Джорджии знает, что за знаки внимания надо платить, – сказала она Шарлотте. – А я никому не хочу быть обязанной – во всяком случае, в таких вещах.

О ее выездах и передвижениях преданно и порой даже точно сообщалось в колонке хроники ежедневной газеты «Айриш таймс». Владельцы магазинов самолично являлись к ней в сюртуках, чтобы показать свои лучшие товары, и она демонстративно покупала многие из тех драгоценностей, которые отказалась принять. Сам вице-король танцевал с ней дважды на Парадном балу.

Все гости, приходившие к ней на чай и кофе, восхищались ее портретом. Скарлетт смотрела на него каждое утро и каждый день до того, как появлялись первые посетители. Она изучала себя. Шарлотта Монтегю с интересом наблюдала за происходившей метаморфозой. Опытная кокетка исчезла – вместо нее появилась спокойная, довольная жизнью женщина, которой достаточно было обратить свои зеленые с поволокой глаза на мужчину, женщину или ребенка, чтобы те как привороженные потянулись к ней.

«Я трудилась, как мул, чтобы очаровывать, – думала Скарлетт, – а теперь я вообще ничего не делаю». Она не могла понять, что происходит, но принимала этот дар с благодарностью.

– Вы сказали, двести человек, Шарлотта? И это вы называете Малым балом?

– В сравнении с другими. На Парадном балу и на Балу святого Патрика бывает обычно человек пятьсот или шестьсот, а на приемах в гостиных – больше тысячи. Вы, безусловно, уже знаете по крайней мере половину тех, кто там будет, а может быть, и больше половины.

– Все равно я считаю дурным тоном то, что вас не пригласили.

– Так уж устроен мир. Я не обижаюсь.

Шарлотта с удовольствием предвкушала этот вечер наедине с самой собой. Она собиралась заняться подсчетами. Успех Скарлетт и ее расточительность намного превысили самые оптимистические ожидания Шарлотты. Она чувствовала себя этаким набобом и получала удовольствие от своего благосостояния. Одни приглашения на кофе приносили ей в виде «подарков» около сотни фунтов в неделю, а сезон продлится еще две недели. Так что Шарлотта с легким сердцем отправляла Скарлетт на этот привилегированный вечер.

Скарлетт приостановилась в дверях Тронного зала, чтобы полюбоваться зрелищем.

– Знаете, Джеффри, я никогда не привыкну к этому месту, – сказала она джентльмену-церемониймейстеру. – Я чувствую себя как Золушка на балу.

– Вот уж никогда бы не назвал вас Золушкой, Скарлетт, – сказал он, глядя на нее обожающим взглядом.

Скарлетт подмигнула ему, входя в Первую гостиную, и положила его сердце к себе в карман.

– Вы бы не поверили, насколько это правда, – сказала она.

Она рассеянно кивала в ответ на поклоны и улыбки, которые расточали ей стоявшие поблизости знакомые. Как все чудесно. Не может быть, чтобы все это происходило с ней, чтобы она в самом деле была тут. Все случилось так быстро – ей нужно время, чтобы это переварить.

Большая комната сверкала позолотой. Золоченые колонны поддерживали потолок, плоские золоченые пилястры колонн заполняли простенки между высокими окнами, на которых висели портьеры малинового бархата с золотой бахромой. Золоченые стулья, обтянутые малиновым, окружали расставленные вдоль стен столы для ужина; на каждом столе в центре стоял золотой канделябр. Позолота покрывала изысканные резные газовые люстры и массивный балдахин над золотыми с красным тронами. Золотым кружевом были отделаны платья придворных дам, на мужчинах – парчовые фраки с шелковыми хвостами и белые атласные панталоны до колен. Их атласные туфли для танцев украшали золотые пряжки. Золотые пуговицы, золотые эполеты, золотые шелковые пуговицы с кисточкой, золотая тесьма сверкали на парадных мундирах офицеров и дворцовых чиновников вице-короля.

У многих мужчин через плечо были переброшены яркие ленты с усыпанными драгоценными каменьями орденами; у вице-короля под коленом был прицеплен орден Подвязки. Словом, мужчины были почти столь же блистательны, как и дамы. Почти, но не совсем, ибо дамы были усыпаны драгоценностями – на шее, на груди, в ушах и на запястьях; на многих были тиары. Платья были из дорогих материй – атласа, бархата, парчи, шелка, и многие были расшиты блестящими шелками или золотыми и серебряными нитями.

«Это же можно ослепнуть, если долго смотреть, войду-ка я лучше и поздороваюсь». Скарлетт прошла через зал и присела перед вице-королем и вице-королевой. Она как раз распрямлялась после реверанса, когда заиграла музыка.

– Разрешите?

Красный рукав с золотой тесьмой протянулся к ней, предлагая опереться на руку. Скарлетт улыбнулась. Это был Чарльз Рэгланд. Она познакомилась с ним, когда гостила в одном из домов, и теперь, в Дублине, он каждый день посещал ее. И не скрывал своего восхищения. Всякий раз, как она обращалась к нему, красивое лицо его вспыхивало до корней волос. Он был невероятно милый и привлекательный, хоть и служил в английской армии. Английские офицеры и солдаты совсем не похожи на янки, что бы там ни говорил Колум. Во-первых, они лучше одеты. Скарлетт легонько положила руку на согнутый локоть Рэгланда, и он повел ее в кадрили.

– Вы сегодня очень красивая, Скарлетт.

– Вы тоже, Чарльз. Я как раз думала о том, что мужчины разодеты больше дам.

– Благодарение Богу, на мне форма. А то эти панталоны до колен ужасно неудобны. А уж атласные туфли – чувствуешь себя в них полным идиотом.

– Так и надо тем, кто их носит. Мужчины сотни лет пялились на дамские лодыжки, пусть теперь знают, каково это, когда мы разглядываем их ноги.

– Скарлетт, вы меня шокируете.

Фигура танца изменилась, и он перешел от нее к другой даме.

«В самом деле, наверно, шокирую, – подумала Скарлетт. – Чарльз иногда бывает наивен, как школьник». Она подняла взгляд на нового партнера.

– Бог мой! – вырвалось у нее.

Это был Ретт.

– Как лестно, – сказал он со своей кривой усмешечкой.

Никто больше так не улыбался.

Скарлетт словно приподняло в воздух, наполнило воздухом. У нее было такое чувство, будто она мчится над паркетом на крыльях радости.

И тут, прежде чем она успела что-либо сказать, кадриль увела от нее Ретта. Она машинально улыбнулась новому партнеру. При виде любви, светившейся в ее глазах, у него перехватило дух. А в ее мозгу мелькали мысли:

«Почему Ретт здесь? Неужели потому, что захотел увидеть меня? Потому, что должен был меня увидеть, потому, что не может жить вдали от меня?»

Фигуры кадрили медленно сменяли друг друга, и Скарлетт поистине сгорала от нетерпения. Когда танец кончился, перед нею снова был Чарльз Рэгланд. Ей стоило большого труда заставить себя улыбнуться и, поблагодарив его, придумать какое-то поспешное извинение, чтобы отправиться на поиски Ретта.

Их взгляды почти сразу встретились. Он стоял на расстоянии вытянутой руки от нее.

Гордость удержала Скарлетт от того, чтобы протянуть к нему руки. «Он знал, что я буду искать его, – вскипая, подумала она. – Да за кого он себя принимает – почему он врывается в мой мир, стоит тут и ждет, когда я упаду в его объятия! В Дублине полно мужчин – даже и в этом зале, – которые осыпают меня знаками внимания, торчат у меня в гостиной, каждый день присылают цветы и письма и даже драгоценности. С чего это всемогущий мистер Ретт Батлер решил, что достаточно ему поманить меня мизинчиком, и я прибегу к нему?»

– Какой приятный сюрприз, – сказала она, и ей самой понравилось, каким она произнесла это холодным тоном.

Ретт протянул руку, и она, не раздумывая, вложила в нее свою.

– Могу я пригласить вас на этот танец… мм… миссис О’Хара?

У Скарлетт даже дух перехватило от волнения.

– Ретт, вы же не выдадите меня? Все тут считают меня вдовой!

Он улыбнулся и обвил ее стан рукой – зазвучала музыка.

– Ваша тайна останется у меня в полной сохранности, Скарлетт.

Она почувствовала его дыхание на своей коже, его тепло. И сразу обмякла.

– Какого черта вы тут делаете? – спросила она.

Ей необходимо было это знать. Она чувствовала тепло его руки на своей талии – руки сильной, поддерживающей, направляющей ее тело в танце. Скарлетт наслаждалась его силой и восставала против его власти над ней, хотя с радостью делала вслед за ним все па в вихре вальса.

Ретт хмыкнул.

– Не мог подавить любопытства, – сказал он. – Я был по делам в Лондоне, а там все только и говорили про американку, которая штурмом взяла Дублинский замок. «А не может это быть Скарлетт в своих полосатых чулках?» – сказал я себе. Я просто не мог не выяснить. Барт Морленд подтвердил мои подозрения. Он как начал говорить про вас – я остановить его не мог. Он даже заставил меня прокатиться с ним по вашему поселку. По его словам, вы отстроили этот поселок собственными руками. – Его глаза пробежали по ней с головы до ног. – Вы изменились, Скарлетт, – ровным тоном произнес он. – Прелестная девчонка превратилась в элегантную взрослую женщину. Я вас, право же, поздравляю.

Неприкрытая искренность и тепло его тона заставили Скарлетт забыть все обиды.

– Спасибо, Ретт, – сказала она.

– Вы счастливы в Ирландии, Скарлетт?

– Да, счастлива.

– Я рад.

Слова его значили нечто большее.

Впервые за все годы, что Скарлетт знала Ретта, она поняла его – хотя бы отчасти. «Он приехал увидеть меня, – поняла она, – он все это время думал обо мне, волновался, куда я уехала и как я. Он никогда не переставал тревожиться обо мне, что бы он ни говорил. Он любит меня и всегда будет любить, как и я всегда буду любить его».

Эти мысли преисполнили ее счастьем, и она наслаждалась им, как шампанским, она пила его, стараясь растянуть удовольствие, Ретт был тут, рядом, и в эту минуту они были близки, как никогда.

Вальс кончился, и к ним подошел адъютант вице-короля:

– Его светлость просит оказать ему честь и протанцевать с ним следующий танец, миссис О’Хара.

Ретт вопросительно, с легкой издевкой приподнял брови в такой знакомой Скарлетт манере. Губы его скривились в улыбке, понятной только ему одному.

– Я буду счастлива станцевать с его светлостью, – сказала она. И прежде чем взять руку адъютанта, посмотрела на Ретта. – В графстве Клейтон, – шепнула она ему, – сказали бы, что я родилась в сорочке.

Его смех несся ей вслед.

«Это допускается правилами», – сказала она себе и оглянулась на смеющегося Ретта. «Нет, право же, это уж слишком, – подумала она, – несправедливо это. Даже в этих дурацких атласных панталонах и туфлях он выглядит хорошо». В зеленых глазах ее плясали смешинки, когда она присела перед вице-королем.

Когда Скарлетт снова попыталась поискать Ретта и не обнаружила его, она не удивилась. Сколько она его знала, он всегда вот так исчезал и появлялся без объяснений. «Нечего мне было удивляться, когда я увидела его сегодня здесь, – подумала она. – Я ведь чувствовала себя Золушкой, так почему бы единственному Принцу, которого мне хотелось видеть, не появиться тут?» Она все еще чувствовала на себе его руки – иначе можно было подумать, что все это игра воображения: и раззолоченный зал, и музыка, и присутствие Ретта, и даже присутствие ее самой.

Вернувшись к себе в «Шелбурн», Скарлетт вывернула газ и, встав перед большим зеркалом, принялась разглядывать себя при ярком свете, пытаясь увидеть то, что увидел в ней Ретт. Она была хороша и уверена в себе – совсем как на своем портрете, совсем как бабушка на ее портрете.

Сердце у нее заныло. Ну почему она не похожа на бабушку Робийяр с другого портрета? С того, где она такая нежная, такая разрумянившаяся от любви, полученной и возвращенной.

А Скарлетт поняла сейчас, что в словах Ретта таилась не только забота о ней, но и печаль прощания.

Среди ночи Скарлетт О’Хара проснулась в своей роскошной надушенной комнате на лучшем этаже лучшего отеля в Дублине и отчаянно, судорожно зарыдала. «Если б только…» – стучало у нее в голове.

Глава 79

Ночные переживания не оставили видимых следов на Скарлетт. На другое утро она сидела с безмятежным лицом и, улыбаясь прелестной улыбкой, разливала кофе и чай мужчинам и дамам, собравшимся в ее гостиной. Где-то в темноте ночи она нашла в себе мужество выбросить из головы Ретта.

«Если я люблю его, – дошло до ее сознания, – я не должна за него цепляться, я должна научиться давать ему свободу, как стараюсь давать свободу Кэт, потому что люблю ее.

Как бы я хотела сказать про нее Ретту – он был бы так горд.

Как бы я хотела, чтобы кончился сезон в замке. Я ужасно тоскую по Кэт. Интересно, что она там вытворяет?»

А Кэт изо всех сил бежала по лесу в Баллихаре. По земле местами еще стлался утренний туман, и она не видела, куда бежит. Она споткнулась и упала, но тут же поднялась. Надо бежать, хоть она уже и задыхается оттого, что так долго бежит. Она услышала свист нового камня и нырнула за ствол дерева. Мальчишки, гнавшиеся за ней, кричали и улюлюкали. Они почти настигли ее, хотя до сих пор ни разу еще не отваживались заходить в лес возле Большого дома. Но они знали, что госпожа O’Хара в Дублине с англичанами. Их родители только об этом и говорили.

– Вот она! – крикнул один из мальчишек, и все замахнулись камнями.

Но фигура, появившаяся из-за дерева, была не Кэт. Это была cailleach, нацелившая на них крючковатый палец. Мальчишки взвизгнули от страха и бросились врассыпную.

– Пойдем со мной, – сказала Бабка девочке. – Я напою тебя чаем.

Кэт вложила ручку в руку старухи. Бабка вышла из своего укрытия и медленно пошла, так что Кэт без труда успевала за ней.

– А сладкий пирог будет? – спросила Кэт.

– Будет, – сказала cailleach.

Хотя Скарлетт и скучала по дому, она оставалась в Дублине до конца сезона. Она ведь дала слово Шарлотте Монтегю. «Это такой же сезон, как и в Чарльстоне, – думала она. – Почему, интересно, светские люди тратят столько сил, чтобы так долго веселиться?» Скарлетт одерживала успех за успехом, а миссис Фиц ловко использовала восторженные статьи в «Айриш таймс», где писали про Скарлетт. Каждый вечер она отправлялась с газетой в бар Кеннеди, чтобы показать жителям Баллихары, какой знаменитостью стала их госпожа O’Хара. И день ото дня недовольство, какое вызывала Скарлетт своей любовью к англичанам, уступало место гордости за госпожу O’Хара, которой восхищаются больше, чем всеми этими англичанками.

Колум же не одобрял ухищрений Розалины Фицпатрик. Он был настроен мрачно и не видел оснований для веселья.

– Англичане задурят ей мозги, как задурили Джону Дивою, – сказал он.

Колум был и прав и не прав. Никто в Дублине не хотел, чтобы Скарлетт стала в меньшей степени ирландкой. Этим она в значительной мере и привлекала. Госпожа O’Хара была оригиналкой. Но Скарлетт обнаружила и огорчительную правду. Ирландские англичане считали себя ирландцами – ничуть не хуже тех O’Хара, что жили в Адамстауне.

– Эти семьи уже жили в Ирландии, когда в Америке только появились первые поселенцы, – раздраженно заметила как-то Шарлотта Монтегю. – Как же можно считать их неирландцами?

Скарлетт была не в состоянии разобраться во всех этих сложностях, а потому перестала и пытаться. Да и ни к чему ей это, подумала она. Она может принадлежать к обоим мирам – к Ирландии фермеров Баллихары и к Ирландии Дублинского замка. И Кэт тоже, когда вырастет. И это куда лучше того, что она оставила в Чарльстоне, твердо сказала себе Скарлетт.

С окончанием бала святого Патрика в четыре часа утра окончился и сезон в замке. Следующее событие должно было состояться в нескольких милях оттуда, в графстве Килдэр. Все будут на скачках в Панчестауне, сказала ей Шарлотта. И ей тоже следует там быть. Скарлетт отказалась:

– Я люблю скачки и люблю лошадей, Шарлотта, но я уже приготовилась ехать домой. Я же ни разу в этом месяце не сидела в своей конторе. За номера в отеле, которые вы заказали, я заплачу.

В этом нет надобности, сказала Шарлотта. Она может продать эти номера в четыре раза дороже их цены. А сама она лошадьми не интересуется.

Она поблагодарила Скарлетт за то, что та помогла ей стать независимой женщиной.

– И вы тоже теперь независимы, Скарлетт. Я вам больше не нужна. Держитесь миссис Симс, и пусть она вас одевает. В «Шелбурне» уже заказан вам номер на будущий сезон. В вашем доме хватит места для всех гостей, каких вы пожелаете принять, а ваша домоправительница – отличная профессионалка, лучше ее я не встречала. Вы теперь вошли в свет. Используйте это как хотите.

– А вы что станете делать, Шарлотта?

– Я заживу так, как мне всегда хотелось. Куплю небольшие апартаменты в каком-нибудь римском палаццо. Хорошая еда, хорошее вино – и каждый день солнце. Я ненавижу дождь.

Даже Шарлотта не могла бы пожаловаться на стоявшую погоду, подумала Скарлетт. Весна была такая солнечная, какой никто не помнил. Трава выросла высокая, густая, а пшеница, посеянная три недели назад, еще до Дня святого Патрика, уже покрыла нежной зеленью поля. Урожай в этом году должен перекрыть тот, что принес огорчения в прошлом. До чего же чудесно быть дома!

– Как поживает Ри? – спросила она Кэт.

Только ее дочурка могла назвать маленького шотландского пони Королем, снисходительно подумала Скарлетт. Кэт высоко ценила все, что ей нравилось. И хорошо, что Кэт назвала пони по-гэльски. Скарлетт приятно было видеть в Кэт настоящую ирландочку. Хоть она и выглядела как цыганка. Черные волосы ее выбивались из косичек, а солнце сделало кожу еще более смуглой. Кэт не успевала выйти из дому, как сбрасывала шляпу и туфли.

– Он не любит, когда я езжу на нем в седле. И мне тоже так не нравится. Без седла куда лучше.

– Нет, моя радость. Ты должна научиться ездить в седле и приучить к этому Ри. Скажи спасибо уже за то, что седло у тебя не дамское.

– Это в каком ты ездишь на охоту?

– Да. Когда-нибудь и у тебя такое будет, но не скоро, очень не скоро.

Кэт будет четыре года в октябре – почти столько же, сколько было Бонни, когда она упала с лошади. Дамскому седлу еще долго придется ждать своей наездницы. Если бы Бонни ездила верхом, а не училась ездить в дамском седле, сидя боком… Нет, не надо так думать. Такое «если бы» может разбить сердце.

– Поедем в поселок, Кэт. Хочешь? Повидаем Колума.

Он тревожил Скарлетт: слишком он был в эти дни мрачен.

– Кэт не любит поселок. А можем мы поехать к реке?

– Хорошо. Я давно не была на реке – это хорошая мысль.

– А ты разрешишь мне залезть в башню?

– Нет. Дверь там слишком высоко находится, и, скорее всего, там полно летучих мышей.

– А мы поедем к Бабке?

Скарлетт стиснула поводья:

– Откуда ты знаешь Бабку?

Ворожея говорила ей прятать Кэт, держать ее возле дома. Кто же водил туда Кэт? И зачем?

– Она дала Кэт молока.

Скарлетт насторожила эта фраза. Кэт говорила о себе в третьем лице, только когда волновалась или сердилась.

– Тебе что-то не понравилось у Бабки, Кэт?

– Она думает, Кэт другая девочка, которую зовут Дара. Кэт сказала, что нет, а Бабка не послушалась.

– Ох, солнышко, она же знает тебя. Она так назвала тебя, когда ты была совсем крошкой. Это гэльское имя – такое же, как Ри и Охра, которые ты дала пони и киске. Дара – значит дуб, самое лучшее и самое сильное дерево.

– Вот глупость! Девочка не может быть деревом. У нее же нет листьев.

Скарлетт вздохнула. Она радовалась, когда Кэт разговаривала, так как по большей части девочка молчала, но говорить с ней было нелегко. Она так любит перечить и сразу чувствует, если ты немножко привираешь. Правду, только правду – или она так на тебя посмотрит, что может убить наповал.

– Видишь, Кэт, вот она башня. Я тебе рассказывала, какая она старая?

– Да.

Скарлетт чуть не рассмеялась. Нехорошо врать ребенку, но иной раз следует немножко подбавить выдумки.

– Я люблю башню, – сказала Кэт.

– Я тоже, лапочка.

Скарлетт недоумевала, почему так давно не приходила сюда. Она почти забыла, какое странное чувство вызывали у нее старые камни. Тут было жутковато и в то же время так спокойно. Она дала себе слово чаще приходить сюда, а не пропускать целые месяцы. В конце концов, здесь настоящее сердце Баллихары, здесь все началось.

Хотя еще был апрель, но на изгородях из терновника уже появились цветы. Какая стоит погода! Скарлетт приостановила пролетку, чтобы подышать воздухом. Спешить не было необходимости – платья могут и подождать. Она ехала в Трим забрать летние платья, которые послала ей миссис Симс. На столе у нее лежало шесть приглашений на июнь в гости. Она не была уверена, что уже готова снова начать выезжать, но пообщаться с кем-то из взрослых она была готова. Кэт, конечно, самое дорогое для нее существо, но все же… А миссис Фиц так занята своим большим хозяйством, что у нее никогда не хватает времени на то, чтобы выпить по-дружески чашечку чая. Колум уехал в Голуэй встречать Стивена. Скарлетт не знала, как отнестись к приезду Стивена в Баллихару. Страхолюда этот Стивен. Может быть, он не покажется ей таким в Ирландии. Возможно, он был таким странным и молчаливым в Саванне, потому что занимался закупкой оружия. По крайней мере хоть это теперь позади! Радовал Скарлетт и дополнительный доход, который она стала теперь получать от сдачи своих домиков в Атланте. Она, наверно, передала фениям целое состояние. Нет, лучше тратить деньги на тряпки – тряпки никому не причиняют вреда.

К тому же Стивен привезет новости из Саванны. А Скарлетт очень хотелось знать, как там все. Морин тоже не любит писать письма, как и она. Уже много месяцев она ничего не слышала о саваннских О’Хара. Да и вообще о ком бы то ни было. Правильно она поступила: приняла решение продать дом в Атланте, захлопнула дверь за своим прошлым, оставшимся в Америке, и теперь нечего оглядываться.

А все-таки приятно будет услышать про атлантских знакомых. Судя по деньгам, которые она получает, домики продаются, значит дела у Эшли идут неплохо. А как там тетушка Питтипэт? А Индия? Может, так высохла, что уже в пыль превратилась? И все те, кто когда-то так много для нее значил? «Надо было мне самой поддерживать связь с тетушками, а не просить моего адвоката посылать им деньги. Правильно я поступила, сделав так, чтобы они не знали, где я, и я была права, что уберегла Кэт от Ретта. Но может, он теперь ничего и не стал бы делать – достаточно посмотреть, как он вел себя в замке. Надо будет написать Евлалии: я узнаю все чарльстонские новости от нее. И услышу про Ретта. А вынесу я, если услышу, что они с Энн безмятежно счастливы – растят скаковых лошадей и батлеровских детишек? Не хочу я, пожалуй, этого знать. Пусть тетушки живут себе как живут.

В любом случае я получу лишь миллион наставлений на бумаге, а с меня вполне хватает и наставлений миссис Фиц.

Возможно, она права и надо устроить несколько приемов: жалко ведь, что такой дом и столько слуг стоят без дела. Но она решительно не права насчет Кэт. Плевать мне на то, что делают мамаши-англичанки: не желаю я, чтобы какая-то нянька управляла жизнью Кэт. И так я почти не вижу ее – то она на конюшне, то на кухне, а то бродит вокруг или сидит где-нибудь на дереве. А отослать ее куда-нибудь в монастырскую школу – это же полнейший идиотизм! Когда она подрастет, ей и школа в Баллихаре вполне сгодится. У нее там будут друзья. Меня, правда, иногда тревожит то, что она никогда не хочет играть с другими детьми… Какого черта, что там происходит? Сегодня же не рыночный день. Почему на мосту столько народу?»

Скарлетт перегнулась из пролетки и дотронулась до плеча пробегавшей мимо женщины:

– Что происходит?

Женщина подняла на нее взгляд. Глаза у нее блестели, лицо было возбужденное.

– Да порка. Поторопитесь, не то не успеете.

Порка. Скарлетт вовсе не хотелось видеть, как порют какого-то несчастного солдата. Она почему-то считала, что порют только военных. Она попыталась повернуть пролетку, но толпа людей, спешивших не пропустить зрелище, давила и не позволяла развернуться. Лошадь толкали, пролетка раскачивалась. Пришлось Скарлетт слезть и, взяв лошадь под уздцы, успокоить ее, погладить и, ласково с ней разговаривая, медленно продвигаться вместе с толпой.

В какой-то момент все остановилось – Скарлетт услышала свист кнута и страшный, хлюпающий звук, когда он рассекал тело. Скарлетт хотелось закрыть уши руками, но она не могла выпустить поводья – слишком была напугана лошадь. Скарлетт казалось, что эти жуткие звуки никогда не прекратятся.

– …сто. Все, – услышала она. И разочарованный вздох толпы.

Скарлетт крепко держала поводья: толпа начала расходиться, и толкучка стала еще хуже.

Но она слишком поздно закрыла глаза. Она увидела изуродованное тело, и это зрелище запечатлелось в ее мозгу. Человек был привязан кожаными ремнями за запястья и щиколотки к колесу со спицами, поставленному ребром. На грубые шерстяные штаны была спущена голубая, с алыми подтеками, рубаха, оголявшая то, что было раньше широкой спиной. Сейчас это была огромная зияющая рана со свисавшими ошметками плоти и кожи.

Скарлетт уткнулась головой в гриву лошади. Ее мутило. Лошадь нервно дернулась, сбрасывая с себя голову Скарлетт. В воздухе стоял жуткий сладковатый запах.

Она услышала звуки рвоты, и тошнота подкатила к горлу. Она согнулась, не выпуская поводьев, и ее вырвало на булыжник.

– Ладно, малый, ничего тут нет позорного, если после порки вырвет. Сбегай в пивнушку, хвати как следует виски. Марбэри поможет мне снять его.

Скарлетт подняла голову и посмотрела на говорившего – это был английский солдат в форме гвардейского сержанта. Обращался он к солдату с посеревшим лицом. Солдат, спотыкаясь, пошел прочь. А на помощь сержанту подошел другой. Они разрезали сзади ремни, и тело упало на окровавленную землю под колесом.

Еще на прошлой неделе здесь была зеленая трава, подумала Скарлетт. Этого не может быть. Трава должна оставаться шелковистой, зеленой.

– А что с женой будем делать, сержант?

Пара солдат держали за руки вырывавшуюся от них женщину в черной накидке с капюшоном.

– Отпустите ее. Все ведь кончено. Поехали. Телега приедет позже, чтобы его забрать.

Женщина побежала за солдатами. Она схватила сержанта за рукав с золотыми нашивками.

– Ваш офицер обещал, что позволит мне его похоронить, – закричала она. – Он дал мне слово.

Сержант отбросил ее:

– У меня приказ только выпороть – остальное не моя забота. Оставь меня в покое, женщина.

Фигура в черной накидке продолжала стоять посреди улицы, а солдаты пошли в бар. Женщина издала всего один звук – прерывистый всхлип. Затем повернулась и кинулась к колесу, к окровавленному телу возле него.

– Данни, ох, Данни, ох, мой родной!

Она нагнулась, затем упала на колени, прямо в кровавую жижу, пытаясь приподнять разодранные плечи, положить к себе на колени поникшую голову. Капюшон упал с ее головы – под ним оказалась золотистая головка с тугим узлом волос, бледное тонкое лицо с голубыми глазами, обведенными от горя чернотой. Скарлетт застыла. Цокот копыт по булыжнику ворвался бы непристойным звуком в горе этой женщины.

Грязный босоногий мальчишка бегом пересек площадь.

– Можно мне, дамочка, взять пуговку или еще что? Мамка хочет на память. – Он потряс женщину за плечо.

Скарлетт кинулась по булыжнику, по забрызганной кровью траве, по жиже. Она схватила мальчишку за руку. Он поднял на нее взгляд, раскрыв от удивления рот. Скарлетт изо всей силы ударила его по лицу. Ударила с треском, прозвучавшим как выстрел.

– Убирайся отсюда, грязный дьяволенок! Убирайся.

Мальчишка кинулся наутек, ревя от страха.

– Спасибо вам, – сказала жена человека, которого запороли до смерти.

Скарлетт понимала, что теперь она уже повязана. И должна сделать то немногое, что может.

– Я знаю доктора в Триме, – сказала она. – Я сейчас привезу его.

– Доктора? А вы думаете, он захочет пачкаться в крови?

Эти горькие слова были произнесены с английским выговором, какой Скарлетт слышала только в замке.

– Он приготовит вашего мужа для захоронения, – тихо сказала Скарлетт.

Перепачканная кровью рука женщины схватила подол юбок Скарлетт и в знак благодарности поднесла его к губам. Глаза Скарлетт затуманились слезами. «Боже мой, я же этого не заслуживаю. Я бы повернула пролетку и уехала, если б смогла».

– Не надо, – сказала она, – пожалуйста, не надо.

Женщину звали Хэрриет Стюарт, ее мужа – Дэниел Келли. Это все, что узнала Скарлетт. Лишь когда тело Дэниела Келли уже лежало в закрытом гробу в католической часовне, вдова, только отвечавшая на вопросы священника, вдруг стала дико озираться:

– Билли, где Билли? Он же должен быть здесь. – (Священник узнал тут, что у нее есть сын, которого заперли в гостинице на время порки.) – Они были такие добрые, – сказала женщина, – они взяли у меня в уплату за комнату обручальное кольцо, хоть оно и не золотое.

– Я сейчас его приведу, – сказала Скарлетт. – Отец, вы позаботитесь о миссис Келли?

– Само собой. И прихватите бутылку коньяку, миссис О’Хара. А то бедняжка вот-вот не выдержит.

– Я выдержу, – сказала Хэрриет Келли. – Я не могу свалиться. У меня ведь мальчик, о котором надо заботиться. Он еще маленький – ему только восемь.

Голос у нее был тоненький и ломкий, как новый лед.

Скарлетт побежала за мальчиком. Билли Келли оказался крепким, крупным для своего возраста блондинчиком, с громким, сердитым голосом. Он был сердит на то, что сидел взаперти за толстой дверью. Сердит на английских солдат.

– Я украду железный прут у кузнеца и размозжу им головы – пусть меня расстреляют, – кричал он.

Хозяину гостиницы понадобилась вся его сила, чтобы удерживать мальчишку.

– Не дури, Билли Келли! – Резкий тон Скарлетт оказал на мальчишку такое же действие, как если бы ему в лицо плеснули холодной водой. – Ты нужен маме, а ты хочешь, чтобы она еще больше горевала. Какой же ты человек?

Теперь хозяин гостиницы мог уже больше его не держать. Мальчишка утихомирился.

– А где моя мама? – спросил он, и голос прозвучал по-детски испуганно.

– Пойдем со мной, – сказала Скарлетт.

Глава 80

История Хэрриет Стюарт Келли разматывалась постепенно. Она с сыном прожила в Баллихаре больше недели, а Скарлетт далеко еще не все знала. Дочь английского священника, Хэрриет поступила помощницей гувернантки в семью лорда Уитли. Она была достаточно хорошо образованна для девятнадцатилетней девушки и совершенно не знала мира.

Одной из ее обязанностей было сопровождать детей, когда они катались перед завтраком. И она влюбилась в белозубого веселого грума, который тоже сопровождал их. Когда он предложил ей сбежать с ним, ей это показалось самой романтической авантюрой на свете.

