Иногда историк вроде бы почти находит – с множеством оговорок и опасений – нестандартное объяснение ни на что не похожего антисемитизма Гитлера, но не может четко сформулировать это нестандартное нечто. Не надеется ли она получить у Шпеера убедительный ответ? Однако чаще всего она не позволяет себе двигаться в этом направлении, потому что вскоре разум наталкивается на барьер какой-то метафизической природы, на проблему Зла, рассматриваемого уже не с моральной и юридической точки зрения, а в тошнотворных зонах потустороннего мира и Дьявола. И тут любопытствующего утягивает в фаустовский фольклор и отупляющее неодолимое ослепление нацизмом, которое она наблюдает у молодежи семидесятых.
Серени и Шпеер читают газеты и смотрят телевизионные новости. Оба относятся к поколениям, для которых чтение больших ежедневных изданий и журналов обязательно, и телевидение не может их заменить, оно их только дополняет. Они каждый день просматривают прессу, воспринимая информацию с таким интеллектуальным доверием, какое сегодня невозможно. Она дает им основу для анализа и обсуждений, начиная с рецензий на фильмы и книги и заканчивая дискуссиями и расследованиями, более или менее глубокими в зависимости от таланта и возможностей авторов. И, конечно, они узнают о тенденциях моды, свежих молодежных трендах в искусстве, о роке, поп-музыке, движении хиппи и о том, что англичане теперь называют панком.
Как и все в 1960–70-х, звезда и историк видели фотографии Брайана Джонса, участника знаменитой рок-группы, позирующего в форме эсэсовца, и знали о намерении группы «Битлз» напечатать на обложке своего альбома изображение Адольфа Гитлера в компании поэтов, актрис и ученых, в частности Альберта Эйнштейна и Мэрилин Монро. Они замечали свастики на футболках, колье, детских куртках. Нацизм стал удобным и простым символом абсолютного зла и потому прельщает часть молодежи. К несчастью, это явление не так уж далеко от гипотезы Серени, что невероятный антисемитизм Гитлера служил прикрытием для чего-то другого. Эти подростки – не антисемиты по убеждению, но они испытывают патологическое влечение к пагубной репутации нацизма, к его дьявольскому характеру, к его внешнему образу: типичной черной униформе СС, свастикам, приветствиям поднятой рукой с открытой ладонью и всем этим «Хайль, Гитлер», постоянно выкрикиваемым глупыми подростками. К тому же провокация и нарушение общепринятых норм стали ценностями, которые все поднимают на щит, в особенности в искусстве; а что больше нарушает нормы и провоцирует, чем Третий рейх? Эти молодые вовсе не нацисты, однако символы обладают собственной властью, и у некоторых из них этой власти больше, чем у других.
Гитлер превратился в звезду поп-культуры, а сопровождающий его декор заполонил к этому моменту многочисленные фильмы, в том числе работы таких великих режиссеров, как итальянец Лукино Висконти или западногерманский режиссер Райнер Вернер Фассбиндер с его недавними картинами, снятыми в красно-коричневых тонах и вызвавшими повышенный интерес критики. Американский скульптор-минималист делает свой фотоснимок в образе гея-нациста, немецкий художник пишет монументальные грязно-серые полотна с панорамой руин Германии, на фоне которых он сам, одетый в униформу вермахта, поднял руку в нацистском приветствии.
Шпеер, с которым разговаривает Серени, был автором всего этого декора. Они очень мало обсуждают эту тему. Вспоминают колонны света на партийных съездах в Нюрнберге. У Шпеера проскальзывает грустная гордость. Он ненадолго задумывается о будущей судьбе своего творчества, огорчается из-за того, что от него почти ничего не осталось, даже руин, разве что в Нюрнберге, где сохранились последние следы его работ.
Серени признается, что в сентябре 1934 года во время знаменитого съезда находилась в том же месте, что и он. И что увиденное показалось ей впечатляющим и красивым. Ей было тогда тринадцать лет. Она училась в Англии и возвращалась к матери в Вену. Из-за технических проблем поезд застрял в Нюрнберге, и власти, желая чем-то занять детей на время ремонта, отвезли их на Поле Цеппелина. Горизонтальные линии лестниц и трибун, геометрически четкие группы мужчин, штандарты, световые колонны, вырвавшиеся в небо после захода солнца, ее ровесники из гитлерюгенда – все это безумно ей понравилось, и она вместе со всеми восторженно приветствовала ораторов, выходящих на монументальную трибуну в дальнем конце эспланады. Она не поняла ничего из того, что они говорили, но это не имело значения. Значение имели только драматургия и декорации. Ну да, она ничего не поняла, об антисемитизме она практически ничего не знала, ее тогда еще никто не называл грязной жидовкой, а после того, как она позднее обо всем рассказала у себя в классе, учительница, чтобы помочь ей понять увиденное, дала ей прочесть «Майн кампф».
Шпеер слушает ее, кивает, убеждаясь и досадуя, что его запомнят из-за этого. Не из-за построенных им зданий и разработанных проектов, а только из-за этого спектакля в Нюрнберге, этой постановки, «ледяного храма», ставшего неприемлемым в силу последующих событий как самый отвратительный символ искусства на службе у политики.
Однако в их беседах министр заслоняет архитектора. Фаворит выходит на передний план. И в энный раз рассказывает историку о себе.