Авантюра закончилась на маленькой ферме отца Дэниела Келли. У сбежавших грума и гувернантки не было ни рекомендации, ни работы. Данни обрабатывал с отцом и братьями каменистые поля, а Хэрриет выполняла то, что ей поручала его мать, – главным образом мыла и штопала. А она ведь умела вышивать, как положено леди. Романтической любви пришел конец – других детей, кроме Билли, у нее не было. Данни Келли тосковал по прекрасным лошадям в больших конюшнях, по полосатому фраку, и цилиндру, и высоким кожаным сапогам – ливрее грума. Он винил во всем Хэрриет и искал утешение в виски. А его родные ненавидели ее, потому что она англичанка и протестантка.

Данни арестовали, когда он оскорбил английского офицера в баре. Родные смирились с тем, что он уже покойник, когда узнали, что он приговорен к сотне ударов плетью. Они заранее устроили бдение по нему, а Хэрриет взяла Билли за руку, прихватила каравай хлеба и отправилась за двадцать миль в Трим, где находились казармы того полка, к которому принадлежал оскорбленный офицер. Она стала умолять сохранить мужу жизнь. Ей обещали выдать его тело для похорон.

– Я увезу сына в Англию, миссис О’Хара, если вы одолжите мне денег на проезд. Родители мои умерли, но у меня есть кузены, которые могут приютить нас. Деньги я верну вам из своих заработков. А я найду какую-нибудь работу.

– Что за глупости, – сказала Скарлетт. – Разве вы не заметили, что у меня есть маленькая девочка, которая стала совсем дикаркой и бегает по лесам, как жеребенок? Кэт нужна гувернантка. А кроме того, она уже привязалась к вашему Билли, просто стала его тенью. Так что больше, чем гувернантка, ей нужен друг. Вы окажете мне большую услугу, миссис Келли, если останетесь.

И это была правда, но лишь частично. Скарлетт не сказала Хэрриет, что нисколько не верит в ее способность сесть на нужный корабль, который привез бы ее в Англию, а еще меньше в способность заработать там себе на жизнь. У нее достаточно мужества, но нет смекалки – таков был вывод Скарлетт. Она знает лишь то, что выучила из книг. А мнение Скарлетт о книжниках никогда не было высоким.

Хотя Скарлетт и презирала Хэрриет за отсутствие здравого смысла, ей приятно было иметь молодую женщину в доме. После возвращения из Дублина Большой дом казался Скарлетт на редкость пустым. Она не ожидала, что ей будет недоставать миссис Шарлотты Монтегю, а вот ведь недоставало. И Хэрриет очень мило заполнила эту пустоту. Она составляла компанию Скарлетт куда лучше, чем Шарлотта: Хэрриет восторгалась всем, что ни делали дети, и Скарлетт узнавала от нее о всяких маленьких приключениях, о которых Кэт и не подумала бы ей сообщить.

К тому же Билли Келли составлял Кэт компанию, и Скарлетт перестала огорчаться по поводу того, что Кэт всегда одна. Единственным, что омрачало присутствие Хэрриет в доме, была враждебность миссис Фицпатрик.

– Не нужны нам англичане в Баллихаре, миссис О, – заявила она, когда Скарлетт привезла Хэрриет и ее сына из Трима. – Плохо было уже то, что здесь жила эта Монтегю, но она хоть была вам полезна.

– Ну, может, вам миссис Келли и не нужна, а мне нужна, и это мой дом!

Надоело Скарлетт слушать, что она должна и что не должна делать. То ей Шарлотта выговаривала, а теперь вот стала выговаривать миссис Фиц. А Хэрриет никогда не критиковала ее. Наоборот. Она была так благодарна за то, что у нее есть крыша над головой и что Скарлетт отдает ей свои вещи, – Скарлетт иной раз даже хотелось прикрикнуть на нее, чтобы она не была такой кроткой и мягкой.

Скарлетт вообще хотелось на всех кричать, и ей было стыдно, потому что оснований сердиться не было никаких. Никогда еще на памяти живущих не было таких хороших видов на урожай – все это говорили. Зерновые уже почти вымахали до половины нормального роста, а картофельные поля густо поросли зелеными кустами. Один прекрасный солнечный день следовал за другим, и еженедельные рыночные торги и празднества в Триме затягивались мягкими теплыми вечерами допоздна. Скарлетт плясала до дыр на чулках и туфлях, но музыке и смеху не удавалось надолго поднять ее настроение. Хэрриет как-то романтически завздыхала, глядя на молодые парочки, гулявшие в обнимку у реки, Скарлетт тотчас отвернулась, нетерпеливо передернув плечами. Какое счастье, что каждый день почта приносит все новые приглашения, думала она. Скоро начнутся поездки в гости. Похоже, что элегантные балы в Дублине и соблазны его магазинов лишили для нее рыночный день в Триме всей своей привлекательности.

К концу мая Бойн настолько обмелел, что стало видно камни, уложенные столетия назад для перехода вброд. Фермеры с тревогой смотрели на облака, которые западный ветер нес по красивому, низко нависшему небу. Полям нужен был дождь. Короткие ливни, освежавшие воздух, почти не смачивали землю – они лишь вытаскивали на поверхность корни пшеницы и кормовых трав, что ослабляло стебли.

Кэт сообщила, что дорожка к домику Бабки стала совсем утоптанной.

– У нее так много масла – она никогда столько не съест, – объявила Кэт, намазывая булочку маслом. – Люди покупают у нее снадобья для дождя.

– Ты решила дружить с Бабкой?

– Да. И Билли она тоже нравится.

Скарлетт улыбнулась. Все, что говорил Билли, было законом для Кэт. Хорошо, что у мальчика такой добрый характер: любовь Кэт могла быть тяжелым испытанием. А он был терпелив, как святой. Билли унаследовал от отца умение «ладить с лошадьми». Он учил Кэт настоящей езде, чему никогда не могла бы научить ее Скарлетт. Через два-три года Кэт будет уже ездить на лошади, а не на пони. Она по крайней мере дважды в день заявляла, что пони – это для маленьких девочек, а Кэт – девочка большая. По счастью, Билли сказал, что «еще не совсем большая». От Скарлетт Кэт этого никогда бы не стерпела.

В начале июня Скарлетт отправилась гостить в Роскоммон, уверенная, что не бросает дочь одну. «Она, наверное, и не заметит, что меня нет. До чего оскорбительно».

«Ну разве не чудесная стоит погода?» – говорили все гости.

После ужина при мягком вечернем свете – а не темнело до десяти часов – все играли на лужайке в теннис.

Скарлетт приятно было находиться среди людей, многие из которых так понравились ей в Дублине. Единственным, кого она встретила без восторга, был Чарльз Рэгланд.

– Это ведь ваш полк запорол того несчастного до смерти, Чарльз. Я этого никогда не забуду и никогда не прощу. Вы и в штатском платье остаетесь английским солдатом, а все военные – чудовища.

Чарльз, как ни странно, не стал оправдываться:

– Мне искренне жаль, что вы это видели, Скарлетт. Порка – премерзкое занятие. Но мы видим кое-что и похуже, и этому надо класть конец.

Он отказался привести примеры, но из общего разговора Скарлетт услышала, что по всей Ирландии растет бунт против помещиков. Жгут поля, режут скот, на приказчика большого поместья близ Голуэя была устроена засада, и его изрубили на куски. Люди тревожным шепотом передавали друг другу слухи о возрождении «белых ребят»[25], банд мародеров, которые терроризировали землевладельцев свыше ста лет назад. Этого быть не может, говорили люди поумнее. Недавние случаи, о которых рассказывают, произошли в разных местах, инциденты возникали спорадически и обычно были делом рук известных бунтовщиков. Но не очень это приятно, когда ты едешь в карете, а туда заглядывают твои арендаторы.

Скарлетт простила Чарльза. Но, сказала она, пусть не думает, что она забудет.

– Я даже готов взвалить на себя вину за порку, если это поможет тому, чтобы вы обо мне помнили! – пылко воскликнул он. И покраснел, как мальчишка. – Черт подери, мне в голову приходят речи, достойные лорда Байрона, когда я сижу у себя в казарме и думаю о вас, а в вашем присутствии я несу какую-то чушь. Вы ведь, конечно, знаете, верно, что я до противного влюблен в вас?

– Да, знаю. И в этом нет ничего ужасного, Чарльз. Не думаю, чтобы мне понравился лорд Байрон, а вот вы мне очень нравитесь.

– В самом деле, мой ангел? Могу я надеяться, что…

– Не думаю, Чарльз. И не смотрите на меня с таким отчаянным видом. Дело не в вас. Я не думаю, чтобы это могло произойти с кем бы то ни было.

Сэндвичи в комнате Скарлетт за ночь постепенно засохли.

– До чего же хорошо быть дома! Боюсь, я кошмарная женщина, Хэрриет. Когда я уезжаю, меня так и тянет домой, как бы ни было весело в гостях. Но могу побиться об заклад, что еще до конца этой недели уже начну думать о поездке в новые гости, куда я приняла приглашение. Расскажите же мне, что тут происходило, пока меня не было. Кэт не извела Билли до полусмерти?

– Не слишком. Они придумали новую игру, которую назвали «Потопим викингов». Понять не могу, откуда они взяли это название. Кэт сказала, что вы объясните, – ей просто запомнилось это слово. Они подвесили на башне веревочную лестницу. Билли забирается по ней наверх с камнями и потом швыряет их через бойницы в реку.

Скарлетт рассмеялась:

– Вот паршивка! Она без конца донимала меня, требуя, чтобы я разрешила ей залезть на башню. А теперь она заставила Билли проделать всю работу. Ей ведь еще и четырех нет. А к тому времени, как ей исполнится шесть, она будет всех нас терроризировать. Вам придется бить ее палкой, чтобы заставить выучить буквы.

– Скорее всего, нет. Ее уже интересует азбука животных, которая у нее в комнате.

Скарлетт улыбнулась этому намеку на то, что дочь у нее почти гений. Она готова была поверить, что Кэт способна все делать раньше и лучше любого другого ребенка в истории человечества.

– Расскажете мне про то, как вы гостили, Скарлетт? – немного печально спросила Хэрриет.

Невзирая на полученный в жизни опыт, она не утратила своей романтической мечтательности.

– Там было чудесно, – сказала Скарлетт. – Нас было… ох, по-моему, около двух десятков человек… И на сей раз не было нудного старого генерала в отставке, который рассказывал бы, чему его научил герцог Веллингтонский. Было устроено состязание в крокет, и кто-то собирал ставки и подсчитывал очки, как на бегах. Я была в одной команде с…

– Миссис O’Хара! – раздался крик.

Скарлетт вскочила с кресла. Вбежала, задыхаясь, с пылающим лицом горничная.

– На кухне… – еле выдохнула она, – Кэт… обожглась…

Скарлетт чуть не сбила ее с ног, кинувшись вон из комнаты. Она бежала по колоннаде и уже на полпути к кухонному флигелю услышала крики Кэт. Скарлетт побежала быстрее. Кэт никогда не плакала.

«Она не знала, что сковородка горячая… Уже помазали маслом ручку… Она сковородку тут же бросила…»

– Мама… мама…

Вокруг звучали голоса. Скарлетт слышала только голос Кэт.

– Мама здесь, крошка. Мы приведем Кэт в порядок в один миг.

Она подхватила на руки плачущую девочку и поспешила к двери. Поперек ладошки Кэт вздулся ярко-красный рубец. Он так вспух, что маленькие пальчики растопырились.

Скарлетт могла поклясться, что подъездная аллея стала в два раза длиннее. Она бежала быстро – только бы не упасть. «Если доктора Девлина не окажется дома, у него уже не будет крыши над головой, когда он вернется. Я выброшу из дома всю его мебель до последней палки, а вместе с ней и его семью».

Но доктор оказался дома.

– Ну-ну, миссис O’Хара, не надо так расстраиваться. Разве с детьми не случается все время что-нибудь? Дайте я посмотрю.

Кэт закричала, когда он нажал на ее руку. Скарлетт словно ударили ножом в сердце.

– Ожог, безусловно, сильный, – сказал доктор Девлин. – Мы его будем смазывать жиром, пока не образуется корочка, а потом взрежем и вытянем жидкость.

– Но ей же больно сейчас, доктор. Неужели вы не можете ничего сделать?

Платье на плече Скарлетт намокло от слез Кэт.

– Лучше масла ничего нет. Оно со временем снимет жар.

– Со временем?

Скарлетт повернулась и побежала. Она вспомнила о жидкости, которую ей дали выпить, когда она рожала Кэт, и как это мгновенно сняло боль.

Она отнесет свою девочку к ворожее.

Так далеко – она забыла, что река и башня так далеко. Ноги у нее начали отказывать от усталости – надо это преодолеть. Скарлетт бежала, точно за ней гнались все псы ада.

– Бабка! – закричала она, подбежав к зарослям остролиста. – Помоги! Ради бога, помоги.

Ворожея вышла из тени.

– Присядем здесь, – спокойно сказала она. – Больше бежать не надо. – Она опустилась на землю и протянула руки. – Иди к Бабке, Дара. Больно больше не будет – сейчас сниму.

Скарлетт опустила девочку на колени ворожее. И примостилась рядом на земле, готовая в любую минуту схватить свое дитя и броситься с ней прочь. Туда, где могут оказать помощь. Вот только если она удумает куда и к кому.

– Положи свою ручку на мою руку, Дара. Я ее не буду трогать. Сама положи. Я поговорю с ожогом, и он меня послушает. Он уйдет.

Голос Бабки звучал спокойно, уверенно. Зеленые глаза Кэт смотрели прямо в спокойное морщинистое лицо Бабки. Она положила свою маленькую обожженную ручку ладошкой кверху на словно обтянутую пергаментом пятнистую от трав руку старухи.

– У тебя большой, сильный ожог, Дара. Мне надо уговорить его уйти. На это надо много времени, но тебе скоро станет легче.

Бабка тихонько подула на обожженную кожу. Один раз, два, три. Потом приблизила губы к своей руке, на которой лежала рука девочки, и что-то зашептала.

Слова ее были еле слышны – казалось, это тихо шелестят молодые листочки или журчит прозрачный ручеек, перекатывая камешки на дне. Через две-три минуты Кэт перестала плакать, и Скарлетт, ослабев от радости, опустилась на землю. Шепот продолжался – тихий, монотонный, успокаивающий. Головка Кэт качнулась и опустилась на плечо Бабки. А та все шептала. Скарлетт прилегла, опершись на локти. Потом голова ее упала на грудь, и она соскользнула на землю, вытянулась и заснула. А Бабка все шептала и шептала над ожогом, пока Кэт спала и Скарлетт спала; медленно-медленно рубец опадал, краснота уходила. И наконец кожа у Кэт стала снова такой, будто ничего и не было. Тогда Бабка выпрямилась и облизнула запекшиеся губы. Она положила руки Кэт одну на другую, затем обняла спящую девочку и тихонько принялась ее качать, еле слышно напевая. Долго она так качала, потом перестала.

– Дара! – (Кэт открыла глазки.) – Пора уходить. Скажи маме. Бабка устала и теперь будет спать. А ты отведи маму домой.

Ворожея поставила Кэт на ноги. Затем повернулась и, опустившись на четвереньки, уползла в заросли.

– Мамочка! Пора идти.

– Кэт? Как же это я так заснула? Ах, мой ангелочек, извини, пожалуйста. Что происходит? Как ты себя чувствуешь, малышка?

– Я спала. Ручка у меня не болит. Можно я поднимусь на башню?

Скарлетт осмотрела ладошку девочки, на которой не было и следа ожога.

– Ox, Кэт-Котеночек, обними же мамочку и поцелуй, пожалуйста.

Она на секунду прижала к себе Кэт и тут же отпустила. Это был ее подарок дочке.

А Кэт прижалась губами к щеке Скарлетт.

– Нет, я лучше пойду пить чай с тортом, а не полезу сейчас на башню, – сказала она. Это был ее подарок матери. – Пошли домой.

– Госпожу О’Хара усыпили, а ведьма говорила с оборотнем на языке, какого ни один человек не знает.

Нелл Гэррити сказала, что видела это собственными глазами и так перепугалась, что повернулась и бросилась безо всякого броду прямо в реку. Она уж точно потонула бы, если б река так не обмелела.

– Ведьма-то – она и облака заговаривает, чтоб они стороной нас обходили.

– А в тот самый день корова у Анни Макджинти ни капли молока не дала, а ведь одна из лучших молочных коров во всем Триме.

– А у Дэна Хулигена в Наване такие прыщи по ногам пошли – даже на землю ступить не может.

– А оборотень днем раскатывает на пони, который на самом-то деле волк.

– Тень от нее упала на мою маслобойку, и масло не сбилось.

– Люди знающие говорят, она видит в темноте, – глаза у нее горят, как шары огненные.

– А вы не слыхали, что было, когда она на свет-то появилась, мистер Рейли? Было это накануне Дня Всех Святых, и кометы тогда так и шныряли по небу – чуть не разодрали его.

По всей округе у всех очагов только об этом и разговору было.

Кошечку Кэт нашла миссис Фицпатрик на пороге Большого дома. Охру сначала задушили, а потом выпотрошили. Миссис Фицпатрик завернула останки в тряпку и спрятала у себя в комнате, а потом, когда поблизости никого не было, пошла на реку и выбросила.

Розалина Фицпатрик влетела к Колуму, не постучав. Он поднял на нее взгляд, но продолжал сидеть в кресле.

– Вот уж не сомневалась, что именно в таком виде вас и застану! – воскликнула она. – Пить в баре, как все честные люди, вы не можете. Надо прятать здесь свою слабость вместе с этим получеловеком.

Голос ее был полон презрения, как и жест, когда она носком ботинка пнула Стивена О’Хара в обмякшие ноги. А он храпел, приоткрыв безвольный рот. Одежда его пропахла виски – виски чувствовался и в дыхании.

– Оставьте меня в покое, Розалина, – устало произнес Колум. – Мы с братом оплакиваем гибель надежд Ирландии.

Миссис Фицпатрик уперла руки в боки:

– А как насчет надежд вашей двоюродной сестры, Колум О’Хара? Вы утопите свое горе еще в одной бутылке, когда Скарлетт будет оплакивать смерть своей любимой крошки? Вы разделите с ней горе, когда ваша крестница будет мертва? Потому что, Колум, девочке грозит смертельная опасность. – Розалина упала на колени рядом с его креслом. И принялась трясти его за плечо. – Ради Господа Бога и Его святой Матери, Колум, вы должны что-то сделать! Я все перепробовала, но люди не хотят меня слушать. Может, и вас они уже не послушают, но вы должны попытаться. Нельзя вот так прятаться от мира. Люди чувствуют, что вы их бросили и ваша двоюродная сестра Скарлетт – тоже.

– Кэти-Колум О’Хара, – пробормотал Колум.

– Ее кровь будет на ваших руках, – холодно и безапелляционно произнесла Розалина.

В течение следующего дня и вечера Колум не спеша обошел все дома, коттеджи и бары в Баллихаре и Адамстауне. Начал он с конторы Скарлетт, где застал ее за просмотром гроссбухов поместья. Лоб ее разгладился, когда она увидела его на пороге, и снова нахмурился, когда он предложил ей устроить празднество по поводу возвращения ее кузена Стивена в Ирландию.

Под конец она сдалась, в чем Колум и не сомневался, и тогда под предлогом приглашения на пиршество он и нанес все визиты. Он внимательно вслушивался, не появится ли хоть что-то, подтверждающее предупреждение Розалины, но, к своему великому облегчению, не услышал ничего.

После воскресной мессы все селяне и все О’Хара из графства Мит собрались в Баллихаре, чтобы приветствовать возвращение Стивена и послушать про Америку. На лужайке были расставлены длинные столы на козлах, уставленные блюдами, полными дымящейся отварной солонины и капусты, корзинками с горячим отварным картофелем и кувшинами с пенистым портером. Стеклянные двери, ведущие в гостиную с ее потолком, расписанным ирландскими героями, были открыты, как бы приглашая всех желающих войти в Большой дом.

Празднество почти удалось.

Скарлетт утешала себя впоследствии мыслью, что она постаралась сделать все как можно лучше и долгое время провела с Кэтлин.

– Я так скучала по тебе, Кэтлин, – сказала она своей кузине. – Все переменилось с тех пор, как ты уехала. Даже если бы брод – на радость всем – затопило на десять футов водой, я бы в благодарность судьбе не смогла заставить себя пойти к Пегин.

– Да если б ничего не менялось, Скарлетт, и дышать бы не стоило! – возразила Кэтлин.

Она стала матерью здоровенького мальчугана и собиралась через полгода подарить ему братика.

«Она совсем по мне не скучала», – с грустью подумала Скарлетт.

В Ирландии Стивен был не более разговорчив, чем в Америке, но семейство, казалось, этого не замечало. «Он молчун, только и всего». А Скарлетт его избегала. Он был по-прежнему для нее Страшилищем Стивеном. Он привез по крайней мере одну чудесную весть. Дедушка Робийяр умер и оставил все свое состояние Полин и Евлалии. Они жили теперь в розовом доме, каждый день совершали моцион и, судя по слухам, были даже богаче сестер Телфер.

Гром загрохотал вдали во время пиршества у О’Хара. Все перестали говорить, перестали есть, перестали смеяться и уставились в издевательски ясное синее небо. Отец Флинн каждый день служил специальную мессу, и люди с зажженными свечами молились о дожде.

В Иванов день тучи, которые нес с собой западный ветер, начали не пролетать по небу, а скапливаться. К вечеру, черные и грозные, они затянули горизонт. Мужчины и женщины, разжигавшие костер для ночного празднества, подняли голову, почувствовав в порывах ветра дождь. Вот это будет праздник, если дождь прольется и спасет урожай.

Буря разразилась с наступлением темноты канонадой оглушительного треска молний, освещавших небо ярче, чем днем, и потоками дождя. Люди упали на землю, накрыв голову руками. Их изрешетило градом величиной с орехи. Крики боли и страха разрывали тишину, наступавшую между раскатами грома.

Скарлетт как раз выходила из Большого дома, чтобы попеть и потанцевать у костра. Она бросилась назад в дом, успев за секунды промокнуть до нитки, и помчалась наверх искать Кэт. Девочка стояла у окна и, заткнув руками уши, смотрела на происходящее широко раскрытыми зелеными глазами. Хэрриет Келли, прижав к себе Билли, забилась в угол. Скарлетт опустилась рядом с Кэт на колени и стала наблюдать за разгулявшейся стихией.

Так продолжалось полчаса, а затем небо снова прояснилось, на нем высыпали звезды и засияла почти полная луна. Костер залило водой и разбросало сучья – этой ночью его уже не зажгут. А травы и пшеницу в полях прибило к земле градом, который накрыл ее серо-белой неровной пеленой. Плач стенанием вырвался из глоток ирландцев Баллихары. Пронзительный звук проник сквозь стены и стекла в комнату Кэт. Скарлетт вздрогнула и прижала к себе свою смуглую девчушку. Кэт тихонько всхлипывала. Ручки, затыкавшие уши, не сумели спасти ее от этого звука.

– Урожай мы потеряли, – сказала Скарлетт. Она стояла на столе посреди главной улицы Баллихары перед жителями поселка. – Но мы еще многое можем спасти. Траву можно высушить, и у нас будет сено, а из стеблей пшеницы получится солома, хотя муку молоть будет не из чего. Я сейчас отправляюсь в Трим, в Наван и в Дрохеду закупать запасы на зиму. Голода в Баллихаре не будет. Это обещает вам О’Хара – даю слово.

В этот момент раздались приветственные клики.

А вечером, сидя у своих очагов, они говорили про ведьму, и оборотня, и башню, куда лазает оборотень и где он вызвал к жизни призрак повешенного лорда, чтобы тот мстил им всем.

Глава 81

Безоблачные небеса и неослабевающая жара вернулись. Вся первая полоса «Таймс» была целиком посвящена сводкам погоды и предсказаниям ее. А на полосах второй и третьей стало появляться все больше и больше сообщений о выступлениях против помещиков и их приказчиков.

Скарлетт каждый день просматривала газету и отбрасывала ее в сторону. Она по крайней мере может – слава богу – не волноваться по поводу своих арендаторов. Они знают, что она заботится о них.

Но это было нелегко. Очень часто, приехав в какой-нибудь поселок или город, где, по слухам, имелись запасы муки – и обычной, и крупного помола, – она обнаруживала, что это были всего лишь слухи и что все уже разобрали. Вначале она отчаянно торговалась, не соглашаясь платить вздутые цены, но, по мере того как запасов оставалось все меньше, она, найдя хоть что-то, рада была заплатить любую цену часто за куда менее хороший товар.

«Тут стало почти так же, как было в Джорджии после войны, – думала она. – Нет, хуже. Потому что тогда шла борьба с янки, которые все крали и жгли. А сейчас я борюсь за жизнь стольких людей, скольких у меня никогда не было в Таре. И я даже не знаю, кто враг. Не могу поверить, чтобы Господь Бог проклял Ирландию».

Тем не менее она накупила на сотню долларов свечей для жителей Баллихары, чтобы они могли зажигать их, когда молятся в часовне. И старательно объезжала на лошади или в своем фургоне груды камней, которые стали появляться у дорог и на полях. Она не знала, каких древних богов надо ублажать, но, если они способны наслать дождь, она готова отдать им все камни в графстве Мит. Да она их собственными руками снесет куда надо.

Скарлетт чувствовала себя беспомощной – перед ней было что-то новое и пугающее. Она считала, что разбирается в сельском хозяйстве, потому что выросла на плантации. И урожайные годы в Баллихаре, собственно, лишь подтвердили ее ожидания, потому что она много работала и требовала, чтобы так же работали и другие. Но как быть сейчас, когда одного желания работать недостаточно?

Она продолжала ездить на вечеринки и балы, на которые приняла приглашение, когда была еще совсем в другом настроении. Только теперь она ездила туда, чтобы получить информацию от других землевладельцев, а не для развлечения.

Скарлетт приехала в аббатство Килбони к Гиффордам в гости на день позже.

– Мне ужасно неприятно, Флоренс, – сказала она леди Гиффорд, – если бы я была человеком воспитанным, я подумала бы послать телеграмму. Дело в том, что я колесила по округе в поисках возможности заключить договор на поставку муки – обычной и крупного помола – и совсем потеряла счет дням.

Леди Гиффорд была бесконечно рада, что Скарлетт приехала, и забыла прикинуться обиженной. Все остальные гости не приняли других приглашений, приехав к ней, так как она распустила слух, что будет Скарлетт.

– Я все ждал возможности пожать вам руку, молодая леди.

И джентльмен в бриджах изо всей силы тряхнул руку Скарлетт. Это был маркиз Треванн, крепкий старик с лохматой седой бородой и малиновым горбатым носом.

– Благодарю вас, сэр, – сказала Скарлетт.

Собственно, за что она его благодарит?

Маркиз сказал, за что именно, громким голосом глухого человека. Он сообщил об этом всем, хотели его слушать или нет. Раскаты его голоса доносились даже до площадки, где играли в крокет.

– Эта молодая особа заслуживает поздравлений, – грохотал маркиз, – за то, что она спасла Баллихару.

Говорил ведь он Артуру, что не надо быть дураком, нечего тратить деньги – покупать корабли у ворюг, которые обкрадывали его, утверждая, что лес, из которого они построены, сухой. Но Артур не пожелал слушать – он решил себя разорить. Восемьдесят тысяч фунтов он заплатил – больше половины стоимости своего родового имения; да на эти деньги можно было всю землю в графстве Мит скупить. Дурак он был, всегда был дураком, здравого смысла ни на грош – маркизу это ясно было, еще когда они росли вместе. Но ей-же-ей, он любил Артура как брата, хоть тот и был дураком. Более преданного друга, чем он, ни у кого на свете не было. Он плакал, да, мэм, по-настоящему плакал, когда Артур повесился. Он всегда знал, что Артур был дураком, но кто же мог подумать, что настолько? Артур любил свое поместье, он вложил в него всю душу, а потом отдал и жизнь. Преступление это, что Констанция забросила поместье. Ей следовало сохранить его в память об Артуре.

И маркиз был благодарен Скарлетт: она сделала для Баллихары то, чего у вдовы Артура не хватило ума сделать из уважения к покойному.

– Я хочу еще раз пожать вашу руку, миссис О’Хара.

Скарлетт отдала ему руку в полное распоряжение. Что это сказал старик? Молодой лорд Баллихары ведь не повесился – его притащил в башню какой-то селянин и повесил там. Так говорил Колум. Маркиз, должно быть, ошибается. У стариков часто все путается в памяти… А ведь может быть, что и Колум не прав. Он же был тогда совсем ребенком и знает лишь то, что говорили люди, да его и в Баллихаре тогда не было – их семья жила в Адамстауне… Маркиза тоже в Баллихаре не было, он тоже знает лишь то, что говорили люди. Нет, слишком это все сложно.

– Скарлетт, здравствуйте!

Это был Джон Морленд.

Скарлетт ласково улыбнулась маркизу и высвободила из его пальцев свою руку. Она просунула руку под локоть Морленда.

– Барт, я так рада вас видеть. Я выискивала вас на всех сборищах сезона и ни разу не видела.

– Я этот год пропустил. Когда две кобылы жеребятся, это поважнее, чем прием у вице-короля. Как ваши дела?

Она его целый век не видела, и за это время столько всего произошло, что Скарлетт не знала, с чего начать.

– Я знаю, что вас интересует, Барт, – сказала она. – Один из гунтеров, которых вы помогли мне купить, перещеголял Полумесяца. Это кобыла, и зовут ее Комета. Такое впечатление, что однажды, проснувшись, она решила: брать барьеры – это же не труд, а удовольствие…

Они прошли в тихий уголок, чтобы поболтать. Через какое-то время Скарлетт выяснила, что у Барта нет никаких известий от Ретта. Выяснила она также куда больше, чем хотела знать о том, как помочь кобыле разродиться, если жеребенок перевернулся в лоне матери. Ничего, она вытерпит. Барт – из тех, с кем ей приятно общаться, и он останется в числе ее друзей.

Главным предметом разговора была погода. В Ирландии за всю ее историю еще не было такой засухи – а как еще можно назвать бесконечную череду солнечных дней? В стране нет ни уголка, который не нуждался бы в дожде. Когда в сентябре наступит время собирать арендную плату, наверняка начнутся бунты.

Скарлетт об этом не подумала. Но сердце у нее налилось свинцом. Конечно, фермеры не смогут заплатить арендную плату. А если она не заставит их платить, чего же ждать от арендаторов поселка? Магазины и бары, даже доктор – все зависят от того, сколько денег принесут им фермеры. Значит, у нее никакого дохода не будет.

Было ужасно трудно казаться веселой, но надо. О, как она будет рада, когда окончится уик-энд.

Последний вечер она проводила в гостях четырнадцатого июля – это был День взятия Бастилии. Гостям было сказано привезти с собой маскарадные костюмы. Скарлетт надела свой лучший и самый яркий голуэйский наряд – красную юбку, а под ней четыре нижние юбки разных цветов. Было жарко, и ноги в полосатых чулках у нее чесались, но чулки произвели такую сенсацию, что стоило немножко помучиться.

– Вот уж никогда не думала, что крестьянки поверх своей грязи носят такие прелестные костюмы, – воскликнула леди Гиффорд. – Я непременно накуплю себе таких, когда поеду в Лондон в будущем году. Все будут умолять, чтобы я назвала свою портниху.

«Какая глупая женщина, – подумала Скарлетт. – Слава богу, это последний вечер».

К танцам после ужина явился Чарльз Рэгланд. Он гостил в другом доме, но там все разъехались утром.

– В любом случае я бы оттуда уехал, – сказал он позже Скарлетт. – Когда я услышал, что вы тут, совсем рядом, я просто не мог не приехать.

– Совсем рядом? Вы же были в пятидесяти милях отсюда.

– Считайте, что в ста.

Скарлетт позволила Чарльзу поцеловать ее под сенью большого дуба. Ее так давно никто не целовал и крепкие мужские руки не держали бережно в объятиях. Она чувствовала, что буквально тает. Это было так чудесно.

– Любимая, – хрипло произнес Чарльз.

– Ш-ш. Целуйте меня, чтобы у меня голова закружилась, Чарльз.

И голова у нее закружилась. Она ухватилась за его широкие мускулистые плечи, чтобы не упасть. Но когда он сказал, что придет к ней, Скарлетт тотчас отстранилась, и мысли перестали путаться в голове. Одно дело – поцелуи, а вот чтобы кто-то разделил с ней постель – об этом и речи быть не может.

Она сожгла покаянную записку, которую он подсунул ей под дверь ночью, и уехала рано утром, чтобы ни с кем не прощаться.

Вернувшись домой, Скарлетт тотчас отправилась на поиски Кэт. И не удивилась, узнав, что они с Билли сидят в башне. Это было единственное прохладное место в Баллихаре. Зато ее удивило то, что Колум и миссис Фицпатрик ждали ее за домом под большим деревом, где в тени стоял стол и был накрыт чай.

Скарлетт была в восторге. Колум ведь так долго сторонился Большого дома и ни за что не хотел сюда приходить. Как чудесно, что ее почти брат снова с ней.

– Я расскажу вам очень странную историю, – сказала она. – Я чуть с ума не сошла от любопытства, когда ее услышала. Как вы считаете, Колум? Возможно такое, чтобы молодой лорд сам повесился в башне?

И Скарлетт со смехом и с ужимками воспроизвела то, что рассказал ей маркиз Треванн.

Колум осторожно опустил чашку на блюдце.

– У меня нет на этот счет никакого мнения, Скарлетт милая, – сказал он, и голос его звучал весело и беззаботно: он снова был таким, каким любила его Скарлетт. – В Ирландии все возможно, иначе нам было бы не продохнуть от подлецов, как и всему миру. – Он улыбнулся и встал. – А теперь я должен идти. Я отложил свои дневные обязанности, только чтобы полюбоваться вашей красотой. И пожалуйста, не обращайте внимания на то, что будет говорить вам эта женщина о моей любви к тортам, которые я ел с чаем.

Он так быстро ушел, что Скарлетт не успела завернуть ему в салфетку еще несколько кусков.

– Сейчас вернусь, – сказала миссис Фиц и побежала за Колумом.

– Ну что ж, – вздохнула Скарлетт. Она увидела вдали на побуревшей лужайке Хэрриет Келли и помахала ей. – Идите чай пить, – крикнула ей Скарлетт. – Тут осталось всего вдоволь.

Розалине Фицпатрик пришлось поднять юбки и бегом бежать за Колумом, которого она нагнала лишь на половине длинной подъездной аллеи. Она молча шла рядом с ним, пока не обрела дыхания и не смогла заговорить.

– Ну а теперь что происходит? – спросила она. – Бежишь приложиться к бутылке – в ней правда, да?

Колум остановился, повернулся к ней:

– Ни в чем нет правды, и это ранит мое сердце. Ты хоть слышала, что говорит Скарлетт? Повторяет ложь англичан, верит им. Так же, как Дивой и другие верят подслащенной лжи, которую распространяет Парнелл. Не мог я больше оставаться там, Розалина, не то перебил бы все английские чашки и начал выть, как собака на цепи.

Розалина заглянула в страдальческие глаза Колума, и лицо ее стало жестким. Слишком долго она сочувствовала его оскорбленному «я» – это не помогло. Его мучило сознание провала и предательство. После того как он более двадцати лет трудился ради освобождения Ирландии, после того как успешно выполнил порученное ему дело, после того как устроил арсенал в протестантской церкви в Баллихаре, ему сказали, что все это ни к чему. Политическая деятельность Парнелла дает куда больше. Колум всегда готов был умереть за свою родину; он не мог жить, думая, что не помогает ей.

Розалина Фицпатрик разделяла недоверие, которое Колум питал к Парнеллу; она разделяла его огорчение тем, что лидеры фениев перечеркнули все его и ее труды. Но она могла подавить свои чувства и следовать приказам. Она посвятила себя борьбе в не меньшей степени, чем он, а может быть, и в большей, ибо ставила личное отмщение даже выше справедливости.

Однако сейчас Розалина забыла о своей приверженности движению фениев. Страдания Колума отзывались в ней большей болью, чем страдания Ирландии, ибо она любила его так, как женщина не должна любить священника, и не могла допустить, чтобы он извел себя сомнениями и гневом.

– Какой же ты после этого ирландец, Колум О’Хара? – резко произнесла она. – Да неужели ты допустишь, чтобы Дивой и компания правили одни, и правили во вред? Ты же слышишь, что происходит. Люди сами вступают в борьбу и платят за это страшную цену из-за отсутствия лидера. Они не хотят Парнелла, как не хотят и тебя. Ты сделал все, чтобы могла появиться армия. Почему же ты ее не создашь и не вооружишь тем, что есть в твоем распоряжении, вместо того чтоб напиваться до бесчувствия, как любой храбрец-брехун в баре на углу?

Колум посмотрел на нее, потом вдаль, и в глазах его постепенно появилась надежда.

Розалина опустила глаза в землю. Она не хотела, чтобы он видел, какое чувство горит в ее глазах.

– Не знаю, как вы можете выносить такую жару, – сказала Хэрриет Келли. Ее нежное лицо под зонтиком было усеяно капельками пота.

– Я ее обожаю, – сказала Скарлетт. – Она напоминает мне о родных местах. Я когда-нибудь рассказывала вам про Юг, Хэрриет?

– Нет, – сказала Хэрриет, – не рассказывали.

– Лето – мое любимое время года, – сказала Скарлетт. – Жара и сухость – как раз то, что нужно. И так красиво хлопчатник стоит зеленый, вот-вот начнут лопаться коробочки, и ряды кустиков – ряд за рядом – уходят вдаль, на сколько хватает глаз. Полевые рабочие рыхлят землю мотыгой и поют – мелодия словно плывет по воздуху, доносясь издали.

Скарлетт услышала собственные слова и ужаснулась. Что она говорит? «Родные места»? Теперь ее родные места здесь. В Ирландии.

Глаза у Хэрриет стали мечтательными.

– Как красиво, – вздохнула она.

Скарлетт с презрением посмотрела на нее, а затем обернула презрение против себя. «Романтические мечтания довели Хэрриет Келли до беды, из которой она еле выбралась, и все равно ничему это ее не научило. А меня научило. Не должна я перечеркивать Юг – генерал Шерман пытался зачеркнуть его для меня, и я слишком давно живу на свете, чтобы делать вид, будто этого не было. Сама не понимаю, что со мной, – совсем разъехалась. Возможно, это от жары, а возможно, потеряла я ко всему этому вкус».

– Пойду займусь бухгалтерией, Хэрриет, – сказала Скарлетт.

Аккуратные колонки цифр всегда действовали на нее успокаивающе, а сейчас ей казалось, что она вот-вот взорвется.

Бухгалтерские отчеты выглядели на редкость неутешительно. Деньги поступали лишь за аренду домиков, которые она строила на краю Атланты. Ну по крайней мере эти деньги хоть не идут больше на революционное движение, к которому принадлежал раньше Колум. Они, конечно, подправят ее финансы, но не слишком. Этого совсем недостаточно. Она же истратила немыслимые суммы на дом и на поселок. И на Дублин. Скарлетт поверить не могла, как была расточительна в Дублине, но стройные колонки цифр со всей очевидностью это доказывали.

Вот если бы Джо Коллетон немного отступил от своей принципиальности в строительстве домиков. Они все равно распродавались бы как пирожки, а прибыль получалась бы поувесистее. Правда, покупать более дешевый лес она ему не позволит – ведь и строит-то она эти домики прежде всего, чтобы не прогорел Эшли. Сократить расходы можно на другом. На фундаменте… на печах… да и кирпич не обязательно класть первейшего сорта.

Скарлетт нетерпеливо покачала головой. Джо Коллетон сам никогда на это не пойдет. Он в точности как Эшли – такой же до мозга костей честный и полный идеалов, несовместимых с бизнесом. Она вспомнила их разговор на строительной площадке. Эта пара, как никто, из одного теста сделана. Ее бы не удивило, если бы посреди разговора о ценах на лес они вдруг перешли на обсуждение какой-нибудь дурацкой книги, которую оба прочли.

В глазах Скарлетт появилось задумчивое выражение.

Надо послать Хэрриет Келли в Атланту.

Она будет идеальной женой для Эшли. Они тоже одного поля ягоды – оба живут книгами и совершенно никчемны в реальном мире. Хэрриет во многих отношениях простофиля, но твердо выполняет взятые на себя обязательства – ведь она почти десять лет прожила с этим своим никудышным муженьком, – и по-своему она смелая. Не мало надо иметь мужества, чтобы отправиться в разбитых туфлях к командиру полка и просить его сохранить жизнь Данни Келли. Эшли нужно, чтобы за его спиной была такая сталь. Нужен ему и кто-то, кто заботился бы о нем. Нехорошо это, что Индия и тетушка Питти все время квохчут вокруг него. А уж как на Бо все это отражается – страшно и подумать. Билли Келли научит мальчика кое-чему. Скарлетт усмехнулась. Вместе с Билли Келли придется посылать флакон нюхательных солей тетушке Питтипэт.

Улыбка ее погасла. Нет, ничего не выйдет. Кэт ужасно расстроится, если уедет Билли. Она целую неделю была сама не своя после того, как сбежала Охра, а котенок в ее жизни не занимал и одной десятой того места, которое занимает Билли.

А кроме того, Хэрриет не выносит жары.

Нет, ничего не получится. Ничего.

И Скарлетт снова склонилась над бухгалтерскими книгами.

Глава 82

– Надо перестать столько тратить, – разгневанно сказала Скарлетт. И потрясла гроссбухом перед миссис Фицпатрик. – Зачем нам кормить целую армию слуг, когда хлебная мука стоит целое состояние. По крайней мере половину надо отпустить. Да и вообще, какая от них польза? И не пойте мне эту старую песню насчет того, что надо сбивать масло – чего-чего, а масла нынче сколько угодно. Его и по полпенни за фунт не продашь.

Миссис Фицпатрик дождалась, когда Скарлетт закончит свою тираду. Тогда она спокойно взяла из ее рук гроссбух и положила на стол.

– Вы их что же, выбросите на улицу? – сказала она. – Они найдут себе там компаньонов, потому что многие в Ирландии поступают точно так же. Не проходит и дня, чтобы с десяток несчастных не просили у кухонной двери тарелки супа. Вы хотите увеличить их число?

Скарлетт нетерпеливо прошла к окну.

– Нет, конечно нет, не будьте смешны. Но должен же быть какой-то путь для сокращения расходов.

– Куда дороже обходится кормить ваших прекрасных лошадок, чем ваших слуг, – холодно произнесла миссис Фицпатрик.

Скарлетт повернулась к ней.

– Хватит, – в ярости сказала она. – Оставьте меня в покое.

Она взяла гроссбух и направилась с ним к своему столу. Но она была слишком расстроена и не могла сосредоточиться. «Как может миссис Фиц быть такой низкой? Она же знает, что я обожаю охоту больше всего в жизни. Единственное, что помогает мне переносить нынешнее страшное лето, – это сознание, что наступит осень и с ней начнется охота».

Скарлетт закрыла глаза, и перед ее мысленным взором возникло свежее холодное утро, легкий туман, порожденный ночным морозцем, и звук трубы, оповещающий о начале охоты. На щеке Скарлетт, над сжатой челюстью, задергалась мышца. Не умеет она мечтать, вот делать – это пожалуйста.

Она открыла глаза и упорно принялась трудиться над бухгалтерскими отчетами. Зерна на продажу нет, арендная плата не поступает, значит она понесет убытки в этом году. Это ее тревожило, так как она всегда умела делать деньги и терять их не привыкла – это было крайне неприятно.

Но Скарлетт выросла в мире, где считалось нормальным время от времени терпеть неурожай или переживать гибельные последствия бури. Скарлетт знала, что следующий год будет другим и, несомненно, лучше. Не повезло ей – сначала была засуха, потом град. А вот наладить продажу леса в лавке она может – от нее зависит, принесет лес доход или нет.

К тому же потеря прибылей едва ли серьезно уменьшит ее состояние. Она может до конца жизни швыряться деньгами, и в Баллихаре может каждый год быть неурожай – все равно денег у нее будет полно.

Скарлетт невольно вздохнула. Столько лет она трудилась, и экономила, и откладывала, считая, что если у нее будет достаточно денег, то она будет счастлива. Теперь благодаря Ретту деньги у нее есть, и почему-то это не имеет для нее никакого значения. Если не считать того, что нет больше цели, ради которой стоит трудиться, бороться и ловчить.

Она, конечно, не такая дура – обеднеть и отчаяться она не хочет, но ей необходима цель, чтобы занять свой живой ум, необходимо побеждать препятствия. Вот почему она так жаждала перепрыгивать через изгороди и канавы, мчаться на сильной лошади, подчиняющейся ее воле.

Покончив с бухгалтерскими отчетами, Скарлетт тяжело вздохнула и занялась разбором груды личной почты. Она ненавидела писать письма. А что принесла ей почта, она уже знала. Было много приглашений. Она сложила их стопкой. Хэрриет может написать за нее вежливые отказы – никто и знать не будет, что она их не сама писала, а Хэрриет обожает приносить пользу.

Было тут и два предложения руки и сердца. Скарлетт получала по крайней мере одно в неделю. Делались эти предложения якобы из любви, но Скарлетт хорошо знала, что их бы не было, не будь она богатой вдовой.

Она ответила на первое приличествующими случаю фразами, вроде: «польщена Вашим вниманием», и «не в силах ответить на Ваши чувства так, как Вы того заслуживаете», и еще: «бесконечно ценю Вашу дружбу», – таких ответов требует протокол.

На второе предложение ответить было труднее. Оно было от Чарльза Рэгланда. Из всех, кого она встретила в Ирландии, Чарльз больше всего подходил ей. Он, безусловно, обожал ее – не то что многие другие мужчины с их изощренными ухаживаниями. Ее деньги ему были не нужны – в этом она была уверена. Он сам был из состоятельной семьи: его родные владели крупными поместьями в Англии. Он был младшим сыном в семье и предпочел служить в армии, чем в церкви. Тем не менее у него наверняка есть свой капитал. Она не сомневалась, что его парадная форма стоила больше всех ее бальных платьев, вместе взятых.

Что еще? Чарльз был красив. Он был такой же крупный, как Ретт, только не брюнет, а блондин. Но не вылинявший блондин, как многие светловолосые люди. Волосы у него были золотистые, с легкой рыжинкой, и красиво контрастировали с загорелой кожей. Право же, он был очень хорош собой. Женщины смотрели на него так, что, казалось, сейчас съедят.

Почему же она его не любит? Она раздумывала об этом – раздумывала часто и подолгу. Но не могла его полюбить – он не был ей достаточно дорог.

«Я хочу любить своего избранника. Я знаю, что такое любовь, – это самое прекрасное чувство в мире. И я знаю, как это тяжело, когда любовь приходит слишком поздно. Чарльз любит меня, я хочу быть любимой – мне нужна любовь. Мне без нее одиноко. Так почему же я не могу полюбить его?.. Потому что я люблю Ретта – вот почему. Этим объясняется и мое отношение к Чарльзу и к любому другому мужчине на свете. Ни один из них не сравнится с Реттом».

«Но Ретта ты никогда не получишь», – подсказывал ей мозг.

И в глубине ее души мучительно кричало в ответ: «Да неужели ты думаешь, я этого не знаю? Неужели ты думаешь, я могла об этом забыть? Неужели ты думаешь, меня не преследует эта мысль всякий раз, как я вижу Ретта в Кэт? Неужели ты думаешь, это вдруг не встает передо мной, когда мне кажется, что я спокойно живу своей жизнью?»

Скарлетт написала, тщательно подбирая самые добрые слова, чтобы сказать Чарльзу Рэгланду «нет». Он никогда не поймет ее отказа, если она скажет ему, что он ей очень нравится, что она даже чуточку любит его за его любовь к ней и что ее приязнь мешает ей выйти за него замуж. Он заслуживает лучшей доли, чем быть связанным с женщиной, которая навеки принадлежит другому.

В последний раз в этом году Скарлетт поехала гостить в Килбрайд, что недалеко от Трима. Туда можно было добраться на пролетке, не связываясь с поездом. Скарлетт выехала рано утром, когда было еще прохладно. Лошади ужасно страдали от жары, хотя их по четыре раза в день протирали губкой. Даже она начала чувствовать жару – по ночам чесалась и потела, пытаясь заснуть. Слава богу, сейчас уже август. С летом почти покончено, если только оно с этим согласится.

Небо было все еще розовое, но вдали уже стояло марево жары. Скарлетт надеялась, что она правильно выбрала время для поездки. Ей хотелось, чтобы и она, и лошадь уже были в тени, когда солнце будет в зените.

«Интересно, встанет ли к этому времени Нэн Сатклифф? Непохоже, чтобы она рано вставала. Не важно. Я могу принять и холодную ванну и переодеться, а уж потом здороваться. Надеюсь, там у меня будет пристойная горничная, а не такая безрукая идиотка, что была у Гиффордов. Она чуть не оторвала рукава у моих платьев, когда вешала их. Возможно, миссис Фиц и права, как всегда. Но я не хочу, чтобы меня постоянно сопровождала моя личная горничная. Пэгги Квин делает дома все, что мне нужно, а если люди хотят, чтобы я ездила к ним гостить, придется им смириться с тем, что я не вожу с собой горничную. Право же, пора мне самой назвать гостей, чтобы отплатить за гостеприимство, которое мне оказывают. Все были так добры ко мне… Но не сейчас. Будущим летом. Я могу сказать, что в этом году было слишком жарко и что я тревожилась за своих фермеров…»

Двое мужчин вышли из тени по обе стороны дороги. Один из них схватил лошадь под уздцы, другой наставил на Скарлетт ружье. Мозг Скарлетт усиленно заработал, а сердце усиленно забилось. Ну почему она не подумала взять с собой пистолет? Может, они просто отнимут у нее пролетку и чемоданы и отпустят пешком в Трим, если она поклянется, что никому не скажет, как они выглядят. Идиоты! Почему они хотя бы не в масках, как те, о которых она читала в газетах? Господи боже мой! Они же в форме, они вовсе не «белые ребята».

– Черт бы вас подрал, вы меня чуть до смерти не испугали!

Она все еще не могла как следует разглядеть этих мужчин. Зеленая форма королевской ирландской полиции сливалась с зеленью изгородей.

– Я вынужден просить вас показать ваши бумаги, мэм, – сказал мужчина, придерживавший лошадь. – А ты, Кевин, посмотри, что там сзади.

– Не смейте трогать мои вещи.

– Кого вы, собственно, из себя строите?

– Я – миссис О’Хара из Баллихары и еду к Сатклиффам в Килбрайд. Мистер Сатклифф – магистрат, и уж он позаботится о том, чтобы вы оба сели за решетку!

На самом-то деле она не знала, является ли Эрнст Сатклифф магистратом, но он был похож на магистрата со своими пышными рыжими усами.

– Вы – миссис О’Хара? – Кевин, которому велено было обыскать ее пролетку, подошел к ней. И снял шляпу. – Мы слышали про вас в казармах, мэм. Я как раз недели две назад говорил Джонни, не следует ли нам поехать к вам и познакомиться?

Скарлетт недоуменно уставилась на них.

– Это еще зачем? – спросила она.

– Говорят, вы из Америки, миссис О’Хара, а я теперь и сам могу сказать, что это так, когда услышал, как вы говорите. Рассказывают также, что вы приехали из знаменитого штата Джорджия. Мы оба очень полюбили эти места, потому как оба воевали там в армии в шестьдесят третьем и еще были потом.

Скарлетт улыбнулась.

– Вот как? – Подумать только: надо же было по дороге в Килбрайд встретить людей, знающих ее места. – Где же вы там были? В какой части Джорджии? Вы были с генералом Худом?

– Нет, мэм, я служил у Шермана. Вот Джонни – он был с конфедератами, его потому и прозвали Джонни Бунтарь.

Скарлетт потрясла головой, не веря ушам своим. Не может быть, чтобы она правильно услышала. Но последующие вопросы и ответы подтвердили это. Эти двое, оба ирландцы, были теперь наилучшими друзьями. И весело делились воспоминаниями о том, как сражались по разные стороны этой жестокой войны.

– Ничего не понимаю, – призналась она наконец. – Вы же пятнадцать лет назад пытались убить друг друга, а теперь стали друзьями. Неужели вы никогда не спорите о Севере или Юге и о том, кто был прав?

Джонни Бунтарь расхохотался:

– А какое имеет значение для солдата, кто прав, кто виноват? Его дело воевать – это он и любит. Не важно, против кого воюешь, – важно, чтобы твой противник воевал хорошо.

Когда Скарлетт прибыла в дом Сатклиффов, она чуть не довела дворецкого до шока, попросив подать к кофе коньяку. Она была в таком смятении, что не могла с собой справиться.

Приняв ванну и надев свежее платье, она спустилась вниз, уже вполне владея собой. И так было, пока она не увидела Чарльза Рэгланда. Он же не должен был здесь быть! Она сделала вид, будто не заметила его.

– Сударыня, как прелестно вы выглядите. И мне так нравится ваш дом. Моя комната такая хорошенькая, что я могу остаться тут навсегда.

– Ничто не порадовало бы меня больше, Скарлетт. Вы ведь знаете Джона Грэма?

– Только понаслышке. Я всячески старалась быть ему представленной. Здравствуйте, мистер Грэм.

– Миссис О’Хара.

Джон Грэм был высокий, стройный и двигался со свободной грацией врожденного атлета. Он был егермейстером «Голуэйских молний» – пожалуй, самой знаменитой охоты во всей Ирландии. Каждый охотник Великобритании надеялся получить приглашение на одну из охот «Голуэйских молний». Грэм знал это, и Скарлетт знала, что он это знает. Так что нечего хитрить.

– Мистер Грэм, вас можно подкупить?

Ну что это Чарльз так на нее уставился? Да и вообще, что он тут делает?

Джон Грэм отбросил назад свою посеребренную голову и расхохотался. В глазах его, когда он опустил взгляд на Скарлетт, плясали смешинки.

– Я всегда слышал, что вы, американцы, сразу берете быка за рога, миссис О’Хара. Сейчас я вижу, что это правда. Скажите же, что у вас на уме.

– Достаточно, если у человека есть рука и нога? Чтобы держаться в дамском седле, достаточно одной ноги – это единственное достоинство дамского седла, какое мне приходит в голову, – и мне нужна всего одна рука, чтобы держать поводья.

Егермейстер улыбнулся:

– Какое экстравагантное предложение. Я слышал и о том, что американцы склонны к экстравагантности.

Скарлетт начала надоедать пустая болтовня. Да и присутствие Чарльза выводило ее из равновесия.

– Но возможно, мистер Грэм, вы не слышали, что американцы перепрыгивают через изгороди там, где ирландцы едут в ворота, а англичане возвращаются домой. Если вы позволите мне поохотиться с «Молниями», я либо получу лапу лисы, либо съем при всех целую стаю ворон – без соли.

– Клянусь Богом, сударыня, мы в любое время будем приветствовать появление среди нас такой дамы, как вы.

Скарлетт улыбнулась:

– Ловлю вас на слове.

Она плюнула на руку.

Грэм широко улыбнулся и плюнул себе на руку. Они с таким треском ударили ладонью о ладонь, что зазвенело во всей длинной галерее.

Затем Скарлетт подошла к Чарльзу Рэгланду:

– Я ведь писала вам, Чарльз, что во всей стране только сюда вам не следует приезжать в гости. Зачем же вы приехали – это низко.

– Я приехал не затем, чтобы смущать вас, Скарлетт. Я хотел сказать вам все лично, а не в письме. Можете не волноваться: я не стану на вас напирать или вам докучать. Я понимаю, что «нет» – значит «нет». Мой полк на будущей неделе отбывает в Донегал, и для меня это последняя возможность сказать вам то, что я хочу сказать. И, признаюсь, снова увидеть вас. Обещаю, что не буду вас подстерегать и не буду на вас смотреть печальными глазами. – Он посмотрел на нее с делано жалобным видом. – Эту небольшую речь я выучил. Как она прозвучала?

– Достаточно честно. А что в Донегале?

– «Белые ребята» зашевелились. Похоже, их там собралось больше, чем в других графствах.

– Двое полицейских остановили меня – хотели обыскать мою пролетку.

– Сейчас повсюду выставлены патрули. Притом что скоро сбор арендной платы… Но я не хочу говорить о делах военных. Что вы такое сказали Джону Грэму? Я много лет не видел, чтобы он так смеялся.

– А вы его знаете?

– Очень хорошо. Это мой дядя.

Скарлетт смеялась так, что у нее заломило бока.

– Ох уж вы, англичане. Это и значит «скромность»! Если бы вы хоть немного похвастались, Чарльз, вы избавили бы меня от кучи забот. Я целый год пытаюсь пробиться на охоту с «Молниями», но я никого там не знала.

– Кто вам действительно там понравится, так это моя тетушка Петиция. Она способна до смерти загнать дядю Джона и даже не обернуться. Пойдемте, я вас представлю ей.

Многообещающе грохотал гром, но дождя не было. К середине дня стало совсем нечем дышать. Эрнст Сатклифф позвонил в обеденный гонг, чтобы привлечь всеобщее внимание. Немного волнуясь, он сказал, что они с женой придумали на сегодня для разнообразия особое развлечение.

– Обычно мы играем в крокет или стреляем из лука, так? Или сидим в доме – занимаемся чаепитием в библиотеке и играем на бильярде, так? Или каждый делает то, что привык, так?

– Да выскажитесь же наконец, Эрнст, – сказала его супруга.

И Эрнст – с многочисленными остановками, повторами и отступлениями – наконец высказался. Для всех желающих есть купальные костюмы, а через речку протянут канат, и смельчаки могут, держась за него, охладиться в водах потока.

– Ну, едва ли это «поток», – поправила его Нэн Сатклифф, – хотя вполне пристойная речка. Там будут лакеи с замороженным шампанским.

Скарлетт согласилась одной из первых. Похоже, ей предлагают пробыть в прохладной ванне весь день.

Купание оказалось куда приятнее, чем прохладная ванна, хотя вода и была теплее, чем надеялась Скарлетт. Перебирая руками по канату, Скарлетт добралась до середины речки, где было глубоко. И внезапно ее подхватило течением. Оно было стремительным и холодным, намного холоднее воды у берега, так что на руках у Скарлетт появилась гусиная кожа. Ее швырнуло на канат и сбило с ног. Она вцепилась в канат изо всех сил. Течение крутило ее, не давало встать на ноги. У нее возникло опасное желание отпустить канат и отдаться на волю течения – пусть несет. Чтобы не чувствовать земли под ногами, не чувствовать берегов или дна, чтобы ничто не сдерживало, ничто. С бешено колотящимся сердцем она представила себе, как отпускает канат, отпускает.

Дрожащими от напряжения руками она тем не менее цеплялась за него. И медленно, сосредоточив на усилии всю свою волю, она стала перебирать руками и продвигаться вперед, пока не выбралась из глубины. Тогда, отвернувшись от гостей, с криками плескавшихся в воде, она заплакала – заплакала, сама не зная почему.

В воде были маленькие водоворотики, словно пальцы, протянувшиеся от течения, и на мелководье вода была теплее. Скарлетт постепенно начала чувствовать их ласку и стала плескаться среди них. Теплые потоки струились по ее ногам, бедрам, груди, закручивались вокруг талии и коленей, пробирались под шерстяную юбочку и панталоны. В ней нарастало безотчетное желание, была какая-то пустота, которая взывала, чтобы ее заполнили.

– Ретт… – прошептала она, прижавшись губами к канату, обдирая кожу, чувствуя боль.

– Ну не замечательно?! – воскликнула Нэн Сатклифф. – Кто хочет шампанского?

Скарлетт заставила себя оглянуться.

– Скарлетт, вы такая храбрая, вы перебрались через такое опасное место. Возвращайтесь. Ни у кого из нас не хватит смелости нести вам туда шампанское.

«Да, – подумала Скарлетт, – надо вернуться».

После ужина она подошла к Чарльзу Рэгланду. Она была очень бледна, глаза ее горели.

– Могу я предложить вам сэндвич сегодня ночью? – тихо спросила она.

Чарльз был опытным, изощренным любовником. Руки у него были нежные, губы крепкие и теплые. Скарлетт закрыла глаза – пусть тело наслаждается его лаской, как оно наслаждалось лаской реки. Потом Чарльз произнес ее имя, и экстаз стал испаряться. «Нет, – подумала она, – нет, я не хочу это терять, не должна». Она крепче зажмурилась, заставила себя вообразить, что это Ретт, это руки Ретта, губы Ретта, что это тепло, эта сила, вторгшаяся в ее пустоту, – все это Ретт.

Ничего не получалось. Это был не Ретт. Ей стало так грустно, что захотелось умереть. Она отвернула лицо от жадных губ Чарльза и проплакала, пока он не утихомирился.

– Дорогая моя, – сказал он, – я так тебя люблю.

– Пожалуйста, – всхлипнула Скарлетт, – ох, пожалуйста, уйдите.

– Что случилось, дорогая, в чем дело?

– Во мне. Во мне. Дело во мне. Пожалуйста, оставьте меня одну.

Она произнесла это так тихо, таким страдальческим голосом, что Чарльз протянул было руку, чтобы приласкать ее, и тут же убрал, понимая, что может дать ей лишь одно утешение. Он тихонько собрал свою одежду и еле слышно прикрыл за собой дверь.

Глава 83

«Уехал в свой полк. Буду любить вас вечно. Ваш Чарльз». Скарлетт тщательно сложила записку и сунула ее в свою шкатулку для драгоценностей, под жемчуга. Если б только…

Но в сердце ее было очень мало места для кого бы то ни было. Там был Ретт. Он смеялся над ней, одурачивал ее, подстрекал ее, одерживал над ней верх, подавлял ее, оберегал ее.

Она спустилась к завтраку с глазами, обведенными черной тенью, следом отчаянных рыданий, которым она предавалась вместо сна. Она выглядела такой холодной в своем зеленом, цвета мяты, полотняном костюме. И чувствовала себя будто замороженной.

Она вынуждена была улыбаться, разговаривать, слушать, смеяться. Гости не имеют права портить настроение. Скарлетт окинула взглядом людей, сидевших за длинным столом. Они улыбались, разговаривали, слушали, смеялись. У скольких из них, подумала она, такие же раны внутри? Сколь многие чувствуют себя живыми мертвецами и благодарны за это судьбе? Какие же люди храбрые!

Она кивнула лакею, подававшему ей тарелку с длинного серванта. По ее знаку он стал приподнимать одну за другой большие серебряные крышки, накрывавшие блюда. Скарлетт попросила положить ей несколько ломтиков бекона, ложечку соли и немного яичницы.

– Да, и еще жареных помидоров, – сказала она, – нет, ничего из закусок. – Ветчина, гусиный паштет, перепелиные яйца в желе, нашпигованная говядина, соленая рыба, заливные, мороженое, фрукты, сыры, хлеб, приправы, джемы, соусы, вина, пиво, сидр, кофе – все мимо. – Я буду пить чай, – сказала она.

Вот чай проглотить она сможет. А потом вернется к себе в комнату. По счастью, народу было много, и большинство приехали пострелять. Мужчины почти все уже ушли со своими ружьями. Обед подадут в доме и где-нибудь на природе, где будет охота. Чай тоже будет сервирован и в доме, и под открытым небом. Каждый может сам выбирать себе развлечение. Никто не обязан быть где-то в определенное время, пока не позовут ужинать. На карточке в ее комнате сказано, что все собираются в гостиной после первого гонга к ужину, в семь сорок пять. Ужин начнется в восемь.

Скарлетт указала на стул рядом с женщиной, которой пока не встречала. Лакей поставил там ее тарелку и маленький подносик с чаем и чашкой. Затем отодвинул стул. Скарлетт села, развернула салфетку и положила ее на колени. И кивнула соседке.