Это человек, состоящий из нескольких слоев в еще большей мере, чем любой другой. Точнее, он существует в нескольких версиях себя самого, и историку приходится все время быть бдительной, чтобы отделять одну от другой. Ее цель – сохранить самую правдоподобную.
Есть, конечно, то, что он пережил.
И есть то, что он написал об этом пережитом.
Есть то, что историки и журналисты-расследователи все чаще пишут о нем, сопоставляя его высказывания с тем, что им удалось раскопать в архивах.
Есть и то, что бывшие второстепенные члены круга приближенных рассказывают о нем в своих мемуарах, и это в основном разочаровывает, потому что там он выглядит карикатурно. Причина – в личной злобе и желании авторов отомстить, что бросается в глаза и мешает верить написанному.
Есть еще то, что он устно сообщает в своих интервью и частных беседах вроде тех, что они ведут уже много дней, по двенадцать часов ежедневно, обсуждая факты, которые он пережил и о которых писал. В результате иногда появляются едва заметные, но беспокоящие различия между устной и письменной версиями, и эти различия становятся предметом импровизированных комментариев за обедом, ужином или во время прогулки.
И, наконец, есть то, что его давние друзья, сотрудники и сотрудницы могли бы рассказать о нем «не под запись».
Историк еще не встречалась с ними. Она видела только саму звезду и часть его семьи. Напряжение, возникающее, когда приходят дети, настолько заметно, что Серени практически сразу заговорила об этом. Он не открещивается. С ними трудно общаться, а проявления нежности невозможны. И он понимает, что вся ответственность лежит на нем. Детей шестеро, две девочки и четверо мальчиков. Все они родились между 1934 и 1942 годами. Его работа, война и тюрьма помешали ему быть с ними. Он не видел, как они росли. Для них отец – чужой человек, а они чужие для него. Когда на следующий день после его выхода из тюрьмы они встретились, им нечего было сказать друг другу. Старший, Альберт Фридрих Шпеер, тоже стал архитектором, идеальным воплощением семейной традиции. Хильда, второй ребенок, вела с отцом насыщенную переписку в годы его пребывания в Шпандау. Поддерживала его, как могла. Она организовала нечто вроде триумвирата моральной и материальной помощи. В него вместе с ней вошли бывшая секретарша ее отца и один из его друзей и ближайших сотрудников в бюро проектирования и строительства в Берлине. Они собирали для него деньги, выносили и хранили его обрывочные записи на туалетной бумаге и бумажной упаковке. Она сделала ему сразу два подарка: свою дочернюю любовь, проявленную вопреки слабому интересу отца к семье, и свой ясный ум. Она без колебаний расспрашивала его о нацизме. Задавала вопросы о его ответственности. Она хотела узнать и, главное, понять, так же как дети 60-х годов хотели знать и понимать точную роль своих родителей в Третьем рейхе, наполнившем жестокостями их учебники истории в колледже и лицее, тогда как дома все вели себя так, будто речь идет об очень давнем отрезке времени и вообще все это касается кого угодно, только не их.
Вначале его поражало, что дочка может задавать такие вопросы. Они требовали от него самоанализа, к которому он, естественно, уже приступил, но с чужим человеком, протестантским пастором французом Жоржем Касалисом. На этот раз его расспрашивала собственная дочь.
В своих выступлениях и письменных текстах он настаивает на том, что невозможно представить себе гитлеровскую диктатуру, если ты не жил при ней. Утверждение спорное и в то же время неопровержимое. Неопровержимое с моральной точки зрения, что объяснимо главным и неизбежным недостатком, в котором упрекают историков, писателей, вообще любого интересующегося конкретным отрезком прошлого и в особенности эпохой Третьего рейха. Смысл упреков – суждение a posteriori, задним числом, анахронизмы, обусловленность оценки тем, что нам об этом периоде известно сегодня, и ужасом, который он вызывает.
Но когда это утверждает само действующее лицо, единственный персонаж истории, игравший в ней одну из ведущих ролей до, во время и после, причем в разных обличьях, такие упреки становятся сомнительными. Читая его тексты и слушая его, историк вопреки собственной воле попадает в аранжировку правды, выполненную этим человеком. Он вспоминает Третий рейх, когда его больше не существует, при этом уже зная об уничтожении евреев, о чем, по его словам, в те времена не знал. При этом он формулирует тройной постулат и вывод из него: «Я не знал, теперь я знаю, я должен был знать – следовательно, я виновен». Но заодно ловишь себя на ощущении, будто теперь он уже сам не знает, что он знал и чего не знал… Такое впечатление неминуемо возникает, и невозможно понять, осознанно ли он это делает, неосознанно или всего понемногу. Часто он специально пользуется приемами, поддерживающими неуверенность.
И так же он действует с дочкой. Тем не менее переписка все же сближает их, можно даже сказать, что связь дочери с отцом срабатывает в тот момент, когда они пишут друг другу. Заметно беспокойство звезды по поводу ее стажировки в США, когда он советует ей умолчать о знакомстве с Гитлером. Потому что она действительно была с ним знакома, держала за руку, разговаривала с ним, а на фото в Берхтесгадене она с другими детьми снята рядом с ним.
Несмотря на переписку, Хильда так и не узнала о своем отце ничего сверх того, что известно любой читательнице его «Воспоминаний».
В начале своего пребывания в доме Шпеера Серени тоже сомневалась, что ей удастся выяснить что-либо еще. Но когда после трех недель интенсивного обсуждения они расстаются, она обретает уверенность в том, что он знал о евреях. И говорит ему об этом незадолго до отъезда.