– Доброе утро, – сказала она, – меня зовут Скарлетт О’Хара.

У дамы была прелестная улыбка.

– Доброе утро. Я с нетерпением ждала, когда мы познакомимся. Моя кузина Люси Фэйн говорила мне, что встречалась с вами у Барта Морленда. Когда там был Парнелл. Скажите, вы не находите прелестно бунтарским, когда человек признает, что поддерживает гомруль? Кстати, меня зовут Мэй Тэплоу.

– Один мой кузен сказал, что он уверен, я не была бы за гомруля, если бы Парнелл был толстым коротышкой и портил воздух, – сказала Скарлетт и стала наливать себе чай.

Мэй Тэплоу рассмеялась. Скарлетт знала, что на самом деле это «леди Мэй Тэплоу». Отец Мэй был герцогом, а муж – сыном виконта. Забавно, как человек все со временем узнает, по мере того как один прием следует за другим. А еще забавнее то, что деревенская девчонка из Джорджии привыкает думать о «человеке», который делает то и се. «Не успею я оглянуться, как буду говорить „тоу-маа-ты“, и лакеи поймут, чего я хочу. Ведь это, по-моему, все равно как сказать черному, что ты хочешь губерсов, и он поймет, что ты хочешь земляных орешков».

– Боюсь, ваш кузен и про меня мог бы так же сказать, – призналась Мэй. – Я потеряла всякий интерес к тому, кто будет наследником, с тех пор как Берти стал полнеть.

Настала очередь Скарлетт признаться:

– А кто это Берти – я не знаю.

– Какая я глупая, – сказала Мэй, – конечно, вы не можете знать. Вы же не участвуете в лондонском сезоне. Люси говорила мне, что вы сами управляете своим имением. Я, право, считаю это замечательным. Хороший щелчок по носу мужчинам, которые не могут справиться без управляющего, – половина из них, во всяком случае. А Берти – это принц Уэльский. Человек, право же, прелестный, так любит попроказничать, но сейчас это уже стало привлекать слишком много внимания. А в его супругу Александру вы бы просто влюбились. Глухая как пробка – никакого секрета ей не сообщишь, если не напишешь, но безмерно красива и столь же мила, как и хороша.

Скарлетт рассмеялась:

– Если бы, Мэй, вы имели представление о том, что я чувствую, вы бы очень посмеялись. У нас дома, когда я росла, самым высокопоставленным человеком, которого обсуждали в хорошем обществе, был владелец новой железной дороги. Всех интересовало, когда он начал носить ботинки. А теперь я сплетничаю об английском короле – просто не верится.

– Люси говорила, что вы мне очень понравитесь, и она попала в точку. Обещайте, что вы остановитесь у нас, если когда-нибудь надумаете поехать в Лондон. Так что же вы решили насчет вашего владельца железной дороги? Какие он носил ботинки? Он хромал, когда в них ходил? Я уверена, что Америка безумно мне понравилась бы.

Скарлетт с изумлением обнаружила, что съела весь свой завтрак. И по-прежнему была голодна. Она подняла руку, и лакей, стоявший за ее стулом, тотчас пригнулся к ней.

– Извините, Мэй, я попрошу добавки, – сказала она. – Немного рыбы с рисом, пожалуйста, кофе и много сливок.

Жизнь продолжается. И причем отличная жизнь. «Я уже решила, что буду счастливой, и, по-моему, я счастлива. Просто мне надо было это заметить». Она улыбнулась новой приятельнице:

– Владелец железной дороги был просто самым обыкновенным голодранцем.

Мэй явно пришла в замешательство.

– Ну, мы называем голодранцами белых, которые, скорее всего, вообще никогда не носили ботинок. Это не то же, что белые бедняки…

Скарлетт положительно обворожила дочь герцога.

Вечером во время ужина шел дождь. Все гости высыпали на улицу и прыгали от радости. Немыслимое лето скоро кончится.

На другой день Скарлетт отправилась домой. Было прохладно, пыльные живые изгороди вымыло дождем, и охотничий сезон скоро начнется. «Голуэйские молнии»! «Я, безусловно, хочу ездить на своих лошадях. Надо будет отправить их заранее по железной дороге. Лучше всего, пожалуй, погрузить их в Триме до Дублина, а оттуда – в Голуэй. Иначе надо долго везти их до Маллингара, потом дать им роздых, потом снова на поезде до Голуэя. Интересно, а корм им тоже надо посылать? Надо будет узнать насчет конюшен. Завтра же напишу Джону Грэму…»

Она не успела опомниться, как приехала домой.

– Такие добрые вести, Скарлетт!

Она никогда не видела Хэрриет столь взволнованной. «Да она же прехорошенькая – куда лучше, чем мне казалось. Если ее правильно одеть…»

– Пока вы отсутствовали, пришло письмо от одного из моих кузенов из Англии. Я ведь вам рассказывала, верно, что я написала, как мне повезло и как вы ко мне добры? Так вот этот мой кузен – его зовут Реджинальд Парнос, но все в семье всегда звали его Реджи – устроил, чтобы Билли ходил в одну школу с его сыном, то есть с сыном Реджи. Его зовут…

– Стойте, Хэрриет. О чем вы говорите? Я считала, что Билли пойдет в школу в Баллихаре.

– Конечно, он бы туда и пошел, если бы не появилось другой возможности. Об этом я и написала Реджи.

Скарлетт стиснула зубы:

– А что плохого в здешней школе, позвольте спросить?

– Ничего плохого в ней нет, Скарлетт. Это хорошая ирландская деревенская школа. Просто я хочу для Билли чего-то лучшего, вы, несомненно, это понимаете.

– Несомненно, не понимаю.

Она готова была защищать баллихарскую школу, все ирландские школы, саму Ирландию, кричать, если понадобится, во всю силу легких. Потом она всмотрелась повнимательнее в мягкое, беззащитное лицо Хэрриет Келли. Оно больше не было мягким, не было безвольным. Серые глаза Хэрриет, обычно затуманенные мечтательностью, сейчас были как сталь. Она готова была сражаться с кем угодно и с чем угодно за своего сына. Скарлетт уже видела такое, когда овечка превращалась в львицу, – так Мелани Уилкс решительно вставала на защиту того, во что верила.

– А как же Кэт? Ей будет одиноко без Билли.

– Извините, Скарлетт, но я должна думать о том, что лучше для Билли.

Скарлетт вздохнула:

– Я хочу предложить вам другое, Хэрриет. Мы с вами обе знаем: в Англии на Билли всегда будет лежать печать того, что он – ирландец, сын ирландского грума. А в Америке он может стать, кем вы пожелаете…

В начале сентября Скарлетт держала на руках стоически молчавшую Кэт, когда они провожали Билли и его мать, отплывающих из гавани Кингстауна в Америку. Билли плакал. На сияющем лице Хэрриет читались решимость и надежда. Затуманенные глаза были мечтательны. Скарлетт надеялась, что хотя бы часть ее мечтаний осуществится. Она написала Эшли и дяде Генри Гамильтону про Хэрриет с просьбой опекать ее и помочь найти жилье и место учительницы. Она была уверена, что по крайней мере это они сделают. Остальное – за самой Хэрриет и за случаем.

– Пойдем в зоопарк, Кэт-Котеночек. Там есть жирафы, и львы, и медведи, и большой-большой слон.

– Кэт больше любит львов.

– Возможно, ты изменишь свое мнение, когда увидишь маленьких медвежат.

Они пробыли в Дублине неделю, каждый день ходили в зоопарк, ели булочки с кремом в кафе «У Бьюли», потом ходили в кукольный театр, затем пили чай в «Шелбурне», где на серебряных тарелках им приносили горы сэндвичей и булочек, в серебряных чашах – взбитые сливки, на серебряных подносиках – эклеры. За это время Скарлетт выяснила, что ее дочка не знает усталости и что желудок у нее железный.

Вернувшись в Баллихару, Скарлетт помогла Кэт превратить башню в свой уголок, куда посторонние допускались лишь по приглашению. Кэт смахнула высохшую паутину и выбросила из высоко расположенной двери накапливавшийся столетиями помет, а Скарлетт натаскала ведрами воду из реки, и они вдвоем выскребли стены и пол. Кэт смеялась и брызгалась и выдувала мыльные пузыри, скребя пол. Скарлетт это напомнило времена, когда маленькая Кэт купалась. Они больше недели скребли и чистили, что не вызывало досады у Скарлетт. Как не вызвало у нее досады и то, что в каменной лестнице, ведущей наверх, не было ступеней. Иначе Кэт вымыла бы всю башню доверху.

Они закончили как раз ко Дню уборки урожая. Колум советовал Скарлетт даже и не пытаться устраивать праздник, так как праздновать нечего. Он помог ей распределить мешки с обычной мукой и мукой крупного помола, соль и сахар, картофель и капусту, поступившие из города в больших фургонах от поставщиков, которых Скарлетт удалось найти.

– Они даже «спасибо» не сказали, – с горечью заметила она, когда тяжелое испытание было позади. – А если и говорили, то вели себя так, будто никакой благодарности и не чувствовали. Казалось бы, люди могли бы все-таки сообразить, что и я страдаю от засухи. У меня пшеница и травы погибли, как и у них, и я теряю арендную плату, да еще накупила им всего.

У нее не хватало слов, чтобы выразить, как она уязвлена. Земля, земля, искони принадлежавшая О’Хара, обратилась против нее, как и народ Баллихары, ее народ.

Всю свою энергию она направила на приведение в порядок башни Кэт. Женщина, которая ни разу даже не подошла к окну, чтобы заглянуть в дом и посмотреть, что там происходит, теперь часами ходила по комнатам, оглядывая каждый предмет обстановки, каждый ковер, каждое одеяло, покрывало, подушку и отбирая все наилучшее. Последнее слово оставалось за Кэт. Она просмотрела то, что отобрала мать, и выбрала яркий цветастый коврик для ванной, три лоскутных одеяла и севрскую вазу для своих кисточек. Коврик и одеяла отправились в углубление в толстой массивной стене башни. Тут она будет спать, объявила Кэт. Затем она терпеливо совершила несколько походов из дому в башню и перенесла туда свои любимые книжки с картинками, свой ящичек с красками, свою коллекцию листьев и коробку с засохшими кусочками особенно полюбившихся тортов. Она собиралась кормить ими птиц и зверей. А кроме того, раскрасить все стены в башне.

Скарлетт слушала планы Кэт и с гордостью наблюдала за ее приготовлениями к тому, чтобы создать свой мирок, где ей будет хорошо даже без Билли. Есть чему поучиться у четырехлетней дочки, с грустью подумала она. В канун Дня Всех Святых она устроила Кэт день рождения так, как задумала сама Кэт. Было испечено четыре небольших торта с четырьмя свечками в каждом. Один торт они съели сами, сидя на чистом полу в святилище Кэт. Второй торт они отнесли Бабке и съели с ней. Затем отправились в дом, оставив два торта на съедение птицам и зверюшкам.

На другой день Кэт взволнованно сообщила, что от тортов не осталось ни крошки. Она не предложила матери пойти посмотреть. Башня теперь целиком принадлежала ей.

Как и все в Ирландии, Скарлетт той осенью читала газеты с тревогой, переросшей в возмущение. Тревога ее была вызвана количеством выселений. И сопротивление фермеров, их борьба вызывали у нее понимание. Нападение на управляющих или на пару констеблей с кулаками и вилами было лишь естественной человеческой реакцией на происходящее, и она жалела, что это не предотвратило ни одного выселения. Не вина фермера в том, что надежды на урожай не оправдались и продавать нечего, а следовательно, нет и денег. Она ведь по себе это знала.

На охотах у соседей разговоры были все об одном и том же, и землевладельцы менее терпимо относились к ситуации, чем Скарлетт. Их беспокоило сопротивление фермеров.

– Черт подери, чего же они ожидали? Раз не платят арендную плату, значит и домов не могут иметь. Они же это знают – всегда так было. А они чертов бунт поднимают – вот что делают…

Но к появлению в округе «белых ребят» Скарлетт отнеслась так же, как и владельцы соседних имений. Отдельные инциденты произошли еще летом. Теперь же «белые ребята» действовали более организованно и более жестоко. Ночь за ночью горели амбары и сеновалы. Убивали молочный скот и овец, резали свиней, ослам и лошадям перебивали ноги и перерезали сухожилия. Разбивали витрины лавок и швыряли внутрь навоз или горящие факелы. И по мере того как осень переходила в зиму, все больше совершалось нападений из засад на военных – английских солдат и ирландских констеблей, а также на аристократов в колясках или верхом. Выезжая куда-нибудь, Скарлетт брала теперь с собой в дорогу двух грумов.

И постоянно тревожилась за Кэт. Утрата Билли, казалось, огорчила Кэт куда меньше, чем опасалась Скарлетт. Кэт никогда не хандрила и никогда не ныла. Она была всегда чем-то занята или придумывала для себя игры. Но ведь ей было всего четыре года, и Скарлетт волновалась, что Кэт столько времени проводит одна. Скарлетт не собиралась сажать своего ребенка в клетку, но ей все чаще приходило в голову, что лучше бы Кэт не была такой живой, независимой, такой бесстрашной. А Кэт можно было увидеть всюду – на конюшне и в амбаре, в кладовых и на молочной ферме, в саду и в садовых сараях. Она бродила по лесам и полям словно дикарка, а дом был для нее лишь местом для игр, которые она устраивала в комнатах, где поддерживалась чистота, но которыми никто не пользовался, на чердаке, где полно картонок и сундуков, в подвалах, где на полках стоят бутылки с винами, а на полу – бочки со съестными припасами, в служебных помещениях, где чистят серебро, хранят молоко, масло, сыр, лед, где гладят, стирают, шьют, плотничают, чистят обувь – словом, где кипит жизнь, поддерживающая Большой дом.

Искать Кэт было бесполезно. Она могла быть где угодно. И всегда возвращалась домой ко времени еды и купания. Скарлетт никак не могла понять, откуда Кэт знает, который час, но она никогда не опаздывала.

После завтрака мать с дочерью всегда вместе ездили верхом. Но Скарлетт стала бояться ездить по дорогам из-за «белых ребят», а брать с собой грумов и тем самым нарушать уединение их поездок ей не хотелось, так что теперь они стали ездить по тропе, по которой Скарлетт в первый раз сюда ехала, – мимо башни, через брод и в бор, к домику Дэниела. «Может, Пегин О’Хара это и не понравится, – подумала Скарлетт, – но придется ей потерпеть нас с Кэт, если она хочет, чтобы я продолжала платить арендную плату за Шеймаса». Жаль, младший сын Дэниела – Тимоти – никак не найдет себе невесту. Он получил бы тогда домик, если б женился, а молодая его жена была бы, уж конечно, лучше Пегин. Скарлетт тосковала по легким добрым отношениям, которые существовали между нею и родственниками до того, как появилась Пегин.

Отправляясь на охоту, Скарлетт всякий раз спрашивала Кэт, не горюет ли она, оставаясь одна. Маленький смуглый лобик над ясными зелеными глазками морщился от удивления.

– А почему люди горюют? – спрашивала она.

И у Скарлетт снимало тяжесть с сердца. В декабре она сказала Кэт, что будет отсутствовать дольше, потому что поедет далеко, на поезде. Ответ Кэт был прежним.

Скарлетт отправилась на долгожданную охоту с «Голуэйскими молниями» во вторник. Ей хотелось, чтобы до четверга, когда начнется охота, и она сама, и ее лошади успели отдохнуть. Правда, она не чувствовала усталости, наоборот, была слишком взволнована, и ей не сиделось на месте. Но она не собиралась рисковать. Надо быть в наилучшей форме. Если в четверг все пройдет успешно, она останется на пятницу и на субботу. Тогда она уже не будет лезть из кожи вон.

По окончании первого дня охоты Джон Грэм наградил Скарлетт окровавленной лапой лисы. Она приняла лапу с глубоким, как при дворе, реверансом:

– Благодарю вас, ваше сиятельство.

Все зааплодировали.

А когда двое дворецких внесли огромное блюдо с дымящимся пирогом, раздались еще более громкие аплодисменты.

– Я всем рассказывал про ваше пари, миссис О’Хара, – сказал Грэм, – и я приготовил для вас маленький сюрприз. Это пирог с рубленым вороньим мясом. Я сейчас первым отведаю его. Остальные «Молнии» последуют моему примеру. Я-то ожидал, что вы будете есть его одна.

Скарлетт улыбнулась своей самой милой улыбкой:

– Я сейчас посыплю его солью, сэр.

Она впервые заметила человека с ястребиным профилем, сидевшего на черной лошади, в пятницу, когда он совершил прямо перед ней немыслимый прыжок, и она так резко натянула поводья, что чуть не вылетела из седла. Мужчина скакал с наглым бесстрашием, по сравнению с которым ее удаль казалась тихоходством.

Потом, за завтраком на природе, его окружили – все говорили, он молчал. Он был достаточно высоким, так что Скарлетт отлично видела его орлиный профиль, черные глаза и до синевы черные волосы.

– Кто этот высокий скучающий господин? – спросила она у одной из знакомых дам.

– Моя дорогая! – взволнованно произнесла дама. – Верно, он потрясающий – просто нет слов! – Она судорожно вздохнула. – Все говорят, это самый порочный мужчина в Британии. Его зовут Фентон.

– А дальше как?

– Просто Фентон. Он – граф Фентон.

– Вы хотите сказать, что у него нет собственного имени?

Никогда ей не понять этой чертовщины с английскими титулами, подумала Скарлетт. Полная бессмыслица.

Ее собеседница улыбнулась. Улыбкой превосходства, как показалось Скарлетт, и она разозлилась. Но дама быстро разоружила ее.

– Ну не глупо? – сказала она. – Его имя – Люк, а как фамилия – не знаю. Для меня он просто лорд Фентон. Никто в кругу моих друзей не обращается к нему иначе как «милорд», или «лорд Фентон», или «Фентон». – Она снова вздохнула. – Он невероятно важный. И до безобразия привлекательный.

Скарлетт промолчала. Про себя же подумала, что не мешает его спустить на ступеньку-другую.

В субботу, возвращаясь с охоты, Фентон пустил лошадь шагом и поехал рядом со Скарлетт. Она была рада, что ехала на Полумесяце, – так она находилась почти на уровне его глаз.

– Доброе утро, – сказал Фентон, дотрагиваясь до полей своего цилиндра. – Насколько я понимаю, мы с вами соседи, миссис О’Хара. Я бы хотел заехать к вам и выразить свое уважение, если позволите.

– Это будет очень приятно. А где находятся ваши владения?

Фентон поднял густые черные брови:

– Разве вы не знаете? На другом берегу Бойна – это Адамстаун.

Скарлетт была рада, что не знала. А он явно считал, что она знает. Какая самоуверенность!

– Я хорошо знаю Адамстаун, – сказала она. – Мои кузены O’Хара – ваши арендаторы.

– В самом деле? Вот уж никогда не интересовался, как зовут моих арендаторов. – Он улыбнулся. Зубы у него были ослепительно-белые. – Это прелестно – такая американская прямота насчет вашего скромного происхождения. Даже в Лондоне говорили об этом, так что, как видите, это к вашей выгоде.

Он приложил хлыст к цилиндру и отъехал.

«Ну и хладнокровие же у этого человека! А манеры – он ведь даже не представился мне. Точно был уверен, что я у кого-то уже спросила, как его имя. Ох, хоть бы я этого не делала!»

Вернувшись домой, она сказала миссис Фиц, чтобы та передала дворецкому: ее нет дома для графа Фентона в первые два раза, когда он приедет с визитом.

Затем она занялась украшением дома к Рождеству. Она решила, что в этом году надо поставить более высокую елку.

Посылку из Атланты Скарлетт вскрыла, как только ее принесли ей в контору, Хэрриет Келли – да благословит ее Бог – прислала немного кукурузной муки. «Я, наверное, сама не замечаю, как часто говорю, что скучаю по кукурузному хлебу». И подарок Кэт от Билли. «Я дам ей его, как только она вернется к чаю. А-а, вот и письмо – толстенное». Скарлетт налила себе кофе и уселась читать. Письма Хэрриет всегда были полны сюрпризов.

В первом, которое она написала сразу по приезде в Атланту, на восьми мелко исписанных страничках с целой рапсодией благодарностей Скарлетт обнаружила невероятную новость: у Индии Уилкс появился серьезный ухажер. Ни более ни менее как янки – новый священник из методистской церкви. Скарлетт получила огромное удовольствие от этого сообщения. Индия Уилкс – это же само олицетворение Благородного Дела Конфедерации. Оказывается, достаточно появиться янки в штанах и уделить ей внимание – и она уже забыла, что вообще была война.

Скарлетт пробежала глазами страницы, где рассказывалось об успехах Билли. Это может быть интересно для Кэт – она прочитает потом ей вслух. И наконец нашла то, что искала. Эшли сделал Хэрриет предложение.

«Ведь я же этого хотела, верно? Глупо мне ревновать. Когда же свадьба? Я пошлю им роскошный подарок. О, ради всего святого! Ведь после того, как Индия выйдет замуж, тетушка Питти не сможет жить в одном доме с Эшли – это было бы неприлично. Не может такого быть. Нет, может. По такому поводу тетушка Питти способна падать в обмороки и трепыхаться – как это будет выглядеть, если она, самая старая дева на свете, вдруг станет жить в одном доме с одиноким мужчиной. По крайней мере это ускорит свадьбу Хэрриет. Конечно, Хэрриет получила не самое страстное в мире предложение, но я уверена, она расцветит его в своих мыслях розами и украсит кружевами. Плохо, что свадьба в феврале. Я бы соблазнилась поехать, но не такой это соблазн, чтобы пропустить из-за этого сезон в замке. Сейчас трудно даже представить себе, как я могла считать Атланту большим городом. Посмотрим, не захочет ли Кэт после Нового года поехать со мной в Дублин. Миссис Симс сказала, что примерки будут занимать всего два-три часа по утрам. Интересно, что они делают с этими несчастными животными в зоопарке зимой?»

– У вас не осталось чашечки кофе в кофейнике, миссис O’Хара? Очень я промерз, пока ехал сюда.

Скарлетт уставилась на графа Фентона, приоткрыв рот. «О господи, ну и вид у меня, наверное, я едва причесала утром волосы».

– Я же велела дворецкому сказать, что меня нет дома, – вырвалось у нее.

Фентон улыбнулся:

– А я вошел через задний ход. Разрешите присесть?

– Я поражена, что вы спрашиваете разрешения. Прошу вас, садитесь. Только сначала позвоните, пожалуйста. Мне подали всего одну чашку, поскольку я не принимаю визитеров.

Фентон дернул за сонетку и сел на стул рядом со Скарлетт.

– Я воспользуюсь вашей чашкой, если не возражаете. А то придется ждать целую неделю, пока принесут другую.

– Нет, возражаю. Вот так-то! – вырвалось у Скарлетт. И она расхохоталась. – Я двадцать лет не говорила «вот так-то». Удивительно, как при этом я еще не высунула язык. Вы ужасно умеете злить, милорд.

– Люк.

– Скарлетт.

– Разрешите все-таки налить кофе?

– В кофейнике пусто… Вот так-то.

Фентон расхохотался и сразу стал не таким заносчивым.

Глава 84

В тот день Скарлетт отправилась с визитом к своей кузине Молли и дала этому амбициозному существу такой повод показать свой аристократизм, что та едва ли заметила, как Скарлетт между делом ловко расспрашивала ее про графа Фентона. Она недолго пробыла у Молли. Та ничего не знала, кроме того, что решение графа провести какое-то время в своем адамстаунском поместье повергло в шок его слуг и управляющего. Вообще-то, они всегда содержат в порядке и дом, и конюшни – на случай, если графу вздумается приехать, но приехал он впервые почти за пять лет.

А сейчас вся прислуга готовится к приему гостей, сказала Молли. В последний раз, когда здесь был граф, гостей съехалось сорок человек, все со своими слугами и лошадьми. Тогда прибыли также и гончие графа с сопровождающими. Целых две недели шла охота, а потом был Охотничий бал.

В домике Дэниела мужчины с горьким юмором говорили о приезде графа. Плохое время выбрал Фентон, сказали они. Слишком высохли поля, и земля слишком затвердела – охотникам не размолотить ее, как в прошлый раз. Засуха опередила Фентона и его друзей.

Скарлетт вернулась в Баллихару не более осведомленной, чем раньше. Фентон ни слова не говорил ей ни про охоту, ни про гостей. Если он устраивает праздник, а ее не приглашает, это будет ей страшной пощечиной. После ужина она написала полудюжине друзей, с которыми познакомилась во время сезона. «У нас тут поднялось такое волнение, – писала она, – в связи с неожиданным приездом лорда Фентона в свое поместье. Он столько лет тут не был, что даже лавочникам нечего про него рассказать».

Она улыбнулась, заклеивая конверты. «Если это не вытащит все скелеты из его шкафа, то уж, право, не знаю, что способно их вытащить».

На другое утро Скарлетт тщательно оделась в одно из платьев, которые носила, когда принимала у себя в гостиной в Дублине. «Мне наплевать, как я выгляжу, и я не собираюсь обольщать этого противного человека, – сказала она себе, – но я не хочу, чтобы он снова застал меня врасплох, не готовой к приему гостей».

Кофе в кофейнике так и остыл.

Фентон настиг ее днем в полях, где она тренировала Комету. Скарлетт была в своем ирландском наряде и плаще и ехала верхом.

– Какая вы разумная дама, Скарлетт, – сказал он. – Я всегда был убежден, что дамские седла губят хорошую лошадь, а эта, похоже, лошадь отличная. Не согласитесь посостязаться со мной – устроим бега на короткую дистанцию?

– С восторгом, – сказала Скарлетт с ласковой медовой улыбкой. – Вот только от засухи земля так растрескалась, что вы до смерти задохнетесь от пыли, когда будете скакать позади меня.

Фентон приподнял брови.

– Проигравший ставит шампанское, чтобы промыть от пыли глотки обоих, – предложил он.

– Заметано. До Трима?

– До Трима.

Фентон развернул лошадь, и Скарлетт не успела опомниться, как он уже мчался во весь опор. Она вся покрылась пылью, прежде чем успела нагнать его на дороге, – задыхаясь, заставила Комету идти рядом и, кашляя, прогрохотала вместе с ним по мосту, ведущему в город.

Они остановились на лужайке под стенами замка.

– Вам ставить выпивку, – сказал Фентон.

– Черта с два! Мы прискакали вместе.

– Значит, я вам тоже ставлю. Вы предпочитаете, чтоб было две бутылки, или же решим спор, проскакав назад?

Скарлетт резко ударила ногой в бок Кометы и помчалась. Она слышала, как Люк смеялся позади.

Скачки закончились на переднем дворе Баллихары. Скарлетт выиграла, но едва-едва. Она весело ухмылялась, довольная собой, довольная Кометой, довольная Люком, который доставил ей столько радости.

Он притронулся хлыстом к полям покрытой пылью шляпы.

– Я привезу шампанское к ужину, – сказал он. – Ждите меня в восемь.

И галопом умчался прочь.

Скарлетт смотрела ему вслед. Ну и хладнокровие же у этого человека. Комета нетерпеливо перебирала ногами, и Скарлетт поняла, что отпустила поводья. Она натянула их и потрепала Комету по взмыленной шее.

– Ты права, – громко сказала она. – Тебе нужно остыть и чтоб грумы над тобой как следует потрудились. И мне это тоже требуется. По-моему, меня сейчас лихо перехитрили.

Она рассмеялась.

– Зачем это? – спросила Кэт.

Она, будто завороженная, наблюдала за тем, как мать вдевала в уши бриллианты.

– Для украшения, – сказала Скарлетт.

Она тряхнула головой – бриллианты закачались и засверкали.

– Как на елке, – сказала Кэт.

Скарлетт рассмеялась:

– Вроде того, наверное. Я никогда об этом так не думала.

– А меня на Рождество ты тоже нарядишь?

– Только когда ты станешь много-много старше, Кэт-Котеночек. У девочек могут быть бусы из жемчужинок или гладкие золотые браслетики, а бриллианты носят только взрослые дамы. Ты хочешь, чтобы я тебе подарила какие-нибудь украшения на Рождество?

– Нет. Не надо, если это для маленьких девочек. А почему ты себя украшаешь? Ведь до Рождества еще много-много дней.

Скарлетт с изумлением поняла, что Кэт ни разу еще не видела ее в вечернем туалете. В Дублине они всегда ужинали у себя в номере.

– У нас сегодня будет гость к ужину, – сказала она, – нарядный гость.

«Первый такой гость в Баллихаре, – подумала она. – Миссис Фиц совершенно права: мне следовало раньше это сделать. Так приятно разодеться и быть не одной».

Граф Фентон оказался интересным и изысканным собеседником. Скарлетт обнаружила, что говорит без умолку – об охоте, о том, как в детстве училась ездить верхом, о Джералде О’Хара и его чисто ирландской любви к лошадям. С Фентоном было очень легко разговаривать. Настолько легко, что она только в конце ужина вспомнила, о чем хотела его спросить.

– У вас, видимо, с минуты на минуту начнут собираться гости, – сказала она, когда подали десерт.

– Какие гости?

Люк поднял бокал шампанского к свету, разглядывая цвет вина.

– Ну, на вашу охоту, – сказала Скарлетт.

Фентон пригубил вино и одобрительно кивнул дворецкому.

– Откуда у вас возникла такая идея? Я не устраиваю охоты и не жду гостей.

– Тогда что же вы делаете в Адамстауне? Люди говорят, что вы никогда здесь не бываете.

Оба бокала были наполнены. Люк поднял свой в честь Скарлетт.

– Не выпьем ли за то, чтобы доставлять друг другу удовольствие? – сказал он.

Скарлетт почувствовала, что краснеет. Она была почти уверена, что это надо понимать как предложение. Она подняла в ответ свой бокал.

– Давайте выпьем за вас, кто так хорошо проигрывает, расплачиваясь превосходным шампанским, – сказала она с улыбкой, глядя на него из-под опущенных ресниц.

Позже, готовясь ко сну, Скарлетт снова и снова прокручивала в мозгу слова Люка. Неужели он приехал в Адамстаун, только чтобы увидеть ее? Он что же, вознамерился ее соблазнить? Если таково его намерение, то его ждет большущий сюрприз. В этой игре она одержит над ним победу, как одержала в скачке.

К тому же забавно будет видеть, как этот спесивый, самодовольный человек безнадежно влюбится в нее. Мужчины не должны быть такими красивыми и богатыми – тогда они думают, что могут иметь все, что захотят.

Скарлетт залезла в постель и свернулась калачиком под одеялом. Она уже предвкушала, как будет утром скакать наперегонки с Фентоном, – она ведь ему это обещала.

Они снова мчались наперегонки – на этот раз до разворота, и Фентон выиграл в бегах. Потом назад – в Адамстаун, и Фентон опять выиграл. Скарлетт хотела сменить лошадь и попробовать снова, но Люк, рассмеявшись, отклонил ее предложение.

– Нельзя быть такой упорной – сломаете себе шею, и тогда я не получу моего выигрыша.

– Какого выигрыша? Мы же не держали на этот раз пари.

Он улыбнулся и ничего больше не сказал, только взгляд его прошелся по ее телу.

– Вы невыносимы, лорд Фентон!

– Мне это говорили не однажды. Но ни разу еще с таким пылом. Все американки такие страстные натуры?

«От меня ты, во всяком случае, об этом не узнаешь», – подумала Скарлетт, но придержала язык, как придержала и лошадь. Она допустила ошибку, потеряв при нем управление собой, и злилась за это на себя еще больше, чем на него. «Уж казалось бы, должна была бы знать. Ретт всегда доводил меня до кипения – и всякий раз получал преимущество надо мной».

Ретт… Скарлетт окинула взглядом Фентона – его черные волосы, черные смеющиеся глаза и великолепно скроенный костюм. Неудивительно, что она выделила именно его среди всех участников охоты «Голуэйских молний». В нем было что-то схожее с Реттом. Но только на первый взгляд. Было и что-то совсем другое – что именно, она не могла бы сказать.

– Благодарю вас за состязание, Люк, хоть я и не выиграла, – сказала она. – А теперь мне пора домой. У меня дела.

На лице его промелькнуло удивление, потом он улыбнулся:

– Я рассчитывал, что вы позавтракаете со мной.

Скарлетт ответила ему улыбкой:

– А я рассчитывала, что вы будете завтракать со мной.

И поехала прочь, все время чувствуя на себе его взгляд. Когда днем в Баллихару явился грум с букетом оранжерейных цветов и приглашением Люка приехать на ужин в Адамстаун, она не удивилась. Она ответила отказом и отослала записку с грумом. И, хихикая, помчалась наверх надевать костюм для верховой езды. Она стояла в большой гостиной, когда он вошел в дверь.

– Вы ведь хотели устроить еще одни скачки до Разворота, если не ошибаюсь, – сказал он.

Смеялись у Скарлетт только глаза.

– На этот счет вы не ошиблись, – сказала она.

Колум взобрался на стойку в баре Кеннеди:

– А ну перестаньте брехать, вы, все. Спрашивается, что еще бедная женщина может сделать? Не требует же она с вас арендной платы или требует? И разве не она дала вам на зиму еды? И не у нее ли на складе лежит зерно и мука на то время, когда у вас кончатся припасы? Стыдно мне смотреть на то, как взрослые мужчины, точно малые дети, надувают губы и придумывают, на что бы еще пожаловаться, чтобы оправдать лишнюю пинту пива. Напивайтесь, если хотите, до бесчувствия – каждый человек имеет право отравлять свой желудок и затуманивать мозги, – но не вините госпожу О’Хара в своей слабости.

«Она переметнулась на сторону лендлордов…» – «Все лето укатывала к лордам и леди…» – «Дня не проходит, чтоб она не скакала по дороге с этим черным дьяволом, лордом из Адамстауна…» В баре гудело от злобных выкриков.

Колум перекричал их всех:

– Да какие же вы мужчины, коли сплетничаете, точно худые бабы, про то, как женщина одевается, на какие вечеринки она ездит и с кем крутит любовь? Мне и смотреть-то на вас всех тошно. – Он плюнул на стойку. – Ну, кто хочет это слизнуть? Не мужчины вы – потому такое занятие как раз по вам.

Наступившая вдруг тишина могла окончиться как угодно. Колум пошире расставил ноги и перевел вперед руки, готовые сжаться в кулаки.

– Ах, Колум, не сидится нам спокойно, хоть и нет у нас причины жечь и стрелять, как, мы слышали, у ребят в других поселках, – сказал самый старый из фермеров. – А ну слезай оттуда, доставай свой боуран, я посвищу, а Кеннеди поиграет на скрипочке. Споем-ка мы про восстание и напьемся вместе как добрые фении.

Колум тотчас ухватился за эту возможность поуспокоить брожение в умах. Не успели его ботинки коснуться пола, как он уже пел:

А Скарлетт и Люк действительно скакали по дорогам, ведущим к Баллихаре и Адамстауну. А также через ограды, канавы, живые изгороди и Бойн. Почти каждое утро Фентон переезжал вброд через холодную реку и появлялся в комнате, где завтракала Скарлетт, с просьбой напоить его кофе и предложением устроить состязание. Скарлетт всегда ожидала его внешне спокойная, но на самом деле Фентон держал ее в постоянном напряжении. Мозг его работал быстро, темы разговоров были непредсказуемы, и Скарлетт ни на минуту не могла ослабить внимание или не быть настороже. Люк смешил ее, злил, с ним она чувствовала всеми фибрами своего тела, что живет.

Скачки по окрестностям в известной мере разряжали напряжение, которое она испытывала в его присутствии. Битва, которую они вели друг с другом, вырисовывалась теперь яснее, они уже не скрывали присущей обоим безжалостности. Но возбуждение, которое охватывало Скарлетт, когда она испытывала свое мужество, было приятным и одновременно пугающим. Скарлетт чувствовала: где-то глубоко в ней сидит нечто неведомое и могучее, что в любой момент может вырваться из-под контроля.

Миссис Фиц предупредила Скарлетт, что люди в поселке взбудоражены ее поведением.

– Владетельная госпожа О’Хара теряет уважение, – сурово заявила она. – Когда вы ведете светскую жизнь, гостите у англичан – это другое дело, это далеко. А вот своими прогулками с лордом Фентоном вы тычете всем в нос, что отдаете предпочтение врагу.

– И пусть у них раскровенится нос – мне плевать. Моя жизнь – это мое дело.

Пылкость ответа Скарлетт поразила миссис Фицпатрик.

– Вот, значит, оно как? – сказала она, и в тоне ее не было суровости. – Вы что же, влюблены в него?

– Нет, не влюблена. И не собираюсь влюбляться. Так что оставьте меня в покое и скажите всем, чтобы оставили меня в покое.

После этого Розалина Фицпатрик уже держала свои мысли при себе. Но, будучи женщиной, она инстинктивно видела приближающуюся беду в лихорадочно горевших глазах Скарлетт.

«Влюблена ли я в Люка?» Вопрос миссис Фицпатрик заставил Скарлетт задать этот вопрос себе. «Нет», – тотчас ответила она.

«Тогда почему же я весь день не нахожу себе места, если он не появился утром?»

Убедительного ответа на этот вопрос она не находила.

Она перебирала в уме то, что узнала о нем из писем друзей, которым упоминала про него. Граф Фентон – человек известный, говорили все. Он обладатель одного из самых крупных состояний в Британии, у него земли в Англии и в Шотландии, а также поместье в Ирландии. Он близок к принцу Уэльскому, держит огромный дом в Лондоне, где, судя по слухам, вакханалии перемежаются с изысканными приемами, на которые весь свет стремится получить приглашение. Вот уже свыше двадцати лет на него охотятся родители с дочерьми на выданье – собственно, с тех пор, как он в восемнадцать лет уснаследовал титул и состояние, – но он умудряется выбраться изо всех расставленных сетей, даже несколько известных красавиц с собственным состоянием и те не сумели заловить его. Шепотом передавались рассказы о разбитых сердцах, погубленных репутациях, даже самоубийствах. И не один муж встречался с ним на дуэли. Человек он безнравственный, жестокий, опасный, иные говорили даже – порочный. А значит, уж конечно, самый таинственный и интересный мужчина на свете.

Скарлетт представила себе, какую это произведет сенсацию, если тридцатилетняя вдова, американка ирландского происхождения, преуспеет там, где потерпели поражение все эти титулованные английские красавицы, и губы ее тронула легкая загадочная улыбка, которая, впрочем, тут же исчезла.

Фентон ведь ничем не показывал, что отчаянно влюблен. Он хотел обладать ею, но не жениться.

Глаза Скарлетт сузились. «Ну уж я не дам ему прибавить мое имя к длинному списку своих побед».

И тем не менее она задумывалась над тем, что было бы, если бы он ее поцеловал.

Глава 85

Фентон громко рассмеялся и, нахлестав изо всей силы лошадь, обогнал Скарлетт. Она пригнулась, подгоняя криком Полумесяца. И почти тотчас натянула поводья. Дорога заворачивала между высокими каменными стенами, и впереди, поставив свою лошадь поперек проезжей части, стоял Люк.

– Что за игры вы устраиваете? – спросила она. – Я же могла бы врезаться в вас.

– Именно этого я и хотел, – сказал Фентон.

И прежде чем Скарлетт поняла, что происходит, он схватил Полумесяца за гриву и лошади стали рядом. Другой рукой он обхватил затылок Скарлетт и прильнул губами к ее губам. Его поцелуй был беспощаден, требователен – он заставил ее приоткрыть губы, просунуть сквозь его зубы язык. Рука, державшая ее голову, побуждала Скарлетт сдаться. Сердце ее колотилось от неожиданности, страха и, по мере того как длился поцелуй, страстного желания сдаться, уступить его силе. Наконец он отпустил ее – ослабевшую, потрясенную.

– Теперь вы уже не станете отказываться от моих приглашений на ужин, – сказал Люк.

В его блестящих черных глазах читалось удовлетворение собой.

К Скарлетт вернулась способность рассуждать.

– Вы слишком много о себе воображаете, – сказала она, ненавидя себя за то, что никак не может обрести дыхание.

– В самом деле? Сомневаюсь.

Рука Люка обхватила ее за спину, и, притянув к себе, он снова прильнул к ней поцелуем. Рука его нашла ее грудь и сжала до боли. Скарлетт почувствовала, как все тело ее откликается желанием: она хотела, чтобы его руки бродили по ее телу, а губы жгли поцелуями кожу.

Лошади, нервничая, задвигались и разорвали их объятие, так что Скарлетт чуть не вылетела из седла. Она постаралась утвердиться и в седле, и в мыслях. Не должна она этого допускать, не должна ему сдаваться. Если она уступит, он потеряет к ней интерес, как только завоюет ее, – она это знала.

А ей не хотелось его терять. Хотелось удержать при себе. Это ведь не влюбленный мальчишка, вроде Чарльза Рэгланда, – это мужчина. Она могла бы даже влюбиться в такого.

Скарлетт погладила Полумесяца, успокаивая его, мысленно благодаря за то, что он спас ее от безумия. Затем повернулась к Фентону и улыбнулась ему распухшими губами.

– Почему бы вам не надеть медвежью шкуру и не утащить меня за волосы в ваш дом? – сказала она. В ее голосе была как раз нужная доля юмора и презрения. – Тогда бы лошади, возможно, меньше испугались.

И, развернув Полумесяца, она двинулась назад – сначала шагом, потом галопом. Затем повернула голову и бросила через плечо:

– На ужин к вам я не поеду, Люк, но вы можете последовать за мной в Баллихару – я напою вас кофе. Если вам этого мало, могу предложить ранний обед или поздний завтрак.

Скарлетт тихо нашептывала Полумесяцу, подгоняя его. Она не могла понять, почему Фентон насупился, и почувствовала что-то вроде страха.

Скарлетт уже сошла с лошади, когда Люк въехал во двор. Он перекинул ногу через своего коня и соскользнул на землю, бросив поводья груму.

Скарлетт сделала вид, будто не заметила, что Люк забрал единственного оказавшегося поблизости грума. Она повела Полумесяца сама в конюшню, намереваясь найти там другого мальчишку.

Когда глаза ее привыкли к полутьме, она остановилась как вкопанная, боясь шелохнуться. В стойле, находившемся прямо перед ней, была Кэт – она стояла босая на Комете, широко раскинув для равновесия ручки. На ней был толстый свитер, который она явно одолжила у одного из конюших. Он пузырился над ее подоткнутыми юбками, а рукава закрывали ей кончики пальцев. Пряди черных волос, как всегда, выбились из ее косичек и торчали в разные стороны. Она выглядела точно мальчишка-сорванец или цыганенок.

– Что ты там делаешь, Кэт? – тихо спросила Скарлетт.

Она знала, какая нервная эта крупная лошадь. Громкий звук мог испугать ее.

– Я учусь быть циркачкой! – объявила Кэт. – Как на картинке в моей книжке, где леди на лошадке. Когда я выеду на манеж, мне будет нужен зонтик, пожалуйста.

Скарлетт старалась говорить спокойно. Это было пострашнее, чем с Бонни. Комета могла сбросить Кэт и потом затоптать.

– Лучше тебе подождать до лета. А то спине Кометы очень холодно от твоих ножек.

– Ой! – Кэт тотчас соскользнула на пол, рядом с копытами, скованными металлом. – Я об этом не подумала.

Голосок ее глухо доносился из глубины стойла. Скарлетт затаила дыхание. Наконец Кэт перелезла через загородку, держа ботинки и шерстяные чулки в руке.

– Я знала, что от ботинок ей будет больно.

Скарлетт так хотелось схватить девчушку в объятия и прижать к груди. Но Кэт разозлится: чему тут радоваться – ведь с ней же ничего не случилось. Скарлетт посмотрела направо в поисках грума, который взял бы Полумесяца. И увидела Люка, стоявшего и изумленно смотревшего на Кэт.

– Это моя дочь Кэти-Колум O’Хара, – сказала Скарлетт.

«И можете делать из этого любые выводы, Фентон», – подумала она.

Кэт подняла глаза от ботинок: она усиленно трудилась, завязывая шнурки. Она внимательно оглядела Фентона и только тогда заговорила.

– Меня зовут Кэт, – сказала она. – А тебя как зовут?

– Люк, – сказал граф Фентон.

– Доброе утро, Люк. Хочешь съесть мой желток? Я сейчас буду завтракать.

– С большим удовольствием, – сказал он.

Странное они являли собой зрелище: Кэт, шедшая во главе процессии к дому, и Фентон, который шагал рядом, приноравливаясь к ее коротким шажкам.

– Я уже завтракала, – сообщила ему Кэт, – но я снова голодная и буду снова завтракать.

– Мне это представляется крайне разумным, – сказал он.

Голос его звучал задумчиво, безо всякой издевки.

Скарлетт шла за ними. Она еще не вполне оправилась от страха, который нагнала на нее Кэт, и от того вихря, который закружил ее, когда ее целовал Люк. Мысли у нее путались, и она была совсем сбита с толку. От кого от кого, а уж от Фентона она никак не ожидала, что он любит детей, однако вот же он, похоже, просто зачарован Кэт. И ведет себя с ней совершенно правильно – говорит серьезно, а не снисходительно, как с маленькой. Кэт не терпела людей, которые держались с ней как с младенцем. Люк каким-то образом учуял это и держался соответственно.

Скарлетт почувствовала, как на глаза ей наворачиваются слезы. О да, она могла бы полюбить этого человека. Каким отцом он мог бы быть ее любимой дочке! Она быстро сморгнула влагу. Сейчас не время для сантиментов. Ради благополучия Кэт, равно как и своего собственного, ей надо быть сильной и голова у нее должна быть ясной.

Она посмотрела на гладкую черную голову Фентона, наклоненную к Кэт. Он выглядел таким высоким, широкоплечим и сильным. Неодолимым.

Она внутренне содрогнулась, но тут же оправилась от страхов. Она одержит над ним победу. Теперь просто обязана одержать. Она хочет иметь его – для себя и для Кэт.

При виде Люка и Кэт Скарлетт чуть не расхохоталась. Кэт очень сосредоточенно старалась поаккуратнее срезать верхушку вареного яйца, а Фентон не менее сосредоточенно наблюдал за ней.

И вдруг – ни с того ни с сего – на Скарлетт накатила тоска и веселое настроение ее улетучилось. Это же черные глаза Ретта, а не Люка должны были бы следить за Кэт! Ретт должен был бы как зачарованный смотреть на свою дочурку, Ретт должен был бы делить с ней яйцо за завтраком, Ретт должен был бы шагать с ней рядом, приноравливаясь к ее шажкам.

Мука разорвала сердце Скарлетт – и в образовавшуюся рану хлынула тоска. Ей мучительно не хватало присутствия Ретта, его голоса, его любви.

«Если бы только я сказала ему про Кэт до того, как стало слишком поздно… Если б только я осталась в Чарльстоне… Если б только…»

Кэт дернула Скарлетт за рукав:

– Ты будешь есть яйцо, мамочка? Я тебе его надрежу.

– Спасибо, моя хорошая, – сказала Скарлетт дочурке. А себе сказала: нечего дурака валять. И улыбнулась Кэт и лорду Фентону. Что прошло, то прошло, и надо думать о будущем. – Подозреваю, что вам придется съесть еще один желток, Люк, – рассмеялась она.

Позавтракав, Кэт попрощалась и побежала на улицу, а Фентон остался.

– Принесите еще кофе, – сказал он горничной, не глядя на нее. – Расскажите мне про вашу дочку, – попросил он Скарлетт.

– Она любит только бело́к, – сказала Скарлетт и улыбнулась, чтобы скрыть волнение.

Что сказать ему про отца Кэт? Что, если Люк спросит, как его звали, от чего он умер, кто он был.

Но Фентон спрашивал только про Кэт:

– Сколько лет вашей поразительной дочери, Скарлетт?

Он удивился, когда она сказала, что Кэт едва исполнилось четыре года, спросил, всегда ли она так спокойно ко всему относится, всегда ли была такой не по годам развитой, всегда ли она такая легковозбудимая… Скарлетт оживилась, почувствовав, что это действительно его интересует, и до хрипоты рассказывала ему про чудеса, которые творит Кэт О’Хара.

– Вы бы видели ее на пони, Люк: она ездит лучше меня… даже вас… И лазает всюду, как обезьянка. Малярам приходится стаскивать ее со своих лестниц… Леса она знает лучше любой лисицы, и у нее словно компас внутри – она никогда не теряется… «Легковозбудимая»? Да у нее просто ни единого нерва в теле нет. Она такая бесстрашная, что я иной раз в ужас прихожу, и она никогда не хнычет, если поставит себе шишку или оцарапается. Даже грудным ребенком она почти не плакала, а когда начала ходить – упадет, удивленно так посмотрит – и сразу поднимается на ножки… Она, конечно, здоровая девочка! Разве вы не заметили, как прямо она держится и какая она сильная? Ест она как лошадь и никогда не страдает желудком. Вы не поверите, сколько она может проглотить эклеров и булочек с кремом и при этом глазом не моргнуть… – Услышав хрипотцу в своем голосе, Скарлетт взглянула на часы и рассмеялась. – Надо же, сколько времени я прохвасталась. Это все вы виноваты, Люк: не надо было меня поощрять. Вам следовало остановить меня.

– Вовсе нет. Мне было интересно.

– Смотрите, как бы я не приревновала. Вы так себя ведете, точно влюбляетесь в мою дочь.

Фентон поднял брови:

– Любовь – это для лавочников и дешевых романов. Мне эта девочка интересна. – Он поднялся, склонился и, взяв руку Скарлетт, лежавшую на коленях, слегка коснулся ее поцелуем. – Утром я уезжаю в Лондон, поэтому прощаюсь с вами.

Скарлетт поднялась со стула – она стояла совсем близко от него.

– Я буду скучать по нашим гонкам, – сказала она, и каждое ее слово было правдой. – Вы скоро вернетесь?

– Я навещу вас с Кэт, когда вернусь.

«Ну и ну! – подумала Скарлетт, когда он уехал. – Он даже не попытался поцеловать меня на прощание. – Она не знала, понимать ли это как комплимент или как оскорбление. – Должно быть, пожалел, что так вел себя, когда поцеловал меня раньше. Очевидно, потерял над собой власть. И он, несомненно, боится слова „любовь“».

Она пришла к выводу, что у Люка налицо все симптомы влюбленного мужчины. И очень обрадовалась. Он будет чудесным отцом для Кэт… Скарлетт осторожно провела кончиком пальца по вспухшим губам. И такой волнующий мужчина.

Глава 86

В последующие недели Скарлетт много думала о Люке. Ей не сиделось на месте, и солнечными утрами она одна скакала по дорогам, где они катались вместе. Когда они с Кэт украшали елку, она вспомнила, с каким удовольствием одевалась к ужину в тот вечер, когда он впервые должен был приехать в Баллихару. А когда она разламывала с Кэт дужку рождественского гуся, задумала, чтобы Люк скорее вернулся из Лондона.

Иной раз она закрывала глаза и старалась вновь пережить то, что чувствовала, когда он обнимал ее, но всякий раз злилась на себя до слез, ибо в памяти вместо Люка возникали лицо Ретта, и объятия Ретта, и смех Ретта. Это потому, говорила она себе, что она слишком недолго знает Люка. Со временем он вытеснит Ретта из ее памяти – это же логично.

В канун Нового года было устроено большое пиршество – в комнату вошел Колум со своим боураном, за ним – двое скрипачей и Розалина Фицпатрик с костяными ложками. Скарлетт вскрикнула от радостного удивления и кинулась обнимать Колума:

– Я уж и не надеялась, что вы когда-либо вновь переступите порог этого дома, Колум. При таком начале год будет добрый.

Она разбудила Кэт, и они встретили первые минуты 1880 года с музыкой, окруженные любовью.

Новый год начался со смеха – брошенный в стену бармбрэк разлетелся на кусочки, осыпав крошками и коринкой Кэт, которая, приплясывая, задрала головку и ловила ртом крошки. Но потом небо затянуло темными тучами, и, когда Скарлетт отправилась обходить с новогодними поздравлениями жителей поселка, ледяной ветер рвал шаль на ее плечах. Колум в каждом доме пил – не чай, а кое-что покрепче – и беседовал с мужчинами о политике, так что Скарлетт казалось, она сейчас закричит.

– Не зайдете ли со мной в бар, Скарлетт милая, поднимем стаканчик за добрый новый год и новые надежды для ирландцев! – предложил Колум после того, как они вышли из последнего домика.

Скарлетт раздула ноздри, почувствовав исходивший от него запах виски.

– Нет, я устала, промерзла, и я пойду домой. Пойдемте со мной и посидим тихонько у огня.

– Больше всего на свете, Скарлетт, я боюсь сидеть тихонько. Когда человек сидит тихо, в душу ему заползает мрак.

Колум нетвердым шагом вошел в бар Кеннеди, а Скарлетт, придерживая шаль на груди, медленно побрела по аллее к Большому дому. В холодном сером свете дня ее красная юбка и синие, с желтым, полосатые чулки совсем не казались яркими.

Горячий кофе и горячая ванна, пообещала она себе, толкая тяжелую входную дверь. Войдя в холл, она услышала сдавленный смешок, и сердце у нее екнуло. Должно быть, Кэт играет в «кошки-мышки». Скарлетт не стала ничего додумывать. Она закрыла за собой входную дверь, сбросила шаль на стул и огляделась.

– Счастливого нового года, госпожа O’Хара, – сказал граф Фентон. – Или передо мной Мария-Антуанетта? Лучшие портнихи Лондона создали такой костюм для маскарада в этом году?

Он стоял на площадке лестницы.

Скарлетт, задрав голову, смотрела на него. Он вернулся. Ну почему он застал ее в таком виде? Она думала встретиться с ним совсем иначе. Но не важно. Люк вернулся – так скоро, и она уже не чувствовала усталости.

– Счастливого Нового года, – сказала она.

И действительно считала, что год будет счастливый.

Фентон отступил, и Скарлетт увидела на лестнице за ним Кэт. Руки Кэт были подняты, ибо она обеими руками держала на своей лохматой головенке сверкающую драгоценностями тиару. Она пошла вниз по лестнице к Скарлетт, зеленые глаза ее смеялись, губы подрагивали от желания расплыться в улыбке. За нею волочилось что-то длинное и широкое – ярко-красная бархатная мантия, отделанная горностаем.

– Кэт надела ваши регалии, графиня, – сказал Люк. – Я приехал устраивать нашу свадьбу.

У Скарлетт подкосились колени, и она плюхнулась на мраморный пол среди красных, зеленых и синих юбок. К радости от одержанной победы на миг примешалась досада. Не может быть, чтоб это была правда. Слишком легко все получилось. А раз легко, то и не так интересно.

– Похоже, наш сюрприз удался, Кэт, – сказал Люк. Он развязал толстые шелковые шнуры, обвивавшие ее шейку, и взял тиару из ее рук. – Можешь теперь идти. Мне надо поговорить с твоей мамой.

– А можно мне открыть мою коробку?

– Да. Она в твоей комнате.

Кэт посмотрела на Скарлетт, улыбнулась и, хихикая, помчалась вверх по лестнице. Люк перекинул мантию через левую руку, взял в ту же руку тиару и, подойдя к Скарлетт, стал рядом с нею и протянул ей правую. Он казался таким высоким, таким большим, и глаза у него были такие черные. Скарлетт подала ему руку, и он поднял ее на ноги.

– Пойдемте в библиотеку, – сказал Фентон. – Там разведен огонь и стоит бутылка шампанского, чтобы скрепить нашу сделку.

Скарлетт покорно последовала за ним. Он хочет на ней жениться. Она не могла этому поверить. Она положительно онемела от неожиданности. Пока Люк разливал шампанское, она отогревалась у огня.

Люк протянул ей бокал. Она взяла его. Мозг ее начал понимать, что происходит, и она обрела голос:

– Почему вы сказали «сделку», Люк?

Почему он не сказал, что любит ее и хочет, чтобы она стала его женой? Люк коснулся ее бокала краем своего:

– А что такое брак, как не сделка, Скарлетт? Наши поверенные составят контракты, но это чистая формальность. Вы, безусловно, знаете, чего ждать. Вы не девочка и не наивная женщина.

Скарлетт не спеша поставила на столик бокал. Затем не спеша опустилась в кресло. Что-то было до ужаса не так. В его лице, в его словах не было ни капли тепла. Он даже не смотрел на нее.

– Я бы все-таки хотела просить, чтобы вы сказали, – медленно произнесла она, – чего мне следует ждать.

Фентон нетерпеливо передернул плечами:

– Отлично. Вы обнаружите, что я человек достаточно щедрый. Я полагаю, это вас интересует прежде всего.

Он, сказал Фентон, один из самых богатых людей в Англии, хотя она, по-видимому, это уже знает. Он искренне восхищен ее умением так ловко взбираться по социальной лестнице. Свои деньги она может держать при себе. Он, естественно, берет на себя все расходы по ее туалетам, выездам, драгоценностям, слугам и так далее. Он рассчитывает, что она приумножит его доброе имя. Он наблюдал за ней и заметил, что она на это способна.

Она может оставить себе Баллихару и пользоваться ею до конца своих дней. Ее, видимо, забавляет играть роль помещицы. Она может играть эту роль и в Адамстауне, когда ей захочется походить по грязи. После ее смерти Баллихара перейдет к их сыну, как и Адамстаун после смерти Люка. Слияние соседних земель всегда было одной из главных причин браков.

– Ибо основным условием нашей сделки является, конечно, то, что вы подарите мне наследника. Я – последний в роду, и моя обязанность продолжить его. Как только я получу от вас сына, вы сможете распоряжаться своей жизнью как хотите, естественно соблюдая видимость благопристойности.

Он снова наполнил свой бокал и выпил.

Скарлетт должна благодарить Кэт за свою тиару, сказал Люк.

– Нечего и говорить, я и не помышлял делать вас графиней Фентон. Вы принадлежите к тем женщинам, с которыми мне интересно поиграть. Чем сильнее у женщины воля, тем большее удовольствие доставляет мне сломать ее. Это было бы интересно. Но куда больше меня заинтересовала ваша девочка. Я хочу, чтобы у меня был сын, похожий на нее, – такой же бесстрашный, с таким же крепким здоровьем. Кровь Фентонов разжижена внутрисемейными браками. Это можно поправить, подпустив вашей крестьянской жизнестойкости. Я заметил, что мои арендаторы О’Хара – ваша родня – живут до глубокой старости. Вы ценное приобретение, Скарлетт. Вы дадите мне наследника, которым я смогу гордиться, и не обесчестите его и меня в обществе.

Скарлетт смотрела на него, точно зверек, зачарованный змеей. Наконец ей удалось разрушить чары, и она взяла со столика бокал шампанского.

– Все это будет, когда ад покроется ледяной коркой! – воскликнула она и швырнула бокал в огонь. От вина взвилось пламя. – Вот он, ваш тост за сделку, лорд Фентон. Убирайтесь из моего дома. У меня от вас мороз идет по коже.

Фентон расхохотался. Скарлетт вся напряглась, готовая подскочить к нему, расцарапать его смеющееся лицо.

– Я думал, вы любите вашу дочь, – с усмешкой произнес он. – Должно быть, я ошибся.

Слова Фентона заставили Скарлетт остановиться.

– Вы разочаровываете меня, Скарлетт, право же, разочаровываете. Я считал вас более мудрой. Забудьте о вашем уязвленном тщеславии и подумайте, что идет вам в руки. Недосягаемое положение в обществе для вас и для вашей дочери. Такой брак беспрецедентен, но у меня достаточно власти, чтобы перешагнуть через прецедент, даже через закон, если мне заблагорассудится. Я сделаю Кэт моей приемной дочерью, и она станет леди Кэтрин. «Кэти», конечно, исключается – это имя для кухонной прислуги. Будучи моей дочерью, она, вне всякого сомнения, тотчас получит все лучшее, что ей понадобится и чего она захочет. Друзей, в конечном счете – брак, ей надо будет только сделать выбор. Я никогда ни в чем не ущемлю ее – слишком она для меня ценна как пример для подражания моему сыну. Можете ли вы отказать ей во всем этом только потому, что ваша плебейская жажда романтики не будет утолена? Я этого не думаю.

– Кэт не нуждается в ваших драгоценных титулах и «во всем самом лучшем», и я тоже. Мы прекрасно жили без вас и будем продолжать так жить.

– Как долго, Скарлетт? Не слишком-то надейтесь на ваш успех в Дублине. Вы были новинкой, а у новинок короткая жизнь. Такой провинциальный город, как Дублин, способен превозносить и орангутанга, если он будет хорошо одет. Вы продержитесь еще один сезон, самое большее – два и будете забыты. А Кэт нужна защита – ей нужны имя и отец. Я один из очень немногих людей, способных снять пятно с незаконнорожденного ребенка, – нет-нет, оставьте свои возражения при себе, меня не интересует, какую сказку вы сочините. Вы не сидели бы в этом богом забытом углу Ирландии, если бы вы и ваша девочка были приняты в Америке… Хватит об этом. Мне это начинает докучать, а я терпеть не могу докуки. Дайте мне знать, когда обретете разум, Скарлетт. Вы согласитесь на условия моей сделки. Я всегда добиваюсь того, чего хочу.

И Фентон направился к двери.

Скарлетт окликнула его. Ей хотелось кое-что выяснить.

– Нельзя заставить весь мир делать то, что вы хотите, Фентон. Вам никогда не приходило в голову, что ваша племенная кобыла-жена может родить вам девочку, а не мальчика?

Фентон повернулся к ней:

– Вы сильная, здоровая женщина. Рано или поздно у нас будет мальчик. Но даже если, на худой случай, вы подарите мне только девочек, я устрою так, чтобы одна из них вышла замуж за мужчину, готового сменить свое имя на мое. Тогда титул перейдет по наследству – и род будет продолжен. Я выполню свою обязанность.

Скарлетт держалась не менее холодно, чем он.

– Вы обо всем подумали, верно? А что, если я не могу больше рожать? Или вы не сможете стать отцом ребенка?

Фентон улыбнулся:

– Мои мужские достоинства доказаны количеством незаконнорожденных детей, рассеянных по всей Европе, так что ваша попытка оскорбить меня не получилась. Ну а что до вас – у вас есть Кэт. – На лице его неожиданно появилось удивление, и он шагнул к Скарлетт, она тотчас отпрянула от него. – Да ну же, Скарлетт, не надо все так драматизировать. Разве я не говорил вам, что требую покорности и усмиряю только любовниц, но не стану этого делать с женой? У меня нет ни малейшего желания давать волю рукам. Просто я чуть не забыл про тиару – до свадьбы она должна быть в сейфе. Это семейное сокровище. Вы наденете ее в должное время. Сообщите мне, когда вы сдадитесь. А я уезжаю в Дублин, чтобы открыть там свой дом и подготовиться к сезону. Письмо найдет меня на Меррион-сквер.

Он поклонился ей со всей изысканностью придворного и удалился, смеясь.

Скарлетт держала голову горделиво высоко, пока не услышала звука захлопнувшейся входной двери. Тогда она подбежала к дверям в библиотеку и заперла их. Обезопасив себя таким образом от любопытных взглядов слуг, она упала на толстый ковер и зарыдала. Как может она так во всем ошибаться? Как могла она убедить себя, что может полюбить человека, который не знает, что такое любовь? И что теперь-то ей делать? Перед глазами ее возникла Кэт, стоявшая на лестнице с тиарой на голове и заливавшаяся восторженным смехом. Что же ей делать?

– Ретт! – прерывающимся от рыданий голосом воскликнула Скарлетт. – Ретт, ты так нам нужен.

Глава 87

Скарлетт ничем не показывала своего позора, но отчаянно осуждала себя за те чувства, которые возникли было у нее к Люку. Оставшись одна, она перебирала воспоминания – так отковыривают корочку с незажившей раны, снова и снова причиняя себе боль.

Какая она была идиотка – надо же было размечтаться о счастливой семейной жизни на основе одного завтрака, когда Кэт делилась своим желтком с ними обоими. Какое было самомнение думать, что Люк мог полюбить ее. Да стань это известно, весь мир будет смеяться над ней.

Она строила планы мести: она расскажет всем в Ирландии, как он сделал ей предложение, а она отказала; она напишет Ретту, и он приедет и убьет Фентона за то, что тот назвал его дочку незаконнорожденной; она рассмеется Фентону в лицо перед алтарем и скажет, что никогда не сможет больше родить, он просчитался, женившись на ней; она пригласит его на ужин и отравит…

Ненависть жгла ей сердце. Скарлетт распространила свою ненависть на всех англичан и страстно принялась снова поддерживать Братство фениев Колума.

– Но мне не нужны ваши деньги, Скарлетт милая, – сказал он ей. – Сейчас мы заняты тем, что составляем планы деятельности Земельной лиги. Вы ведь слышали, о чем мы говорили в Новый год, разве не помните?

– Расскажите мне снова, Колум. Я наверняка смогу все-таки чем-то помочь.

Но никакой помощи не требовалось. В Земельную лигу принимали только фермеров-арендаторов, и до весеннего сбора арендной платы никаких действий не предусматривалось. А весной один фермер в каждом поместье внесет плату, все же остальные откажутся и, если помещик выселит неплательщиков, переберутся к тому, кто заплатил.

Скарлетт не видела в этом смысла. Помещик просто сдаст дома другим людям.

А вот и нет, сказал Колум, тут вмешается лига. Она никого не пустит, а без фермеров помещик потеряет и арендную плату, и новый урожай, потому что некому будет его растить. Это гениальная идея – Колум жалел только, что не ему она пришла в голову.

Скарлетт объехала своих двоюродных братьев и сестер, уговаривая их вступить в Земельную лигу. Они смогут перебраться в Баллихару, если их выселят, обещала она им.

Все О’Хара без исключения отказались.

Скарлетт горько пожаловалась Колуму.

– Не вините себя за слепоту других, Скарлетт милая. Вы все делаете для того, чтобы помочь им в их бедах. Разве вы не Владетельная госпожа О’Хара и не носите с честью это имя? Неужели вы не знаете, что в каждом доме в Баллихаре и в половине домов Трима вырезаны статьи из дублинских газет про Владетельную госпожу О’Хара, ирландскую звезду, имевшую такой успех в замке английского вице-короля? Эти вырезки люди держат в Библии вместе с текстами молитв и картинками святых.

В День святой Бригитты шел небольшой дождь. Скарлетт прочитала обычные молитвы, прося ниспослать урожайный год, с таким пылом, с каким ни разу еще не молилась, и, когда переворачивала первый пласт земли, на щеках у нее были слезы. Отец Флинн окропил землю святой водой и пустил чашу со святой водой по кругу, чтобы все выпили из нее. Фермеры уходили с поля в молчании, повесив голову. Только Бог мог спасти их. Еще одного такого года никто не выдержит.

Скарлетт вернулась в дом и сняла грязные сапожки. Затем она позвала Кэт к себе в комнату пить какао, пока она будет собирать вещи, готовясь к поездке в Дублин. Она уедет меньше чем через неделю. Ехать ей не хотелось: там будет Люк, и как же она с ним встретится? Только с высоко поднятой головой. Ее народ ждет от нее этого.

Свой второй сезон в Дублине Скарлетт провела с еще большим успехом, чем первый. В «Шелбурне» ее ждали приглашения на все действа в замке, а кроме того, на пять танцевальных вечеров и два поздних ужина в личных апартаментах вице-короля. Ко всему прочему, она обнаружила в запечатанном конверте приглашение, о котором больше всего мечтала: ее карета может въехать через специальные ворота в задней стене замка. Теперь уже не придется часами ждать на улице Знатных Дам, когда наступит твоя очередь въехать вместе с тремя другими каретами во двор замка.

Были там и приглашения на приемы и обеды в частных домах. Такие собрания слыли куда более интересными, чем приемы в замке, где сотни гостей. Скарлетт хрипло рассмеялась. Она, значит, разодетый орангутанг? Да ничего подобного, и гора приглашений подтверждает это. Она Владетельная госпожа О’Хара из Баллихары, она ирландка и гордится этим. Она оригиналка! И не важно, что Люк в Дублине. Пусть насмехается, сколько ему угодно. Она может без страха и стыда смотреть ему в глаза, и будь он проклят.

Она разобрала груду приглашений, выбирая одни, отбрасывая другие, и в сердце ее росло возбуждение. Так приятно чувствовать, что тобой интересуются, носить красивые платья и танцевать в красивых комнатах. Ну и что, что дублинский свет состоит из англичан. Она уже поднаторела и понимает, что улыбки и сдвинутые брови, правила и нарушения правил, почет и остракизм, победы и поражения в свете – все это игра. И ничто из всего этого не имеет значения, ничто не влияет на реальный мир, существующий за этими раззолоченными стенами. Но игры созданы для того, чтобы в них играть, а она была хорошим игроком. Она радовалась, что все-таки решила приехать в Дублин. Она любила выигрывать.

Скарлетт тут же узнала, что присутствие в Дублине лорда Фентона вызвало волнение и пересуды.

– Дорогая моя, – сказала ей Мэй Тэплоу, – даже в Лондоне все только об этом и говорят. Всем известно, что Фентон считает Дублин третьеразрядной провинцией. Его дом не открывался десятилетиями. Зачем же он здесь?

– Представить себе не могу, – отвечала Скарлетт, получая удовольствие от одной мысли, какое впечатление произвело бы это на Мэй, если бы она сказала.

Фентон появлялся всюду, где бы она ни была. Скарлетт держалась с ним холодно, не обращая внимания на уверенность, которую читала в его глазах. После первой встречи она даже не вскипела от возмущения, заметив на себе его взгляд. Он больше не властен был причинить ей боль.

Он-то был не властен. Но ее все равно пронзала боль, стоило ей увидеть со спины высокого брюнета в бархате или парче, и всякий раз это оказывался Фентон. А Скарлетт искала Ретта. Он ведь был в замке в прошлом году, так почему же его нет в этом году… этим вечером… в этой комнате?

Всякий раз это был Фентон. Куда бы она ни взглянула, с кем бы ни говорила, какую бы газету ни читала. По крайней мере, стоило быть благодарной ему за то, что он не уделял ей особого внимания, – тогда ее преследовали бы еще и сплетни. Но как бы ей хотелось, чтобы его имя не было каждый день у всех на языке.

Из слухов постепенно сложились две теории: Фентон приводил в порядок свой заброшенный дом для тайного неофициального визита принца Уэльского или же он подпал под обаяние леди Софии Дадли, о которой в мае, во время лондонского сезона, все говорили и которая теперь имела большой успех в Дублине. Подобная история стара как мир: мужчина ведет разгульный образ жизни, ускользая из сетей, расставляемых женщинами, год, другой, третий, а потом – хлоп! – ему исполняется сорок, он теряет голову и отдает сердце красоте и невинности.

Леди Софии Дадли было семнадцать лет. У нее были золотистые, как высохшее сено, волосы и голубые, как летнее небо, глаза, а кожа такая розово-белая, что могла состязаться с фарфором. Во всяком случае, так говорилось в балладах, которые были сложены про нее и продавались на всех уличных углах.

Она действительно была красивая, застенчивая девушка, находившаяся всецело под влиянием честолюбивой матери и прелестно красневшая от знаков внимания, которые ей оказывали. Скарлетт часто ее видела. Гостиная Софии находилась рядом с гостиной Скарлетт. Она была второй по обстановке и виду на лужайку перед Святым Стефаном, но с точки зрения того, кто жаждал туда попасть, занимала первое место. И не потому, что в гостиной Скарлетт появлялось меньше народу, – богатая и широко принятая в свете вдова с поразительными зелеными глазами неизменно пользовалась большим спросом.

«Почему меня это удивляет, – спрашивала себя Скарлетт, – ведь я в два раза старше ее и уже получила свое в прошлом году?» Но ей иногда было трудно промолчать, когда имя Софии связывали с именем Люка. Было общеизвестно, что некий герцог просил руки Софии, но все считали, что ей больше подходит Фентон. Герцог, конечно, выше графа, но Фентон был в сорок раз богаче и во сто раз красивее герцога. «И он мой, стоит мне захотеть», – так и рвалось с языка Скарлетт. О ком они тогда станут писать баллады?

Она ругала себя за свою мелочность. Говорила себе, что глупо верить в предсказание Фентона, будто ее забудут через год или два. И старалась не портить себе нервы из-за крошечных морщинок, появившихся у глаз.

Скарлетт вернулась в Баллихару, чтобы в первое воскресенье провести прием в конторе, – она радовалась тому, что вырвалась из Дублина. Последние недели сезона тянулись без конца.

Хорошо быть дома, хорошо думать не о том, что надеть на очередной прием, а о чем-то реальном, как, например, о просьбе Пэдди О’Фаолейна дать больше торфа. И уж поистине райским блаженством было ощущать сильные ручонки Кэт, повисшей у нее на шее, когда она вернулась.

После того как последний спор был разрешен, последняя просьба удовлетворена, Скарлетт прошла в комнату для завтрака выпить чаю с Кэт.

– Я тебе оставила половину, – сказала Кэт.

Губы у нее были вымазаны в шоколаде от эклеров, которые привезла из Дублина Скарлетт.

– Как ни странно, Кэт-Котеночек, я совсем не голодна. Ты не хочешь еще скушать?

– Хочу.

– Спасибо, хочу.

– Спасибо, хочу. Можно мне сейчас съесть?

– Да, можно, мисс Маленькая Свинка.

Эклеры исчезли еще до того, как Скарлетт успела допить чай. С эклерами Кэт расправлялась решительно.

– Куда мы с тобой отправимся на прогулку? – спросила Скарлетт.

Кэт сказала, что ей хотелось бы навестить Бабку.

– Она любит тебя, мамочка. Меня она любит больше, но тебя тоже очень любит.

– Отлично, – сказала Скарлетт.

Она рада была пойти к башне. Там такой покой, а в душе ее было мало покоя.

Скарлетт закрыла глаза и долго стояла, прислонясь щекой к древним гладким камням. А Кэт не терпелось идти дальше.

Скарлетт подергала за веревочную лестницу, ведущую к дверце наверху. Лестница изрядно пострадала от непогоды и пошла пятнами. Она казалась достаточно крепкой. И все же надо будет ее заменить, подумала Скарлетт. Если она порвется и Кэт упадет… Нет, об этом нельзя даже и думать. Ей бы очень хотелось, чтобы Кэт пригласила ее наверх, в свою каморку. Скарлетт снова потянула за лестницу, намекая на желание подняться.

– Бабка ждет нас, мамочка. Мы ведь с тобой подняли такой шум.

– Хорошо, лапочка, я иду.

Ворожея нисколько не постарела и выглядела такой же, как и в первый раз, когда Скарлетт увидела ее. «Держу пари, на ней и шали все те же», – подумала Скарлетт. Кэт суетилась в маленькой темной хижине – достала с полки чашки, разбила горящий торф, превратив его в груду пылающих угольков, чтобы можно было поставить чайник. Она чувствовала себя здесь как дома.

– Я наберу воду из ручья, – сказала она и выскочила с чайником наружу.

Бабка любовно смотрела ей вслед.

– Дара часто навещает меня, – сказала ворожея. – Она добрая – жалеет одинокую душу. А у меня не хватает духу отослать ее – все ведь она понимает. Одинокая душа чует одинокую душу.

Скарлетт тут же ощетинилась:

– Она любит быть одна, но это не значит, что она одинокая. Я много раз спрашивала, не хочет ли она поиграть с другими детьми, и она всегда говорит «нет».

– Она умная девочка. Они пытаются камнями ее закидать, но Дара – она быстрая.

Скарлетт ушам своим не могла поверить:

– Они – что?

– Детишки из поселка, – спокойно изрекла Бабка, – они гоняются по лесу за Дарой, точно она дикий зверь. Но она их слышит задолго до того, как они к ней подбегут. Только самым большим удавалось подобраться к ней и бросить в нее камень, да и они подбирались только потому, что ноги у них длиннее, они старше и бегают быстрее, чем Дара. Но она знает, как удрать даже и от них. Она прячется в башне, а залезть туда они не смеют, они боятся башни из-за призрака молодого лорда, который там повесился.

Скарлетт была в ужасе. Ее драгоценную Кэт мучают дети Баллихары? Да она их выпорет всех до единого собственными руками, она выселит их родителей и разломает всю их мебель! Она поднялась было со стула.

– Ты взвалишь на свое дитя такую вину – погибель Баллихары?! – сказала Бабка. – Садись, женщина. Другие будут такими же. Они боятся всех, кто не такой, как они. А кого люди боятся, того хотят прогнать.

Скарлетт снова опустилась на стул. Она знала, что ворожея права. Она сама не раз – снова и снова – расплачивалась за то, что была не похожа на других. В нее не швыряли камнями, но обливали холодом, критикой, остракизмом. И она сама это на себя навлекла. Но Кэт же маленькая девочка. Невинное дитя. И ей грозит опасность!

– Но я не могу ничего не делать! – воскликнула Скарлетт. – Это невыносимо. Я должна их как-то остановить.

– Ах, невежество не остановишь. Дара нашла свой путь – вот и хорошо. Эти камни не ранят ее душу. И ничто не угрожает ей в ее комнатке в башне.

– Этого недостаточно. А что, если камень попадет в нее? А что, если ее ранят? Почему она ни разу не сказала мне о своем одиночестве? Мне невыносимо знать, что она несчастна.

– Послушай старую женщину, госпожа О’Хара. Послушай сердцем. Есть страна, про которую люди знают только из песен. Зовут ее Тир-на-Ног, и лежит она за холмами. Там есть и мужчины и женщины – они нашли дорогу в эту страну, и больше никто их уже не видел. В этой стране нет смерти и нет тлена. Нет горя и нет боли, нет ненависти и нет голода. Все живут в мире друг с другом, никто не работает, а всего вдоволь… Вот такую жизнь, сказала бы ты, ты хотела бы дать своему дитяти. Но слушай меня хорошо. В этой стране нет печали, а значит, нет и радости… Теперь ты поняла смысл песни про эту страну?

Скарлетт помотала головой.

Бабка вздохнула:

– Тогда я не могу облегчить твою душу. Дара мудрее тебя. Оставь ее в покое.

В этот момент Кэт, словно по зову старухи, вошла в дверь. Все ее внимание было поглощено тяжелым, полным воды чайником, так что она даже не взглянула на мать и Бабку. А они молча смотрели, как она насадила чайник на железный крюк над углями, затем сгребла угли в горку под чайником.

Скарлетт заставила себя отвернуться. Она знала, что если будет смотреть на Кэт, то не удержится, схватит ее в охапку и крепко прижмет к груди, защищая от всех и вся. Но Кэт этого терпеть не может. «Плакать я тоже не должна, – сказала себе Скарлетт. – Она может испугаться. Она почувствует, как я напугана».

– Смотри на меня, мамочка, – сказала Кэт. Она осторожно наливала кипяток в старый коричневый чайник для заварки. Сладкий аромат разлился по комнате, и Кэт улыбнулась. – Я положила все листочки, какие надо, Бабка, – ликующе объявила она.

Она выглядела такой гордой и счастливой.

Скарлетт ухватила ворожею за шаль.

– Скажи мне, что надо делать, – взмолилась она.

– Делай то, что тебе дано. А Дару обережет Бог.

«Ничего я не понимаю, что она говорит», – подумала Скарлетт. Но почему-то страх куда-то исчез. Она пила заваренный Кэт чай в дружелюбной тишине и тепле напоенной ароматом трав полутемной комнаты и радовалась, что у Кэт есть такой приют. И есть башня. Прежде чем вернуться в Дублин, Скарлетт дала указание изготовить новую, более крепкую веревочную лестницу.

Глава 88

В этом году Скарлетт поехала в Панчестаун на бега. Она получила приглашение прибыть в Бишопскоурт, владение графа Клонмела, которого все звали Графчик. К радости Скарлетт, среди гостей оказался и Джон Морленд. Но граф Фентон, к ее огорчению, тоже был там.

При первой же возможности Скарлетт подошла к Морленду:

– Барт! Как поживаете? В жизни не слыхала о большем домоседе. Я всюду вас высматриваю, но вас нигде не видно.

Морленд сиял от удовольствия и громко потрескивал костяшками пальцев.

– Я был занят, потрясающе интересно занят, Скарлетт. У меня теперь есть призер – я уверен, что есть.

Он уже и раньше это говорил. Барт так любил своих лошадей, что всегда был «уверен» – его очередной жеребенок непременно будет чемпионом на следующих Больших национальных бегах. Скарлетт так и захотелось его обнять. Джон Морленд нравился бы ей, даже если бы он никак не был связан с Реттом.

– …назвал ее Дианой – шаг потрясающий и все такое прочее, ну, сами знаете тоже – и еще Джоном в свою честь. Я же, черт возьми, почти отец ей, если исключить биологию. В общем, получилось Дижон. Черт подери, подумал я, не годится. Слишком французское имя для ирландской лошади. А потом подумал еще. Горячая, с перцем, такая сильная, что на глаза навертываются слезы. Неплохая характеристика. Из породы «прочь с дороги – я бегу» и все такое прочее. Так что она стала Дижон. Я на ней разбогатею. Ставьте на нее пятерку, Скарлетт, верное дело.

– Я поставлю десять фунтов, Барт.

А сама думала, как бы ей вставить в разговор Ретта. То, что говорил Джон Морленд, даже не оседало у нее в голове.

– …Совсем ко дну пойду, если ошибусь. Мои арендаторы устроили забастовку, которую придумала Земельная лига: не хотят платить аренду. Так что у меня даже на овес денег нет. Не могу понять, как я мог быть такого высокого мнения о Чарльзе Парнелле. Вот уж никогда не думал, что он споется с этими варварами – фениями.

Скарлетт ужаснулась. Ей и в голову не приходило, что Земельная лига может ополчиться на кого-то вроде Барта.

– Я просто поверить этому не могу, Барт. Что же вы собираетесь делать?

– Если Дижон победит здесь, даже в небольших заездах, тогда я выставлю ее в Голуэе, а потом в Феникс-парке, но, возможно, прежде выставлю ее на одной-двух скачках в мае и июне, чтобы она понимала, чего от нее, так сказать, ждут.

– Нет-нет, Барт, я не про Дижон. Что вы собираетесь делать в связи с забастовкой арендаторов?

Морленд перестал сиять.

– Не знаю, – сказал он. – У меня ведь нет никакого дохода, кроме аренды. Я никогда никого не выселял – даже никогда не думал об этом. Но сейчас, когда меня приперли к стенке, возможно, придется. Чертовски это будет неприятно.

А Скарлетт думала о Баллихаре. Она, по крайней мере, избавлена от беспорядков. Она сказала, что не станет взимать плату с арендаторов до будущего урожая.

– Кстати, Скарлетт, забыл вам сказать. Я получил очень добрые вести от нашего американского друга Ретта Батлера.

Сердце у Скарлетт подпрыгнуло.

– Он приезжает?

– Нет. Я ждал его. Даже, понимаете, написал ему про Дижон, но он ответил, что приехать не может. В июне он станет отцом. На этот раз они приняли особые меры, несколько месяцев продержали его жену в постели, так что теперь того, что произошло в прошлый раз, уже не случится. Словом, все замечательно. Жену его выпустили из постели, и она счастлива, как ласточка, пишет он. Ну и он, конечно, тоже. В жизни не видал мужчины, который бы так гордился своим отцовством, как Ретт.

Скарлетт ухватилась за стул, чтобы не упасть. Если у нее и были фантастические мечты и тайные надежды, сейчас все они рухнули.

Графчик закупил целый сектор, отгороженный белой железной решеткой, для своих гостей. Скарлетт стояла вместе с остальными, разглядывая скаковой круг в перламутровый оперный бинокль. Травяная дорожка блестела зеленью, а большой овал вокруг поля был смешением красок и движения. Люди стояли на фургонах, на сиденьях колясок и крышах карет, разгуливали в одиночку и группами, грудились у барьера.

Начался дождь, и Скарлетт порадовалась тому, что над ними нависает второй ярус. Он служил крышей для привилегированных обладателей сидячих мест.

– Отличная команда, – ликующе произнес Барт Морленд. – Дижон – великая лошадка.

– Вам кто-нибудь из них приглянулся, Скарлетт? – раздался мягкий голос у самого ее уха.

Это был Фентон.

– Я еще не решила, Люк.

Когда наездники выехали на круг, Скарлетт вместе со всеми принялась подбадривать их криками и аплодировать. Она была двадцать раз согласна с Джоном Морлендом: даже невооруженным глазом видно было, что Дижон – самая красивая лошадь. Разговаривая и улыбаясь, Скарлетт все время не переставала взвешивать открывающиеся ей возможности, плюсы и минусы своей жизни. Нечестно это будет с ее стороны выйти замуж за Люка. Он хочет ребенка, а она не может ему дать его. Только одну Кэт, которая в результате этого брака будет хорошо и прочно обеспечена. Никому никогда и в голову не придет задаться вопросом, кто ее настоящий отец. Не совсем так – люди будут об этом думать, но какое это имеет значение. Со временем она станет госпожой О’Хара, владетельницей Баллихары, и графиней Фентон.

«Почему, собственно, я должна поступать по-честному с Люком? Он понятия не имеет о чести, так почему я должна считать себя обязанной относиться по-честному к нему?»

Дижон победила. Джон Морленд был в восторге. Все столпились вокруг него, крича и похлопывая его по спине.

Среди этого буйного изъявления чувств Скарлетт повернулась к Люку Фентону.

– Скажите вашему поверенному, чтобы он встретился с моим по поводу контрактов, – сказала она. – Дату свадьбы я предлагаю назначить на конец сентября. После Дня сбора урожая.

– Колум, я собираюсь замуж за графа Фентона, – сказала Скарлетт.

Он расхохотался:

– А я возьму Лилит[26] в невесты. Вот будет веселье с легионами Сатаны в качестве гостей на свадьбе.

– Я не шучу, Колум.

Смех его оборвался, словно под ударом ножа, и он уставился в бледное, исполненное решимости лицо Скарлетт.

– Я этого не разрешу, – выкрикнул он. – Этот человек – дьявол и к тому же англичанин.

Лицо Скарлетт пошло красными пятнами.

– Вы… мне… не… разрешите? – медленно произнесла она. – Вы… мне… не… разрешите? Да за кого вы себя принимаете, Колум? Вы что, Господь Бог? – Она шагнула к нему, сверкая глазами, и приблизила лицо к самому его лицу. – Слушайте меня, Колум О’Хара, и слушайте хорошенько. Ни вы, да и никто на свете не может со мной так разговаривать. Я этого не потерплю!

Их взгляды скрестились, как скрестился и их гнев, и они бесконечно долго стояли, застыв, друг против друга. Потом Колум наклонил голову к плечу и улыбнулся:

– Ах, Скарлетт милая, это ведь в нас говорит темперамент О’Хара, он вкладывает в наши уста слова, которые мы вовсе не собирались произносить. Я прошу у вас прощения, и давайте это обсудим.

Скарлетт отступила от него.

– Не пытайтесь меня очаровать, Колум, – печально произнесла она, – я в чары не верю. Я пришла поговорить со своим самым близким другом, а его не оказалось. Может, его никогда и не было.

– Неверно это, Скарлетт милая, неверно!

Она быстро передернула плечами, отметая его возражения:

– Это не важно. Я приняла решение. Я выхожу замуж за Фентона и в сентябре переезжаю в Лондон.

– Вы обесчестите свой народ, Скарлетт О’Хара.

Голос Колума был холоден, как сталь.

– Это ложь, – устало произнесла Скарлетт. – Скажите это Дэниелу, который лежит в земле О’Хара, не принадлежавшей нам сотни лет. Или вашим бесценным фениям, которые пользовались мной все это время. Не волнуйтесь, Колум, я вас не подведу. Баллихара останется такой, как она есть, – с гостиницей для беглых и с барами для вас всех, где вы могли бы сколько угодно выступать против англичан. Я сделаю вас управляющим, а миссис Фиц будет содержать Большой дом в том виде, как он есть. Ведь это вас волнует, а вовсе не моя судьба.

– Нет! – вырвалось криком из уст Колума. – Ах, Скарлетт, вы ужасно заблуждаетесь. Вы моя гордость и моя услада, а Кэти-Колум держит мое сердце в своих ручках. Только душой моей владеет Ирландия, и она стоит на первом для меня месте. – Он умоляющим жестом протянул к Скарлетт руки. – Скажите, что верите мне, ибо я говорю чистую правду.

Скарлетт попыталась улыбнуться:

– Я вам верю. И вы должны поверить мне. Ворожея сказала: «Ты сделаешь то, что дано тебе сделать». Это определяет вашу жизнь, Колум, и это определяет мою.

Скарлетт, еле волоча ноги, шла к Большому дому. Казалось, тяжесть, лежавшая у нее на сердце, переместилась к ней в ноги. Сцена с Колумом глубоко ранила ее. Она пошла к нему первому, ожидая встретить понимание и сочувствие, надеясь, вопреки разуму, что он может подсказать выход, который позволит ей сойти с избранного пути. Колум не оправдал ее ожиданий, и она чувствовала себя очень одинокой. Она со страхом думала о том, как она скажет Кэт, что собирается замуж, что им придется покинуть леса Баллихары, которые так любит Кэт, и башню, которую она сделала своим пристанищем.

Реакция Кэт сняла тяжесть с души Скарлетт.

– Я люблю города, – сказала Кэт. – Там есть зоопарк.

«Значит, я поступаю правильно, – подумала Скарлетт. – Теперь я это знаю со всей несомненностью». Она послала в Дублин за книжками с видами Лондона и написала миссис Симс, прося назначить ей встречу. Надо было заказать подвенечное платье.

Несколькими днями позже прибыл посыльный от Фентона с письмом и пакетом. В письме Фентон сообщал, что пробудет в Лондоне до той недели, на которую назначена свадьба. Объявление о ней появится лишь после окончания лондонского сезона. И Скарлетт надо заказать себе такое подвенечное платье, которое подходило бы к драгоценностям, что привезет его посланный. Значит, у нее целых три месяца впереди! И никто не станет приставать к ней с расспросами и приглашениями, пока весть о помолвке не станет широко известна.

В пакете Скарлетт обнаружила квадратную плоскую коробку из кроваво-красной кожи, обрамленную золотом. Скарлетт приподняла крышку и ахнула. Коробка была выложена серым бархатом, на котором лежало ожерелье, два браслета и серьги.

Все это было из тяжелого старого золота, тускло поблескивавшего, как бронза. В эту оправу были вставлены тщательно подобранные кровавые рубины величиной с ноготь на ее большом пальце. В серьгах были овальные рубиновые капли. В каждом из браслетов сверкало по двенадцать камней, а ожерелье представляло собой два ряда камней, соединенные толстыми цепями. Впервые в жизни Скарлетт поняла разницу между побрякушками и драгоценностями. Никто не скажет про такие рубины, что это побрякушки. Слишком они уникальны и ценны. Это, несомненно, самые настоящие драгоценности. Дрожащими пальцами она застегнула браслеты на руках. Ожерелье она не смогла сама надеть – пришлось позвонить, чтобы пришла Пэгги Квин. Увидев себя в зеркале, Скарлетт даже присвистнула. Кожа ее, оттененная темным глубоким цветом рубинов, была как алебастр. Даже волосы словно потемнели и казались более блестящими. Скарлетт попыталась припомнить, какой была тиара. Она тоже была усыпана рубинами. Да она будет выглядеть как королева, когда ее будут представлять королеве. Зеленые глаза Скарлетт чуть сузились. Завоевать Лондон будет куда труднее, чем Дублин. И она вполне может очень полюбить Лондон.

Пэгги Квин, не теряя времени, поделилась новостью с другими слугами и своей семьей в поселке Баллихара. Роскошные драгоценности, плюс отделанная горностаем мантия, плюс утренний кофе в течение нескольких недель – все это могло означать только одно. Госпожа О’Хара собирается замуж за этого мерзавца графа Фентона, который установил такую неслыханно высокую арендную плату.

«А с нами со всеми что будет?» Этот вопрос и страх со скоростью лесного пожара распространился от дома к дому.

Скарлетт и Кэт ехали верхом в апреле по пшеничным полям. Девочка сморщила носик от сильного запаха свежего навоза. В конюшнях и в коровнике никогда так не пахло – там каждый день моют пол. Скарлетт рассмеялась, глядя на свою дочку:

– Никогда не строй гримас, проезжая мимо унавоженной земли, Кэт О’Хара. Это самый приятный запах для фермера, а в твоих жилах течет кровь фермеров. Я не хочу, чтобы ты об этом забывала.

Она с гордостью окинула взглядом вспаханные, засеянные и унавоженные акры земли. «Все это мое. Я вернула это к жизни». Скарлетт знала, что больше всего будет скучать по этой части своей жизни, когда они переедут в Лондон. Но останутся воспоминания и чувство удовлетворения. Ведь в душе она всегда будет Владетельной госпожой О’Хара. А со временем, когда Кэт вырастет и будет в состоянии сама заботиться о себе, она сможет сюда вернуться. Тогда она уже сама заслужит, чтобы ее называли госпожа О’Хара.

– Никогда, никогда не забывай, откуда ты произошла, – поучала Скарлетт дочь. – Гордись этим.

– Вы должны поклясться мне на кипе Библий, что не скажете об этом ни единой душе, – предупредила Скарлетт миссис Симс.

Самая недоступная портниха Дублина посмотрела на Скарлетт ледяным взглядом:

– Никто еще не ставил под сомнение мое умение держать язык за зубами, миссис О’Хара.

– Я выхожу замуж, миссис Симс, и хочу, чтобы вы создали мне платье. – Она поставила перед собой коробку с драгоценностями и открыла ее. – Оно должно соответствовать вот этому.

Глаза и рот миссис Симс округлились. Скарлетт почувствовала, что полностью возмещена за те мучительные часы, которые провела у диктатора-портнихи, меряя платья. Женщина была настолько потрясена, что сразу помолодела на десять лет.

– К этому есть еще и тиара, – небрежно добавила Скарлетт, – и я хочу, чтобы мой трен был отделан горностаем.

Миссис Симс отчаянно затрясла головой:

– Это невозможно, миссис О’Хара. Тиара и горностай – это только для самых больших церемоний при дворе. В особенности горностай. Похоже, его не носили со свадьбы ее величества.

Глаза Скарлетт сверкнули.

– Но я ведь всего этого не знаю, верно, миссис Симс? Я всего лишь невежественная американка, которая в один день станет графиней. И что бы я ни сделала, люди все равно будут прищелкивать языком и качать головой. А потому я буду делать то, что хочу, и так, как хочу!

Она чувствовала себя глубоко несчастной, и от этого голос ее звучал еще повелительнее.

Миссис Симс внутренне съежилась. Она мигом перебрала в уме все сплетни, какие ходили в обществе, пытаясь обнаружить будущего мужа Скарлетт. А они будут очень подходящей парой, подумала она. Топчи все пристойные традиции, и все будут только восхищаться тобой. Куда движется мир? Но женщине так или иначе надо прокладывать себе в нем путь, а люди будут еще долгие годы говорить об этой свадьбе. И ее творением будут любоваться, как никогда. Значит, это должно быть что-то великолепное.

К миссис Симс вернулась обычная высокомерная уверенность.

– К горностаю и рубинам подойдет только одна материя, – сказала она. – Белый шелковый бархат, подложенный под кружево, лучше всего голуэйское. Сколько времени у меня? Надо ведь заказать кружево, потом нашить его на бархат, закрепив каждый лепесток каждого цветка. Это требует времени.

– Пять месяцев достаточно?

Ухоженные руки миссис Симс взъерошили тщательно уложенную прическу.

– Так мало… Дайте подумать… Если я найму двух дополнительных швей, если монашки будут заняты только этим… Ведь об этой свадьбе будет говорить вся Ирландия, вся Британия… Платье должно быть сделано во что бы то ни стало.

Она спохватилась, что произносит все это вслух, и закрыла пальцами рот. Слишком поздно.

Скарлетт пожалела ее. Она поднялась и протянула портнихе руку:

– Я оставляю платье на ваше усмотрение, миссис Симс. Я полностью вам доверяю. Дайте мне знать, когда мне надо приехать в Дублин на первую примерку.

Миссис Симс крепко пожала ее руку:

– О, я сама приеду к вам, миссис О’Хара. И мне будет приятно, если вы будете называть меня Дейзи.

Солнечный день никого не порадовал в графстве Мит. Фермеры боялись, что будет еще один засушливый год. В Баллихаре качали головой и предсказывали погибель. Разве Молли Кинен не видела, как оборотень шла из ведьминой хижины? А в другой раз ее видел Пэдди Конрой – что он сам там делал, он сказал только священнику. Говорили также, что возле Разворота днем ухали совы, а у миссис Макгрудер ночью безо всякой причины умер племенной жеребенок. И хотя на другой день начался дождь, слухи продолжали ползти.

В мае Колум отправился со Скарлетт на ярмарку в Дрохеду. Пшеница наливалась, травы в полях были почти готовы для сенокоса, ряды картофеля зеленели здоровыми, крепкими кустиками. И Колум, и Скарлетт были оба необычно молчаливы – каждый был занят собственными заботами. Колума волновало то, что по всему графству Мит появилось много милиции и констеблей. Целый полк, как ему донесли, прибывает в Наван. Земельная лига хорошо поработала, он был бы последним, кто бы стал отрицать, что сокращение числа арендаторов, заплативших арендную плату, принесло свою пользу. Но забастовки, призывавшие к неуплате аренды, расшевелили и землевладельцев. Теперь людей выселяли без предварительного предупреждения и крыши поджигали до того, как обитатели успевали вытащить мебель из домика. Говорили, что двое детей сгорели заживо. На другой день ранили двоих солдат. И троих фениев арестовали в Маллингаре, в том числе Джима Дейли. Ему было предъявлено обвинение в подстрекательстве к насилию, хотя он всего-навсего всю неделю день и ночь продавал напитки в своем баре.

Скарлетт запомнила ярмарку только в связи с одним. Там она встретила Ретта с Бартом Морлендом. Она старалась не смотреть в том направлении, где продавали лошадей, а когда Колум предложил прогуляться по ярмарке, она чуть не рявкнула: нет, она хочет домой. Между нею и Колумом образовалась пропасть с тех пор, как она сказала ему, что собирается замуж за Фентона. Он не сказал ей ничего резкого, да этого и не требовалось. В глазах его читались гнев и укор.

Так же обстояло дело и с миссис Фиц. Да кто они такие, чтобы осуждать ее? Что они знают о ее боли и ее страхах? Неужели им недостаточно того, что она оставит им Баллихару в полное их распоряжение? Ведь они только об этом и мечтали. Нет, она к ним несправедлива. Колум ведь ей почти как брат, а миссис Фиц – ее друг. Тем более они должны относиться к ней с сочувствием. Это несправедливо. Скарлетт начало казаться, что она видит неодобрение всюду – даже на лицах баллихарских торговцев, когда она, сделав над собой усилие, придумывала, что бы у них купить в эти скудные месяцы перед сбором урожая. «Не будь идиоткой, – говорила она себе, – выдумываешь всякие глупости, потому что сама не уверена в том, как лучше поступить. Но я поступаю правильно – для Кэт и для себя. И никого больше не касается, что я делаю». Ее раздражали все, кроме Кэт, а свою дочку Скарлетт редко видела. Как-то раз она даже полезла было по новой веревочной лестнице на башню и тут же спустилась. «Я же взрослая женщина, не могу я искать утешения у ребенка». Она работала день за днем на сенокосе, радуясь тому, что чем-то занята, испытывая удовольствие от боли в руках и ногах после трудового дня. А больше всего радуясь богатому урожаю. Страхи, что может быть еще один неурожайный год, постепенно отступали.

Иванов день – двадцать четвертое июня – окончательно исцелил Скарлетт. Костер был больше обычного, а музыка и танцы помогли успокоить нервы и вернуть ей хорошее настроение. Когда по исконной традиции по полям Баллихары разнесся тост за здравие госпожи О’Хара, Скарлетт почувствовала, что все в мире в полном порядке.

Вот только она немного жалела, что отказалась от всех приглашений в гости на все лето. Она вынуждена была так поступить: боялась оставлять Кэт. Но она страдала от одиночества и от избытка свободного времени, слишком много раздумывала и волновалась. Поэтому она чуть ли не обрадовалась, получив полуистерическую телеграмму от миссис Симс, в которой говорилось, что кружево из голуэйского монастыря до сих пор не прибыло и она не получает ответа на свои письма и телеграммы.

Скарлетт улыбалась, направляясь в своей пролетке на станцию в Триме. Она поднаторела в сражениях с матушками настоятельницами и радовалась тому, что есть повод посражаться.

Глава 89

Наскоро заехав утром в Дублине в мастерскую миссис Симс, чтобы успокоить ее и выяснить, какое кружево и сколько ярдов заказано, Скарлетт помчалась на станцию, чтобы уехать пораньше в Голуэй. Уютно устроившись в купе, она раскрыла газету.

Надо же, вот оно. В «Айриш таймс» на первой полосе было помещено объявление о предстоящей свадьбе. Скарлетт быстро окинула взглядом других пассажиров, проверяя, не читает ли кто эту газету. Спортсмен в твиде был погружен в чтение спортивного журнала; хорошо одетая мать с сыном играли в карты. Тогда Скарлетт принялась читать о себе. Помимо официального объявления в «Таймс» было немало собственных комментариев. Скарлетт улыбнулась, прочитав про «Владетельную госпожу О’Хара из Баллихары, прелестное украшение самых приближенных к вице-королю кругов» и про «изысканную смелую наездницу». Она взяла с собой в Дублин и Голуэй лишь один небольшой чемодан, так что ей потребовался всего один носильщик, который и донес ее багаж со станции в ближайшую гостиницу.

Весь холл был забит публикой.

– Что за черт! – вырвалось у Скарлетт.

– Бега, – сказал носильщик. – Не может быть, чтобы вы приехали в Голуэй и не знали об этом! Вы здесь ни одной свободной комнаты не найдете.

«Вот нахал, – подумала Скарлетт, – не дождешься ты у меня на чай».

– Постой здесь, – сказала она. И проложила себе путь к стойке портье. – Я хотела бы поговорить с управляющим.

Задерганный клерк окинул ее взглядом с головы до ног, затем сказал: «Да, конечно, сударыня, одну минуту» – и исчез за ширмой с разрисованным стеклом. Вернулся он в сопровождении лысеющего мужчины в черном сюртуке и брюках в полоску.

– Вы на что-то жалуетесь, сударыня? Боюсь, когда у нас бега, обслуживание в отеле становится, скажем так, менее безупречным. Но какова бы ни была причина…

Скарлетт прервала его:

– Я помню, что обслуживание здесь безупречное. – И она обезоруживающе улыбнулась. – Поэтому я и хочу остановиться в «Железнодорожной». Мне нужна комната на сегодняшнюю ночь. Я – миссис О’Хара из Баллихары.

Любезность управляющего исчезла, как исчезает в августе роса.

– Комнату на сегодняшнюю ночь? Это совершенно…

Клерк дернул его за рукав. Управляющий гневно взглянул на него. Клерк что-то пробормотал ему на ухо, ткнув пальцем в лежавшую на стойке «Таймс».

Управляющий поклонился Скарлетт. Улыбка. Угодливая улыбка поползла по его лицу.

– Это такая для нас честь, миссис О’Хара. Надеюсь, вы согласитесь занять особый номер люкс, лучший в Голуэе, в качестве гостьи управляющего. У вас есть багаж? Сейчас вам его поднимут в номер.

Скарлетт поманила носильщика. Право же, видно, стоит выйти замуж за графа.

– Отправьте это в мои комнаты. Я скоро вернусь.

– Сию минуту, миссис О’Хара.

По правде-то говоря, Скарлетт не собиралась снимать номер. Она надеялась сесть на дневной поезд в Дублин, может быть, даже на послеполуденный, тогда она успела бы вечерним поездом вернуться в Трим. «Какое счастье, что дни сейчас длинные. До десяти будет светло, если придется использовать вечер. А теперь посмотрим, произведет ли лорд Фентон такое же впечатление на монашек, как на управляющего в отеле. Жаль, что он протестант. А мне, видно, не следовало брать слово с Дейзи Симс хранить все в тайне».

Скарлетт направилась к двери на улицу. Фу, до чего воняет! Должно быть, все их твиды намокли под дождем на бегах. Скарлетт протиснулась между двумя отчаянно жестикулировавшими красными господами. И чуть не упала, столкнувшись с Джоном Морлендом, – она еле узнала его. Он выглядел совсем больным. Все краски исчезли с обычно румяного лица, а светившиеся теплом и интересом глаза потухли.

– Барт, дорогой мой! Вы в порядке?

Он, казалось, никак не мог сфокусировать на ней взгляд.

– Ох, извините, Скарлетт. Я немножко не в себе. Чуточку перебрал, и все такое прочее.

В такой-то ранний час? Джон Морленд вообще никогда много не пил, и, уж безусловно, не пил до обеда. Скарлетт крепко взяла его под руку:

– Пойдемте, Барт. Выпьете со мной кофе, а потом съедите чего-нибудь.

Скарлетт повела его в ресторан. Морленд шел неуверенно. «А номер мне все-таки, видно, понадобится, – подумала Скарлетт. – Барт куда важнее, чем поездка за кружевом. Что такое могло с ним произойти?»

После того как они выпили не одну чашку кофе, она это узнала. Джон Морленд сломался и, всхлипывая, рассказал все:

– Они сожгли мои конюшни, Скарлетт, сожгли мои конюшни. Я повез Дижон на бега в Балбригган – там бега совсем небольшие, но я подумал, ей может понравиться поскакать по песку, – а когда мы вернулись домой, вместо конюшен были черные развалины. А запах… Бог ты мой! Бог ты мой! Я даже во сне слышу, как ржут лошади, их ржание звучит у меня в голове и когда я не сплю.

Скарлетт почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Она опустила чашку на блюдце. Не может этого быть. Люди не могли совершить такое. Это, наверное, несчастный случай.

– Это сделали мои арендаторы. Понимаете, все из-за арендной платы. Как они могут меня так ненавидеть? Я же старался быть добрым к ним, всегда старался. Уж лучше бы сожгли дом! У Эдмунда Берроуза сожгли дом. Они и меня бы могли там сжечь – ну и пусть. Лишь бы пожалели лошадей. Ради всего святого, Скарлетт! Что мои несчастные лошади им сделали?

Она ничего не могла на это сказать. Барт ведь вложил всю душу в свои конюшни… Стой-ка, он же отсутствовал вместе с Дижон, его особой радостью и гордостью.

– Но у вас же осталась Дижон, Барт. Вы можете начать все сначала, получить от нее приплод. Она такая чудесная лошадь – большей красавицы я не видела. А конюшнями можете воспользоваться баллихарскими. Помните? Вы еще говорили мне, что они как собор. Мы поставим туда орган. И будете растить своих жеребят под звуки Баха. Нельзя так сдаваться, Барт, надо продолжать жить. Я это знаю – я сама доведена до ручки. Нельзя сдаваться, просто нельзя.

Глаза Джона Морленда горели, как холодные уголья.

– Сегодня в восемь вечера я отплываю в Англию. Я не желаю больше видеть ни одного ирландца, не желаю слушать ирландской речи. Свое поместье я продал, а Дижон поместил в надежное место. Сегодня она участвует в «бегах на предложение», и когда бега окончатся, покончено будет с Ирландией и для меня.

Его трагические глаза по крайней мере смотрели прямо. И были сухи. Скарлетт чуть ли не хотела, чтобы он снова заплакал. Тогда он хоть что-то чувствовал бы. А сейчас у него был такой вид, словно он никогда больше ничего уже не будет чувствовать. Он был как мертвец.

Затем на ее глазах произошла трансформация. Усилием воли сэр Джон Морленд, баронет, вернулся к жизни. Плечи его расправились, губы раздвинула улыбка. Даже в глазах появилось что-то вроде смешинок.

– Бедняжка Скарлетт, боюсь, я подверг вас слишком тяжкому испытанию. Это было жестоко с моей стороны. Простите меня, пожалуйста. Я выстою. Надо. Допивайте свой кофе – вот умница, – и пойдемте на бега. Я поставлю за вас на Дижон пятерку, и, когда она оставит далеко позади всех остальных на поле, вы купите шампанского на свой выигрыш.

Скарлетт никогда в жизни не испытывала ни к кому такого уважения, как к Барту Морленду в эту минуту. И она ответила ему улыбкой:

– Я доложу к вашей пятерке свою, Барт, и мы вместе будем пить шампанское. Сговорились? – Она плюнула на ладонь и протянула ему руку.

Морленд в свою очередь плюнул, хлопнул ее по руке, улыбнулся.

– Молодчина, – сказал он.

По пути на ипподром Скарлетт пыталась вытащить из памяти все, что она знала про «бега на предложение». Все лошади, участвующие в них, продаются по цене, установленной владельцем. По окончании скачек любой человек может выступить с «предложением» купить ту или иную лошадь, и владелец обязан ее продать по установленной им цене. В противоположность существовавшему в Ирландии обычаю продажи лошадей здесь не торгуются. Лошади, на которых не поступило предложений, возвращаются владельцу.

Скарлетт ни минуты не сомневалась, что лошадей можно купить и до начала скачек, каковы бы ни были правила. Когда они добрались до ипподрома, она спросила у Барта номер его ложи. Она хочет, сказала Скарлетт, привести себя в порядок.

Как только он ушел, она отыскала служащего и попросила показать ей контору, где будут делать предложения на покупку лошадей. Она надеялась, что Барт заломил хорошую цену за Дижон. Она решила купить лошадь и отослать ее Барту потом, когда он поселится в Англии.

– Как это может быть, что на Дижон уже сделано предложение? Предложения делают только после скачек.

Клерк в цилиндре еле сдержал улыбку:

– Не только вы предусмотрительны, сударыня. Должно быть, это американская черта. Кстати, джентльмен, сделавший предложение, тоже американец.

– Я удвою цену.

– Так не делают, миссис О’Хара.

– А что, если я куплю Дижон у баронета до того, как начнутся скачки?

– Это невозможно.

Скарлетт ужасно расстроилась. Она должна купить эту лошадь для Барта.

– Я мог бы дать вам совет…

– Ох, пожалуйста. Что надо сделать? Это для меня чрезвычайно важно.

– Вы можете спросить у нового владельца, не согласится ли он вам ее продать.

– Да. Я так и сделаю. – Она заплатит этому человеку королевский выкуп, если потребуется. Американец, сказал чиновник. Отлично. Деньги в Америке открывают все двери. – Не покажете ли вы мне его?

Мужчина в цилиндре сверился с листком бумаги:

– Вы можете найти его в отеле «Судейский». Он дал нам такой адрес. Его фамилия Батлер.

Скарлетт уже повернулась было, чтобы уйти. Она споткнулась и чуть не упала. И очень тоненьким голоском спросила:

– Это, случайно, не мистер Ретт Батлер?

Казалось, мужчине потребовалась целая вечность, чтобы снова посмотреть на страницу, прочесть, что там написано, и сказать:

– Да, точно это имя.

Ретт! Здесь! Барт, очевидно, написал ему про конюшню, про то, что собирается все распродать, про Дижон. «Должно быть, он поступает так же, как я хочу поступить. Он проделал такой путь из Америки, чтобы помочь другу… Или решил купить лошадь, которая победит на будущих Чарльстонских бегах. Это не имеет значения. Даже бедный, милый, трагически несчастный Барт не имеет значения, да простит меня Господь. Сейчас я увижу Ретта». Скарлетт вдруг поняла, что бежит, бежит, расталкивая людей, даже не извиняясь. Пошли все к черту, все и вся. Ретт здесь, ее отделяет от него всего несколько сот ярдов.

– Ложа номер восемь, – с трудом переводя дыхание, сказала она распорядителю.

Он жестом показал ей направление.

Скарлетт заставила себя дышать медленно, пока не решила, что, пожалуй, выглядит нормально. Никто ведь не видит, как у нее бьется сердце, верно? Она поднялась на две ступеньки в обитую материей ложу. На большом зеленом овале двенадцать наездников в ярких рубашках отчаянно нахлестывали лошадей, торопя их к финишу. Вокруг Скарлетт люди кричали, подгоняя лошадей. Она ничего не слышала. Ретт смотрел на скачки в бинокль. Даже на расстоянии десяти шагов от него она почувствовала запах виски. Он пошатывался. Пьяный? Только не Ретт. Он всегда умел пить. Неужели несчастье, случившееся с Бартом, так расстроило его?

«Да посмотри же на меня, – взывала она к нему. – Опусти бинокль и посмотри на меня. Назови мое имя. И дай мне увидеть твои глаза, когда ты будешь его называть. Дай мне увидеть в твоих глазах, что ты ко мне чувствуешь. Ты ведь любил меня когда-то».

Крики ликования и разочарования ознаменовали окончание бегов. Ретт опустил бинокль нетвердой рукой.

– Черт побери, Барт, четвертый раз подряд проигрываю, – рассмеялся он.

– Приветствую вас, Ретт, – сказала Скарлетт.

Голова его резко дернулась, и она увидела его черные глаза. В них не было для нее ничего – ничего, кроме злости.

– А-а, приветствую вас, графиня. – Глаза его обежали ее – от лайковых сапожек до шляпы с эгреткой. – Вид у вас, бесспорно, дорогой. – Он резко повернулся к Джону Морленду. – Вам следовало бы предупредить меня, Барт, я остался бы тогда в баре. Разрешите.

Толкнув Морленда, он вышел из ложи с другой стороны от Скарлетт.

Она безнадежно смотрела ему вслед, пока он не исчез в толпе. Тогда глаза ее наполнились слезами. Джон Морленд неуклюже потрепал ее по плечу:

– Послушайте, Скарлетт, я извиняюсь за Ретта. Он слишком много выпил. Оба мы в таком состоянии свалились на вас сегодня. Не очень-то это вам весело.

«„Не очень весело!“ Барт это так назвал? „Не очень весело“, когда тебя топчут? Я же ни о чем его не просила. Просто хотела поздороваться, услышать свое имя. Что дает Ретту право так злиться и оскорблять меня? Я что же, уж и замуж снова не могу выйти после того, как он выбросил меня, точно мусор? Будь он проклят. Будь он проклят и сгори он в аду! Почему он может развестись со мной, чтобы жениться на добропорядочной чарльстонке, которая родит ему добропорядочных чарльстонцев-деток, чтобы вырастить из них потом добропорядочных чарльстонцев, а мне выйти снова замуж и дать его ребенку все то, что он должен был бы дать, – это позор?!»

– Надеюсь, он свалится спьяну и сломает себе шею, – сказала она Барту Морленду.

– Не будьте так безжалостны к Ретту, Скарлетт. Он пережил весной настоящую трагедию. Мне стыдно так жалеть себя по поводу конюшен, когда люди вроде Ретта переживают беды похуже. Я ведь говорил вам про младенца, верно? Ужасная произошла вещь. Жена Ретта умерла в родах, а ребенок прожил всего четыре дня.

– Что? Что? Скажите еще раз.

Она так тряхнула Морленда за плечо, что у него свалилась шляпа. Он в смятении, чуть не со страхом, посмотрел на нее. В ней пробудилось что-то дикое, что-то столь сильное, с чем он ни разу в жизни не сталкивался. Он повторил, что жена и ребенок Ретта умерли.

– Куда он пошел? – воскликнула Скарлетт. – Барт, вы наверняка знаете, можете представить себе, куда Ретт, скорее всего, пошел?

– Не знаю, Скарлетт. В бар… в гостиницу… в какой угодно бар… куда угодно.

– Он уезжает сегодня с вами в Англию?

– Нет. Он сказал, что хочет разыскать кого-то из друзей. Поразительный человек – у него всюду друзья. Вы знаете, что он однажды был на сафари с вице-королем? Какой-то магараджа принимал их. Должен сказать, я удивлен, что он так напился. Я не помню, чтобы он пил даже столько, как я. Вчера он проводил меня в мою гостиницу и уложил в постель. Был в отличной форме – сильный человек, на такого можно опереться. Собственно, я рассчитывал, что он поможет мне пережить сегодняшний день. Но когда я утром сошел вниз, швейцар сказал мне, что Ретт, дожидаясь меня, заказал кофе и попросил газету, потом вдруг вскочил и убежал, не заплатив. Я пошел в бар и стал его ждать… Скарлетт, в чем дело? Я не могу вас понять сегодня. Почему вы плачете? Я что-то не так сказал? Или что-то не то сделал?

Глаза Скарлетт были полны слез.

– Ах нет, нет, нет, дорогой мой, самый мой любимый Джон Морленд, Барт. Вы все сказали, что надо. Он любит меня. Он любит меня. Это самое нужное, самое замечательное, что я могла услышать.

«Ретт приехал за мной. Вот почему он приехал в Ирландию. Не из-за лошади Барта – он мог бы купить ее и все, что ему нужно, по почте. Он приехал за мной, как только стал снова свободен. Должно быть, его тянуло ко мне не меньше, чем меня – к нему. Надо ехать домой. Я не знаю, где искать его, но он может найти меня. Объявление о свадьбе потрясло его, и я рада. Но это его не остановит. Ничто на свете не остановит Ретта – он всегда добивается того, чего хочет. Титулы, горностаи и тиары не способны произвести впечатления на Ретта Батлера. Он хочет меня, и он придет за мной. Я это знаю. Я знаю, что он любит меня, и я была все время права. Я знаю, что он приедет в Баллихару. И я должна быть там, когда он приедет».

– Прощайте, Барт, мне пора ехать, – сказала Скарлетт.

– Вы не хотите посмотреть, как победит Дижон? А как же с нашими пятерками?

Джон Морленд покачал головой. Уехала. Ох уж эти американцы! Поразительно интересные люди, но он никогда их не поймет.

Скарлетт на десять минут опоздала на прямой поезд в Дублин. Следующий отходит только в четыре. От досады она прикусила губу.

– А когда отходит ближайший поезд в восточном направлении?

Человек, сидевший за медной решеткой, был до умопомрачения медлителен.

– Можете поехать в Эннис сейчас, если вам это подходит. Эта линия идет на восток до Этенри, а потом на юг. В этом поезде два новых вагона, очень симпатичные, по словам дам… Или есть поезд в Килдэр, только на него вы не сможете сесть: уже дан свисток к отправлению… Ну, еще есть поезд в Туам – это недалеко и больше на север, чем на восток, зато паровоз у этого поезда самый лучший на всей Большой Западной линии… Сударыня?

Но Скарлетт уже поливала слезами мундир дежурного у выхода на перрон:

– …я получила телеграмму всего две минуты назад – мужа переехала телега молочника, мне необходимо попасть на этот поезд в Килдэр!

Это же на полпути до Трима и Баллихары. А остальную часть пути, если придется, она пройдет хоть пешком.

Каждая остановка была для нее пыткой. Ну почему нельзя двигаться быстрее? Быстрее, быстрее, быстрее – стучало в ее мозгу вместе со стуком колес. Ее чемодан остался в лучшем номере голуэйской «Железнодорожной гостиницы», в монастыре монашки продолжали портить себе глаза, сшивая изысканное кружево. Ничто не имело значения. Она должна быть дома и ждать Ретта. Если бы ей не пришлось так долго вытягивать из Джона Морленда, она бы уже была на дублинском поезде. Ретт, возможно, ведь уже едет на нем – выйдя из ложи Барта, он мог куда угодно пойти.

До Моута поезд добрался почти через три с половиной часа – там Скарлетт из него вышла. Шел пятый час, но по крайней мере она уже в пути, а не только выезжает из Голуэя.

– Где я могу купить хорошую лошадь? – спросила она начальника станции. – Сколько бы она ни стоила, лишь бы у нее было седло, поводья и хорошая скорость.

Ей оставалось проехать еще пятьдесят миль.

Владелец лошади хотел торговаться. «Разве половина удовольствия от продажи не в этом?» – спрашивал он своих дружков в баре «Королевский возница», поставив каждому по пинте пива. Сумасшедшая баба швырнула ему несколько золотых соверенов и помчалась, точно сам черт гнался за ней. Помчалась верхом! Он не стал говорить, сколько из-под юбки видно было кружев или сколько голой ноги, потому как на ней были шелковые чулки и тоненькие ботиночки, в каких только по полу ходить, а не в стремя вставлять.

Стрелки часов подходили к семи, когда Скарлетт въехала на хромающей лошади по мосту в Маллингар. В прокатной конюшне она бросила поводья груму.

– Конь не хромой, просто выдохся – он слабый, – сказала она. – Дай ему постепенно остыть, и он снова станет таким, как был, правда многого от него не жди. Я подарю тебе его, если ты мне продашь одного из гунтеров, которых ты держишь для офицеров форта. Не говори мне, что у тебя таких нет: я охотилась кое с кем из офицеров и знаю, где они нанимали лошадей. Если переседлаешь мне лошадь за пять минут, получишь дополнительно гинею.

В десять минут восьмого она уже снова была в дороге – ей предстояло проехать двадцать шесть миль, если сократить путь, как ей сказали, и ехать прямиком через поля.

Она проехала замок в Триме и выехала на дорогу в Баллихару в девять часов. У нее болел каждый мускул и каждая косточка превратилась во что-то острое и колющее. Но ей осталось немногим больше трех миль до дому, а сумерки с легким туманом были приятны для глаз и освежающи для кожи. Заморосил легкий дождь. Скарлетт нагнулась и потрепала лошадь по шее. «Как бы тебя ни звали, тебя хорошенько выгуляют, протрут и дадут лучшего в графстве Мит горячего пойла. Скакал ты как чемпион. Теперь мы поедем рысцой – ты заслуживаешь отдыха». Она прикрыла глаза, и голова ее свесилась на грудь. Сегодня она будет спать, как еще не спала никогда. Трудно поверить, что утром она была в Дублине и после завтрака дважды пересекла Ирландию.

Через Найтсбрук был перекинут деревянный мост. «Вот перееду мост, и я уже в Баллихаре. Всего миля до поселка, полмили до разветвления дорог, потом по подъездной аллее – и я дома. Еще пять минут – никак не больше». Скарлетт выпрямилась, прищелкнула языком, погоняя этим звуком и пятками лошадь.

Что-то не так. Перед ней был поселок, и ни в одном окошке ни огонька. Обычно в это время бары светятся, как луна. Скарлетт ударила лошадь пятками своих тонких, исцарапанных за сегодняшний день городских ботинок. Она миновала первые пять темных домов и лишь тогда увидела группу мужчин у развилки, откуда начиналась дорога к Большому дому. Красные мундиры. Милиция. Что они делают в ее поселке? Она ведь уже говорила, что не желает видеть их здесь. Как некстати, чтобы это было именно сегодня, когда она чуть не падает от усталости. Теперь, конечно, понятно, почему в окнах темно: не хотят угощать пивом англичан. «Я избавлюсь от них, и тогда все войдет в норму. Жаль, я выгляжу такой замарашкой. Трудно командовать, когда у тебя из-под платья торчат нижние юбки. Пожалуй, лучше спешиться. Тогда по крайней мере юбки у меня не будут задраны до колен».

Она остановила лошадь. И, перекидывая ногу через спину лошади, еле удержалась, чтобы не застонать. Она увидела, как от группы, стоявшей на развилке, отделился солдат – нет, офицер – и направился к ней. Что ж, прекрасно! Сейчас она ему кое-что скажет – она как раз в настроении. Его люди явились к ней в поселок, стоят у нее на пути, мешают ей проехать домой.

Офицер остановился перед почтой. Мог бы по крайней мере подойти к ней, а не стоять там. Скарлетт на негнущихся ногах зашагала посередине главной улицы поселка.

– Ты, там, с лошадью. Стой, не то стрелять буду.

Скарлетт остановилась как вкопанная. И не из-за приказа офицера, а из-за его голоса. Она знала этот голос. Боже правый, именно этот голос она надеялась никогда больше не услышать. Нет, она, наверное, ошиблась, она очень устала – в этом все дело, ей кажется, ей видится кошмар.

– Все вы, кто сидит в домах, мы вас не тронем, если вы нам выдадите священника Колума О’Хара. У меня ордер на его арест. Мы никому не причиним зла, если он сдастся.

Скарлетт чуть не расхохоталась. Этого просто не может быть. Значит, она не ошиблась: она знает этот голос, она слышала, как он шептал ей на ухо слова любви. Это был Чарльз Рэгланд. Только однажды, всего один раз за всю свою жизнь, она спала с мужчиной, который не был ее мужем, и вот сейчас он явился с другого конца Ирландии в ее поселок, чтобы арестовать ее кузена. Это нелепо, абсурдно, немыслимо. Ну, по крайней мере, она может быть уверена в одном: если она не умрет со стыда, встретившись с ним взглядом, то Чарльз Рэгланд – тот единственный офицер во всей британской армии, который сделает все, что она ему скажет. Уберется отсюда и оставит в покое ее, ее кузена и ее поселок.

Она отпустила поводья и шагнула вперед:

– Чарльз?

В этот момент Чарльз Рэгланд крикнул:

– Стой! – и выстрелил в воздух.

Скарлетт содрогнулась.

– Чарльз Рэгланд, вы с ума сошли? – крикнула она.

Раздался второй выстрел, заглушивший ее слова, – Рэгланд подскочил в воздух и растянулся на земле. Скарлетт побежала.

– Чарльз, Чарльз! – Она слышала выстрелы, слышала крики, но ничто не могло ее остановить. – Чарльз!

– Скарлетт! – услышала она. И еще: – Скарлетт! – с другой стороны. И совсем слабое: – Скарлетт! – произнесенное Чарльзом, когда она опустилась подле него на колени.

Кровь обильно текла из его шеи – красная кровь на красном мундире.

– Скарлетт милая, ложитесь, Скарлетт-арун.

Где-то рядом был Колум, но она не в состоянии была сейчас искать его глазами.

– Чарльз, ох, Чарльз, я сейчас позову доктора, я позову Бабку – она поможет вам.

Чарльз приподнял руку, и Скарлетт взяла ее в свои ладони. Она почувствовала, что по лицу ее текут слезы, но не сознавала, что плачет.

Он не должен умереть, только не Чарльз, он был такой милый и любящий, был так нежен с ней. Не должен он умереть. Он же хороший, мягкий человек.

Вокруг стоял страшный шум. Что-то просвистело над ее головой. Великий боже, что происходит? Это же выстрелы, стреляют, англичане хотят перебить ее людей. Она не позволит. Но прежде надо помочь Чарльзу, а вокруг бегут, и Колум кричит, и, о боже, помоги, что ей делать, чтобы остановить это, о боже, рука Чарльза холодеет.

– Чарльз! Чарльз, не умирай!

– Вот он, священник! – крикнул кто-то.

Из темных окон домиков Баллихары затрещали выстрелы. Солдат покачнулся и упал. Кто-то обхватил сзади Скарлетт за плечи – она взмахнула руками, чтобы защититься от невидимого нападения.

– Потом будешь драться со мной, моя хорошая, – сказал Ретт. – Надо воспользоваться случаем – не то будет поздно. Я понесу тебя – только не противься. – Он перекинул ее через плечо, обхватил руками ниже колен и, пригибаясь, нырнул в темноту. – Как можно отсюда выбраться задами? – спросил он.

– Поставь меня на ноги, и я покажу, – сказала Скарлетт.

Ретт опустил ее на землю. Большие руки его сомкнулись вокруг ее плеч, он резко притянул ее к себе и поцеловал недолгим крепким поцелуем.

– Не хочу, чтобы меня подстрелили, прежде чем я получу то, за чем приехал, – сказал он. Она услышала в его голосе смешинку. – А теперь, Скарлетт, выводи нас отсюда.

Она взяла его за руку, и они нырнули в узкий черный проход между двумя домами.

– Следуй за мной – это выведет нас в рощу. А как только мы там окажемся, нас уже никто не увидит.

– Показывай дорогу, – сказал Ретт.

Он высвободил из ее пальцев свою руку и слегка подтолкнул Скарлетт в спину. А ей хотелось держать его руку и никогда не выпускать. Но стрельба была громкая, и стреляли близко, и Скарлетт бросилась в рощу.

Живые изгороди были высокие и густые. Как только Скарлетт и Ретт углубились на несколько шагов в рощу, стрельба стала доноситься приглушенно и неразличимо. Скарлетт приостановилась, чтобы передохнуть, посмотреть на Ретта, понять, что они наконец вместе. Сердце ее переполняла радость.

Но обманчиво далекий звук стрельбы привлек ее внимание, и она все вспомнила. Чарльз Рэгланд мертв. Она видела, как ранили солдата, возможно, убили. Милиция преследует Колума, стреляет по людям ее поселка, возможно, убивает их. Ведь и ее могли убить… и Ретта тоже.

– Нам необходимо добраться до дому, – сказала она. – Там мы будем в безопасности. Надо предупредить слуг, чтобы они не ходили в поселок, пока все это не прекратится. Побежали, Ретт, надо бежать.

Он схватил ее за плечо и удержал:

– Стой, Скарлетт. Пожалуй, нам не следует идти в дом. Я только что оттуда. Там темно и пусто, моя хорошая, и все двери нараспашку. Слуги ушли.

Скарлетт вывернулась из его рук. И, взвыв от ужаса, подхватила юбки и побежала – так быстро она никогда в жизни не бегала. Кэт. Кэт? Ретт что-то говорил ей, но она не обращала внимания. Ей надо добраться до Кэт.

А позади рощи, на главной улице Баллихары, лежало пять тел в красных мундирах и трое в одежде фермеров. Книготорговец рухнул поперек своей разбитой витрины, на губах его, шептавших слова молитвы, пузырилась кровавая пена. Колум О’Хара помолился вместе с ним, затем осенил умершего крестом. В разбитом стекле отражался свет луны, появившейся в быстро темневшем небе. Дождь перестал.

Колум в три шага пересек небольшое помещение. Он схватил метлу, лежавшую у очага, и всадил ее в уголья. Раздался треск – и вспыхнуло пламя.

Искры от факела сыпались на темную сутану Колума, когда он выбежал на улицу. Седая голова белела в темноте ярче луны.

– А ну, следуйте за мной, вы, английские мясники, – выкрикнул он, скрываясь в пустой англиканской церкви, – и мы умрем вместе за свободу Ирландии.

Две пули вошли в его широкую грудь, и он упал на колени. Но, шатаясь, все же поднялся на ноги и сделал еще несколько спотыкающихся шагов, пока еще три пули не швырнули его сначала направо, потом налево, потом снова направо и он не растянулся на земле.

Скарлетт взлетела по широким ступеням в темный большой холл, Ретт – за ней.

– Кэт! – крикнула она. – Кэт! – Слово эхом отдалось от каменной лестницы и мраморных стен холла. – Кэт!

Ретт схватил ее за плечи. В темноте белело лишь ее лицо и светились глаза.

– Скарлетт! – громко произнес он. – Скарлетт, возьми себя в руки. Пойдем со мной. Надо уходить отсюда. Слуги, должно быть, узнали заранее. В доме небезопасно.

– Кэт! Котеночек!

Ретт встряхнул ее:

– Прекрати. Что за глупости – искать кошку. Где конюшни, Скарлетт? Нам нужны лошади.

– Идиот, – сказала Скарлетт. В хриплом голосе были любовь и жалость. – Ты сам не знаешь, что говоришь. Отпусти меня. Я должна найти Кэт – Кэти О’Хара по прозвищу Котеночек. Это твоя дочь.

Руки Ретта больно сжали плечи Скарлетт.

– Что такое, черт подери, ты мелешь? – Он смотрел в ее лицо, но в темноте не мог разгадать его выражения. – Отвечай мне, Скарлетт, – потребовал он и тряхнул ее.

– Да отпусти ты меня, черт бы тебя подрал! Сейчас нет времени для объяснений. Кэт где-то здесь, но такая тьма, и она одна совсем. Пошли, Ретт, вопросы будешь задавать потом. А сейчас все это не важно.

Скарлетт попыталась высвободиться, но он был слишком для нее силен.

– Для меня важно.

Голос его звучал хрипло от напряжения.

– Хорошо, хорошо. Это произошло, когда мы ходили на яхте и налетела буря. Ты помнишь. Я обнаружила в Саванне, что беременна, но ты за мной не приехал, и я разозлилась и ничего не сказала тебе. Откуда мне было знать, что ты женишься на Энн, прежде чем узнаешь про девочку?

– О великий боже, – стоном вырвалось у Ретта, и он отпустил Скарлетт. – Где же она? – сказал он. – Необходимо ее найти.

– Мы ее найдем, Ретт. На столике у двери есть лампа. Чиркни спичкой, чтобы нам ее разглядеть.

При желтом огоньке спички они увидели медную лампу и зажгли ее. Ретт высоко поднял лампу.

– Куда пойдем?

– Кэт может быть где угодно. Пошли. – Она быстро прошла с ним через столовую и комнату для завтрака. – Кэт, – звала она, – Кэт-Котеночек, где ты? – Голос ее звучал громко, но в нем уже не было истерических нот. Не надо пугать девочку. – Кэт…

– Колум! – вскрикнула Розалина Фицпатрик.

Она выскочила из бара Кеннеди в самую гущу английских солдат, растолкала их и побежала по главной улице к лежавшему на земле Колуму.

– Не стрелять! – крикнул офицер. – Это женщина.

Розалина бросилась на колени, накрыла руками раны Колума.

– Охон![27] – застонала она и в плаче закачалась из стороны в сторону.

Стрельба прекратилась – горе Розалины было так велико, что оно требовало уважения; солдаты смотрели в сторону.

Она закрыла глаза умершему, нежно коснувшись век перепачканными в крови пальцами, и шепотом попрощалась с Колумом по-гэльски. Затем схватила еще дымившийся факел и, вскочив на ноги, замахала им, чтобы оживить пламя. Лицо ее было страшно при свете огня. Все произошло так быстро, что не прозвучало ни единого выстрела, пока Розалина не достигла прохода, ведущего в церковь.

– За Ирландию и ее мученика Колума O’Хара! – воскликнула она и, размахивая факелом, вбежала в арсенал.

Какой-то миг царила тишина. Затем каменная стена церкви взлетела в воздух и с оглушительным грохотом рухнула на улицу башней пламени.

Небо осветилось ярче, чем днем.

– Бог мой! – вырвалось у Скарлетт.

У нее перехватило дыхание. Но она тут же заткнула уши руками и побежала дальше, зовя Кэт, а взрыв следовал за взрывом, и еще, и еще, и весь поселок Баллихара был объят пламенем.

Скарлетт побежала наверх – Ретт рядом с ней, – затем по коридору в комнаты Кэт.

– Кэт, – снова и снова звала Скарлетт, стараясь голосом не выдать своего страха. – Кэт!

Зверьки на стене были освещены оранжевым светом, на наглаженной скатерти стоял чайный сервиз, на постели Кэт лежало несмятое покрывало.

– Кухня, – сказала Скарлетт, – она любит кухню. Мы можем покричать ей сверху.

Она снова помчалась по коридору, Ретт – за ней. Через гостиную, где лежали хозяйственные книги, книги с меню, списки друзей, которых она собиралась пригласить на свадьбу. Затем – на галерею, ведущую в комнату миссис Фицпатрик. Скарлетт остановилась посреди галереи. И перегнулась через балюстраду.

– Кэт-Котеночек, – ласково позвала она, – пожалуйста, отзовись мамочке, если ты там. Это очень важно, душенька.

Она старалась, чтобы голос звучал спокойно.

Оранжевые блики света плясали на медных сковородках, висевших на стене у плиты. В очаге пламенели уголья. В огромном помещении царила тишина, наполненная тенями. Скарлетт напрягала уши и глаза. Она уже собиралась повернуться и уйти, когда раздался тоненький голосок:

– У Кэт ушки болят.

О, слава богу! Скарлетт безумно обрадовалась. «А теперь успокойся, тихо», – сказала она себе.

– Я знаю, детка, шум стоит ужасный. Заткни ушки. Я сейчас спущусь. Ты меня подождешь?

Она говорила небрежным тоном, так, будто бояться совсем нечего. Руки ее с такой силой стискивали балюстраду, что она шаталась.

– Да.

Скарлетт подала знак. Ретт тихо прошел за нею по галерее. Скарлетт осторожно закрыла за ними дверь. И тут ее начало трясти.

– Я так перепугалась. Я боялась, что они забрали ее с собой. Или что-то с ней сделали.

– Скарлетт, смотри! – произнес Ретт. – Надо спешить.

В открытых окнах, выходивших на подъездную аллею, появились огни, факелы, двигавшиеся к дому.

– Побежали! – сказала Скарлетт.

Она видела лицо Ретта в оранжевом отсвете, падавшем с неба, – лицо сильного, уверенного в себе человека. Она может теперь сколько угодно смотреть на него, опираться на него. И Кэт будет в безопасности. Он просунул руку ей под локоть, поддерживая ее и торопя.

Они сбежали с лестницы и пробежали через зал. Герои Тары, освещенные пламенем, казались живыми над их головами. Колоннада, ведущая на кухню, была ярко освещена, и до них донесся рев разгневанных голосов. Скарлетт захлопнула за собой дверь на кухню.

– Помоги мне запереть ее, – задыхаясь, выговорила она.

Ретт взял из ее рук железный засов и вложил его в петли.

– Как тебя зовут? – спросила Кэт.

Она вышла из тени у очага.

– Ретт.

В горле его словно стоял ком.

– Вы познакомитесь позже, – сказала Скарлетт. – Нам надо добраться до конюшен. Тут есть дверь в огород, правда он окружен высокой стеной, и я не знаю, есть ли оттуда другой выход. Ты не знаешь, Кэт?

– А мы убегаем?

– Да, Кэт-Котеночек, эти люди, которые так шумят, хотят нам сделать больно.

– У них камни?

– Очень большие.

Ретт нашел дверь в огород и выглянул:

– Я подниму тебя на плечи, Скарлетт, оттуда ты дотянешься до верха стены. Потом я передам тебе Кэт.

– Отлично, но, может быть, все-таки есть другая дверь. Кэт, нам надо спешить. Есть другая дверь в стене?

– Да.

– Хорошо. Дай мамочке ручку и пошли.

– В конюшню?

– Да, пошли же, Кэт.

– Быстрее по туннелю.

– Какому туннелю?

Голос у Скарлетт дрогнул.

Ретт пересек кухню, обнял Скарлетт за плечи.

– Туннелю, который ведет в хозяйственное крыло. Лакеи пользуются им, чтобы не заглядывать в окна, когда хозяева завтракают.

– Какой ужас, – сказала Скарлетт, – если бы я знала…

– Кэт, веди свою маму и меня в туннель, пожалуйста, – сказал Ретт. – Хочешь, чтобы я тебя понес, или лучше побежишь?

– Если надо быстро, лучше понеси меня. Я не могу так быстро бежать, как ты.

Ретт присел, протянул руки, и его дочь доверчиво подошла к нему. Он постарался не слишком сжимать ее в этом первом отцовском объятии.

– Полезай ко мне на спину, Кэт, и держись за мою шею. Скажи мне, куда идти.

– Мимо плиты. В эту дверь – она открыта. Там кладовка. Дверь в туннель тоже открыта. Я ее открыла, чтоб убежать. Мамочка была в Дублине.

– Пошли же, Скарлетт, выплакаться можешь позже. Кэт поможет нам спасти наши недостойные головы.

В туннеле под потолком были окошечки, забранные решеткой. Там было полутемно, но Ретт шел быстро, не спотыкаясь. Руки он продел под колени Кэт. Он слегка подбрасывал ее, как в галопе, и она то и дело взвизгивала от восторга.

«Великий боже, наша жизнь в опасности, а он вздумал играть в лошадки!» Скарлетт не знала, смеяться или плакать. Был ли в истории мира мужчина, который бы так с ума сходил по детям, как Ретт Батлер?!

Из хозяйственного крыла Кэт вывела их во двор перед конюшнями. Лошади совсем обезумели от страха. Они становились на дыбы, ржали, били копытами стены стойл.

– Держи крепко Кэт, пока я выпущу их, – сказала Скарлетт.

В ее памяти был жив рассказ Барта Морленда.

– Лучше ты возьми ее, а я выпущу лошадей.

Ретт передал Кэт на руки Скарлетт. Она шагнула назад, в туннель.

– Кэт-Котеночек, можешь ты побыть здесь одна, пока мама поможет управиться с лошадьми?

– Да. Только недолго. И я не хочу, чтоб Ри было больно.

– Я потом отправлю твоего пони на хорошее пастбище. Ты храбрая девочка.

– Да, – сказала Кэт.

Скарлетт бросилась помогать Ретту, и они вместе выпустили всех лошадей, кроме Кометы и Полумесяца.

– Не будем их седлать, – сказала Скарлетт. – Я пошла за Кэт.

Факелы теперь уже двигались в доме. Внезапно пламя побежало по портьере. Скарлетт бросилась в туннель, пока Ретт старался успокоить лошадей. Когда она вернулась с Кэт на руках, Ретт уже сидел на Комете, держа одной рукой Полумесяц за гриву.

– Давай мне Кэт, – сказал он.

Скарлетт передала ему дочь, встала на тумбу и с нее взобралась на Полумесяца.

– Кэт, покажи Ретту дорогу к броду. Мы поедем к Пегин, как всегда ездили, помнишь? А оттуда по Адамстаунской дороге поедем в Трим. Это недалеко. В гостинице там попьем чаю с пирожными. Только не теряйте зря времени. Покажи Ретту дорогу. Я буду ехать за вами. А теперь – в путь.

Они остановились у башни.

– Кэт говорит, она приглашает нас к себе, – спокойно произнес Ретт.

За его широким плечом Скарлетт видела взвившееся в небо пламя. Адамстаун тоже горит. Бежать некуда. Она спрыгнула с лошади.

– Они недалеко, – сказала она. Сейчас она была совершенно спокойна. Слишком близка была опасность, чтобы нервничать. – Прыгай вниз, Кэт, и быстро, как обезьянка, вверх по лестнице.

Они с Реттом прогнали лошадей к реке и последовали за Кэт.

– Втащи лестницу. Тогда они до нас не доберутся, – сказала Скарлетт Ретту.

– Но тогда они будут знать, где мы, – сказал он. – А я никому не дам к нам залезть – ведь взбираться они могут только по одному. Теперь тихо – я уже слышу их.

Скарлетт залезла в гнездышко Кэт и привлекла к себе свою дочурку.

– Кэт не боится.

– Ш-ш-ш, моя бесценная. А мамочка до смерти напугана.

Кэт захихикала и тотчас прикрыла рот рукой.

Голоса и факелы приближались. Скарлетт узнала голос Джо О’Нила, кузнеца, который похвалялся:

– Не говорил я вам, что мы перебьем всех англичан до единого, посмей они только явиться в Баллихару? Видали, какое у него было лицо, когда я замахнулся на него? «Если есть у тебя Бог, хоть я думаю, что нет, – сказал я, – покайся Ему», – и всадил в него кирку, точно в большую жирную свинью.

Скарлетт зажала уши Кэт руками. «Как же она, должно быть, напугана, моя бесстрашная маленькая Кэт. Она никогда так ко мне не прижималась». Скарлетт подула на шейку Кэт и покачала свое дитя на коленях, точно руки ее были стенками колыбели.

Раздались другие голоса, заглушая голос О’Нила:

– О’Хара-то переметнулась к англичанам – давно я это говорил!

– Угу, говорил, Брендон, и дурак я был, что спорил с тобой…

– Видал, как она стала на колени рядом с красномундирником?

– Пристрелить ее мало, вот что я скажу, повесить ее на веревке…

– Лучше сжечь – мы хотим ее сжечь…

– Сжечь надо оборотня, эту черномазую девчонку, от которой все беды пошли, говорю вам: оборотень околдовала госпожу…

– Заколдовала поля… заколдовала даже облака, чтоб дождя у нас не было…

– Оборотень… Оборотень… Оборотень…

Скарлетт затаила дыхание. Голоса звучали так близко, в них не было ничего человеческого, они были как вой диких зверей. Она посмотрела на тень Ретта, вырисовывавшуюся на фоне отверстия, откуда спускалась лестница. Она чувствовала, как он сдерживается, как напряжен. Он-то убьет любого, кто посмеет полезть по лестнице, но разве остановишь пулю, если он покажется в отверстии? Ретт… Ох, Ретт, будь осторожен. Скарлетт чувствовала, как ее всю заливает счастье. Ретт вернулся. И он любит ее.

Толпа подошла к башне и остановилась.

– Башня… Они в башне.

Так лают собаки возле умирающей лисы. У Скарлетт сердце колотилось так сильно, что даже звенело в ушах. Тут снова раздался, перекрывая остальных, голос О’Нила:

– Да нет их там – видишь, лестница болтается?

– О’Хара умная – это она, может, чтоб нас провести, – возразил ему другой голос, и тут заговорили все разом:

– Полезь посмотри, Денни, ты ведь делал лестницу, ты знаешь, выдержит она или нет…

– Конечно знаю, вот полезай и проверяй сам, Дейв Кеннеди, раз ты это придумал…

– Оборотень, говорят, беседует там с привидением…

– Он там до сих пор висит, глаза у него открытые и так и впиваются в тебя, как ножом…

– Моя старушка-мать видела, как он разгуливал в День Всех Святых и веревка за ним тянулась, а кого задевала, тот сразу съеживался и чернел…

– У меня по спине мурашки пошли – ухожу я из этого треклятого места…

– А что, если они там – О’Хара и оборотень? Надо же их убить, сколько они зла-то нам причинили…

– Ах, медленно помирать с голоду ничуть не лучше, чем сгореть! Подожжем лестницу, ребята. Пусть попробуют спуститься – шею-то себе и сломают!

Скарлетт почувствовала, как запахло паленым, ей хотелось закричать от радости. Они спасены! Теперь никто до них не доберется. Завтра она свяжет веревку из лоскутных одеял, которые лежат на полу. Опасность миновала. Они как-нибудь доберутся до Трима, когда рассветет. Они спасены! Она закусила губу, чтобы не смеяться, не плакать, не звать Ретта по имени, а ей так хотелось услышать, как ее губы произнесут это имя, как оно зазвенит в воздухе, как раздастся его низкий уверенный смех в ответ, его голос, произносящий ее имя.

Прошло много времени, прежде чем голоса и топот окончательно затихли вдали. Но даже и тогда Ретт продолжал молчать. Он подошел к ней и к Кэт и обнял их своими сильными руками. Этого было достаточно. Скарлетт уткнулась головой ему в грудь – больше ей ничего не было нужно.

Много позже, когда Кэт отяжелела и стало ясно, что она спит, Скарлетт опустила ее на пол и накрыла одеялом. Затем повернулась к Ретту. Она обвила его шею руками, и их губы встретились.

– Так вот как оно бывает, – дрожащим голосом прошептала она, когда они оторвались друг от друга. – Ну, мистер Батлер, я чуть не задохнулась.

В груди его загудел смех. Он выпустил ее из объятий.

– Отойдем от девочки. Нам надо поговорить.

Его тихий спокойный голос не разбудил Кэт – она даже не шевельнулась. Ретт подоткнул под нее одеяло.

– Сюда, Скарлетт, – сказал он.

Он попятился и отошел к окну. На фоне освещенного заревом неба четко вырисовался его орлиный профиль. Скарлетт последовала за ним. Ей казалось, что она готова следовать за ним на край земли. Пусть только позовет. Никто не произносит ее имени так, как Ретт.

– Мы выберемся отсюда, – уверенно сказала она, встав рядом с ним. – Есть тропа, которая идет от хижины ворожеи.

– От чего?

– Есть такая женщина – она совсем не ведьма, во всяком случае, я так не считаю, да и вообще это не имеет значения. Она покажет нам эту тропу. А может быть, Кэт сама ее знает – она ведь все время проводит в лесах.

– А есть что-то, чего Кэт не знает?

– Она не знает, что ты ее отец.

Скарлетт увидела, как заходили желваки на его щеке.

– Когда-нибудь я изобью тебя до синяков за то, что ты ничего мне не сказала.

– Я ведь собиралась, но ты сам так устроил, что я не смогла! – пылко сказала Скарлетт. – Ты же развелся со мной, когда это казалось совершенно невозможным, а потом не успела я опомниться, как ты уехал и снова женился. Что же мне было делать? Торчать у твоей входной двери с ребенком, завернутым в шаль, как падшая женщина? Как мог ты так поступить? Нечестно это было, Ретт.

– Нечестно? После того как ты отправилась бог знает куда, не сказав никому ни слова? Моя матушка волновалась до того, что заболела, пока тетя Евлалия не сказала ей, что ты в Саванне.

– Но я же оставила твоей матушке записку. Я в жизни не стала бы волновать твою матушку. Я люблю мисс Элеонору.

Ретт взял ее за подбородок и повернул лицо к яркому свету, падавшему из окна. И вдруг обхватил руками, прижал к себе и поцеловал.

– Все начинается сначала, – сказал он. – Моя дорогая, вспыльчивая, упрямая, чудесная, доводящая до бешенства Скарлетт, да понимаешь ли ты, что через все это мы уже проходили? Незамеченные сигналы, незамеченные возможности, недопонимания, которых могло бы не быть. Всему этому должен быть положен конец. Я слишком стар для такой драмы.

Он усмехнулся и зарылся губами в ее спутанные волосы. Скарлетт закрыла глаза и положила голову на его широкую грудь. Здесь, в башне, она была в безопасности, в безопасности, оберегаемая объятием Ретта, и могла отдаться усталости и чувству облегчения. Она была до того измучена, что с наслаждением расплакалась, и плечи у нее обмякли. Ретт крепко держал ее и поглаживал по спине.

Потом она почувствовала, как напряглись его руки, и новое волнение побежало по ее жилам. Она подставила ему лицо, и губы их слились – в ослепляющем восторге этого слияния уже не было покоя. Пальцы ее погрузились в его густые волосы, она схватила их и держала, пока не почувствовала, что от поцелуя у нее начинает кружиться голова, а тело наполняется силой и жизнью. Она не закричала от радости только из страха разбудить Кэт.

Они все больше распалялись, и Ретт оторвался от нее. Он прерывисто дышал.

– Мужскому самообладанию есть предел, моя кошечка, – сказал он, – а более неприятным, чем холодный песок на берегу, может быть лишь каменный пол.

– Скажи же мне, что ты меня любишь, – взмолилась Скарлетт.

Ретт усмехнулся:

– С чего ты взяла? Я езжу в Ирландию на этих чертовых дымящих и скрипучих пароходах так часто, потому что мне нравится здешний климат.

Она рассмеялась. И ударила его по плечу обоими кулаками:

– Но скажи же мне, что ты меня любишь.

Ретт схватил ее за запястья:

– Я люблю тебя, тебя, драчунья. – Лицо его вдруг сделалось жестким. – И я убью этого мерзавца Фентона, если он попытается забрать тебя у меня.

– Ах, Ретт, не глупи. Люк мне даже не нравится. Он человек ужасный, холодный монстр. Я собиралась выйти за него только потому, что не могла получить тебя. – Ретт так скептически поднял брови, что Скарлетт вынуждена была продолжить: – Ну, в общем, мне, конечно, приятна была мысль переехать в Лондон… и стать графиней… и отплатить Фентону за оскорбления, выйдя за него замуж и забрав все его денежки для Кэт.

В черных глазах Ретта заблестели смешинки. Продолжая держать руки Скарлетт, он по очереди поцеловал их.

– Я тосковал по тебе, – сказал он.

Они проговорили всю ночь, сидя рядом на холодном полу, держась за руки. Ретту хотелось как можно больше узнать про Кэт, и Скарлетт радовалась, что может ему рассказать о ней, радовалась, что он гордится девочкой.

– Уж я постараюсь, чтобы она полюбила меня больше, чем тебя, – предупредил он ее.

– Не выйдет, – уверенно заявила Скарлетт. – Мы слишком хорошо понимаем друг друга, Кэт и я, и она не разрешит тебе относиться к ней как к ребенку и баловать.

– А любить ее будет можно?

– О, к этому она привыкла. Я никогда не прятала свою любовь к ней.

– Посмотрим. Я, говорят, умею обращаться с женщинами.

– А она умеет обращаться с мужчинами. И недели не пройдет, как ты будешь у нее скакать через веревочку. Тут был такой мальчик по имени Билли Келли… Ох, Ретт, знаешь что? Эшли женился. И я это устроила. Я послала мать Билли в Атланту…

Рассказ о Хэрриет Келли повлек за собой известие о том, что Индия Уилкс нашла себе наконец мужа, а это, в свою очередь, повлекло за собой сообщение о том, что Розмари по-прежнему сидит в старых девах.

– И по всей вероятности, такой и останется, – сказал Ретт… – Она в Данморской Пристани, набирает денег, чтобы восстановить рисовые поля, и с каждым днем становится все более похожей на Джулию Эшли.

– Она счастлива?

– Она прямо так и сияет. Она бы сама уложила мои вещи, лишь бы я скорее уехал.

Скарлетт вопросительно посмотрела на него. Да, сказал Ретт, он уехал из Чарльстона. Он ошибался, думая, что когда-либо сможет счастливо там жить.

– Я буду туда наезжать. Чарльстон сидит в крови чарльстонцев, но я буду только наезжать, а не жить там.

Он пытался там обосноваться, говорил себе, что хочет спокойной семейной жизни сообразно традициям. Но под конец он почувствовал, что у него болят подрезанные крылья. Он утратил способность летать. Он оказался привязанным к земле, привязанным к предкам, привязанным к святой Цецилии, привязанным к Чарльстону. Он любит Чарльстон – боже, как он его любит: его красоту и изящество, и мягкий соленый бриз, и мужество его обитателей перед лицом потерь и разорения. Но этого недостаточно. Ему нужен вызов, риск, что-то вроде блокады, которую надо прорывать.

Скарлетт облегченно вздохнула. Она ненавидела Чарльстон и была уверена, что и Кэт его возненавидит. Какое счастье, что Ретт не собирается везти их туда.

Спокойным, ровным тоном она спросила про Энн. Ретт молчал, как ей показалось, очень долго. Потом заговорил, и в голосе его звучало глубокое горе:

– Она заслуживала кого-то лучше меня, вообще лучше того, что дала ей жизнь. У этой тихой Энн было столько мужества и силы, что любому так называемому герою становилось стыдно… В ту пору я вообще плохо соображал. Ты уехала, и никто не знал, где ты. Я считал, что ты решила меня наказать, и тогда я решил наказать тебя и всем показать, что твой отъезд меня ничуть не тронул, – вот я и развелся. Совершил ампутацию.

Ретт смотрел невидящим взглядом в пространство. Скарлетт ждала. Он искренне надеется, сказал Ретт, что не причинял боли Энн. Он прочесал всю свою память и свою душу и не нашел ни единого случая, чтобы он намеренно обидел ее. Она была слишком молода и слишком его любила, а потому не могла и подозревать, что нежность и внимание – лишь тень любви. Он не знает, следует ли ему винить себя за то, что он женился на ней. Она ведь была счастлива. Одна из несправедливостей мира состоит в том, что так легко осчастливить человека наивного и любящего… Скарлетт положила голову ему на плечо.

– Это очень много – сделать человека счастливым, – сказала она. – Я не понимала этого, пока не родилась Кэт. Я многого не понимала. Как ни странно, она научила меня понимать.

Ретт прижался щекой к ее голове:

– Ты изменилась, Скарлетт. Ты повзрослела. Придется мне тебя заново узнавать.

– А мне придется заново узнавать тебя. Я никогда тебя не знала – даже когда мы были вместе. На этот раз я буду более прилежной ученицей, обещаю.

– Только не старайся слишком сильно, а то ты меня изведешь.

Ретт хмыкнул и поцеловал ее в лоб.

– Перестань смеяться надо мной, Ретт Батлер, – нет, не переставай. Мне это нравится, хоть иногда и злит. – Она втянула в себя воздух. – Пошел дождь. Он загасит огонь. Когда взойдет солнце, мы увидим, осталось ли хоть что-то. А сейчас надо попытаться заснуть. Через несколько часов нам предстоит многое сделать.

Она уткнулась головой во впадину между его шеей и плечом и зевнула.

Ретт взял ее спящую на руки и снова с ней сел, держа ее, как она держала Кэт. Тихий ирландский дождь окружал завесой тишины старую каменную башню.

На восходе солнца Скарлетт зашевелилась и проснулась. Открыв глаза, она прежде всего увидела небритое лицо Ретта с ввалившимися глазами и радостно улыбнулась. Потом потянулась и слегка застонала.

– У меня все болит, – пожаловалась она. – И я до смерти голодна.

– Последовательность, твое имя – женщина, – пробормотал Ретт. – Вставай, любовь моя, а то у меня ноги отваливаются.

Они тихонько прошли к нише, где спала Кэт. Там было темно, но они слышали ее легкое посапывание.

– Она спит с раскрытым ртом, когда поворачивается на спину, – шепнула Скарлетт.

– У этого ребенка уйма талантов, – заметил Ретт.

Скарлетт подавила смешок. Она взяла Ретта за руку и потащила к окну. Зрелище, представшее им, сразу их отрезвило. Десятки темных столбов дыма, словно пальцы, вздымались во всех направлениях, пачкая нежно-розовое небо. Глаза Скарлетт наполнились слезами… Ретт обнял ее за плечи:

– Мы все это можем отстроить, хорошая моя.

Скарлетт поморгала, прогоняя слезы.

– Нет, Ретт, я не хочу. Кэт не в безопасности в Баллихаре, и, думаю, я тоже. Продавать я не собираюсь – это земли О’Хара, и я никому их не уступлю. Но я не хочу другого Большого дома или другого поселка. Мои кузены могут найти фермеров, чтобы обрабатывать землю. Сколько бы ирландцы ни стреляли и ни жгли, землю они всегда любили. Папа, бывало, говорил мне, что земля – все равно что мать для ирландца. А я здесь теперь чужая. Возможно, эти места никогда и не были для меня родными, иначе я бы с такой готовностью не уезжала в Дублин или на разные пикники и охоты… Я сама не знаю, где мои корни, Ретт. Я даже в Таре больше не чувствую себя дома.

К удивлению Скарлетт, Ретт рассмеялся, и смех его звучал так радостно.

– Твое место рядом со мной, Скарлетт, неужели ты этого еще не поняла? И родной для нас весь мир. Мы не из тех, кто сидит у домашнего очага. Мы – авантюристы, разбойники. Нам нужно преодолевать препятствия – иначе мы живы лишь наполовину. Мы можем поехать куда угодно, и, пока мы вместе, те края, где мы остановимся, и будут для нас родными. Но мы, моя кошечка, никогда не будем неразрывно связаны с ними. Это для других людей, не для нас. – Он посмотрел на нее сверху вниз, и уголки его рта дрогнули в улыбке. – В это первое утро нашей новой жизни вместе, Скарлетт, скажи мне правду. Ты действительно любишь меня всей душой или просто хочешь залучить меня, потому что я от тебя ускользал?

– Что за пакости ты говоришь, Ретт! Я люблю тебя всем сердцем и всегда буду любить.

Перед тем как Скарлетт ответила, была пауза, длившаяся лишь секунду, – только Ретт мог заметить ее. Он откинул голову и громко расхохотался.

– Любовь моя, – сказал он. – Я вижу, нам с тобой никогда не будет скучно. Я с трудом могу дождаться, когда мы двинемся в путь.

Маленькая грязная ручонка дернула его за брюки. Ретт посмотрел вниз.

– Кэт тоже пойдет с тобой, – сказала его дочь.

Он поднял девочку, посадил к себе на плечо, глаза его блестели влагой от волнения.

– Вы готовы, миссис Батлер? – спросил он Скарлетт. – Пора прорывать блокаду.

Кэт весело рассмеялась. Она посмотрела на Скарлетт, и глазенки ее засверкали сознанием хранимой тайны.

– Старая лестница у меня под одеялами, мамочка. Бабка велела ее сохранить.