Все спрашивают его об этом, и он догадался, что подошла очередь историка. Она правильно выбрала момент. В самого начала он немного мелодраматично уговаривал ее побыстрее задать проклятый вопрос о евреях, забегая вперед, подавляя тем самым всякую интригу в их общении, показывая, что даст ей тот же ответ, что давал всем и всегда, повторит написанное в его бестселлерах: виноват коллективно, невиновен индивидуально.

Он бы выложил перед ней этот аргумент, вопреки всему, что вскрылось позже, и о чем они, впрочем, уже говорили. Имеется в виду ужасная статья 1971 года, в которой Эрих Голдхаген, американский историк польского происхождения, выживший в лагерях, рассказал о речи Гиммлера в Познани в 1943 году, упомянув Шпеера и поблагодарив его.

«После Нюрнберга это самый страшный удар, который я получил», – признался он Серени. Она увидела в этом признании один из самых отвратительных недостатков, перечеркивающий все остальное, – невероятный эгоцентризм, сводящий любую тему к нему и только к нему, к его чувствам и переживаниям, неспособность долго и глубоко интересоваться своими собеседниками. Он полез в архивы, чтобы попытаться доказать, что не присутствовал на дневном заседании, где выступал Гиммлер, и, следовательно, не лгал, утверждая, что ничего не знал об этом до Нюрнберга.

Эта статья пережившего Холокост специалиста по Гиммлеру и СС едва ли не свела все к нулю. До ее публикации Шпееру удалось сформировать моральный образ человека, берущего на себя в качестве одного из самых известных руководителей национал-социалистов всю вину за геноцид, осуществленный ими, несмотря на то, что он никогда не принимал непосредственного участия в преступлениях и даже не знал о них. Он, можно сказать, даровал себя немецкому народу, принес ему щедрый дар, совершил в глазах жертв рыцарский поступок. Так он заново поднялся по наклонной плоскости в социальном и финансовом смысле.

Да, когда он впервые появился в Лондоне по приглашению СМИ, его ненадолго арестовали, растерявшись при виде одного из крупнейших нацистских бонз, спокойно спускающегося по трапу. Но вскоре со всем разобрались, и он никогда не обижался на этот инцидент, как никогда не жаловался на тех, кто считал его известность скандальной. Прекрасно владея мастерством создания имиджа и декора, он держался со своими преследователями смиренно и открыто, а за этим всем на подсознательном уровне очевидным образом считывался выдающийся христианин, переживающий нечто вроде страстей Христовых, проходящий Крестный путь. Христос взял на себя все грехи мира, а Шпеер нес на своих плечах все грехи нацизма. И жизнь снова повернулась к нему своей солнечной стороной, как это было всегда и всюду за исключением Шпандау, да и там все не то чтобы было только плохо. Даже отсидку в камере Шпандау он сумел превратить в монашеский опыт, с неопровержимой честностью ступив на путь реального раскаяния. Не внешнего раскаяния ради того имиджа, который он теперь повсюду защищал, но раскаяния внутреннего, ведущего к полному преображению, чтобы больше никогда не быть Шпеером, влюбленным в Гитлера и принимающим от него все, вплоть до самого худшего.

Сразу после знакомства с молодым французским пастором, тридцатилетним Жоржем Касалисом, бывшим участником Сопротивления, он увидел в нем возможного проводника такого возрождения. Выслушав его первое наставление, Шпеер, бывший тогда узником, попросил «помочь ему стать другим человеком». Это продолжалось всего три года, потому что пастор не возобновил свой контракт со Шпандау, но их отношения навсегда оставили отпечаток на обоих, особенно на пасторе. К его большому удивлению, после Шпандау Шпеер ни разу не связался с ним. Как если бы он сыграл свою роль и теперь Шпеер больше в нем не нуждался. Именно так он поступал со всеми, убедилась историк.

Свои «Воспоминания» он писал добрых два года после Шпандау, осторожно раскладывая исписанные листы туалетной бумаги, благоговейно сохраненные его бывшей секретаршей и в особенности его верным другом, бывшим сотрудником берлинского бюро, а позднее министерства. Друг активнее всех остальных помогал Маргрет и детям, создав фонд поддержки Шпеера и его близких.

Прочитав «Воспоминания» звезды, друг констатировал, что его больше не существует. Его не только не поблагодарили, но вообще ни разу не упомянули. Позже Шпеер объяснил, что не хотел его компрометировать, поскольку в послевоенной Германии тот продолжал карьеру уважаемого архитектора и неправильно было бы связывать его с бывшим фаворитом Гитлера. Именно это друг и счел мерзким, читая «Третий рейх изнутри»: как Шпеер может настолько презирать фюрера? Почему вспоминает о нем только как о преступнике после всего, что Гитлер сделал для них, и в особенности для него, фаворита? Как может забыть особые взаимоотношения, полное взаимопонимание, объединяющее их значительно глубже, чем профессиональные и идеологические интересы, что с удивлением и завистью отмечалось всеми? Разве ему неизвестно, причем лучше, чем многим, что не существует исключительно черного и белого, а есть серое и на фюрера это тоже распространяется? Разве он не помнит, что в их министерстве работали немцы наполовину еврейского происхождения, иными словами, просто евреи, и эта работа спасала их от депортации и смерти. Как, например, Марион Риссер, которая потом помогала разобрать туалетную бумагу из Шпандау и стенографировала записи на ней. Если наполовину еврейка, чьи достоинства он часто расхваливал и чья бабушка к тому же погибла в Терезиенштадте, с такой готовностью помогала бывшему министру фюрера приводить в порядок тюремные записи, значит, все действительно не было только белым или черным, как это описано в «Воспоминаниях». И, следовательно, настаивал он, это справедливо и в отношении фюрера. Друг Шпеера до сих пор иногда пишет «наш фюрер». Он его не ненавидит. И другу известно, почему его дорогой Альберт Шпеер вычеркнул их дружбу из своей жизни. Он читал разные варианты его писем, а также документы, составленные во времена министерства и бюро, в частности в дни изгнания евреев из Берлина. Если он полагает, что Гитлер не совсем черный, его дорогой Альберт Шпеер тоже не целиком белый. И он, его дорогой Альберт Шпеер, как раз и не хочет, чтобы об этом узнали…

Но вообще-то это мало волнует звезду: его «Воспоминания» завоевали феноменальный успех, сделав его почти писателем, и он развлекается, с иронией объявляя, что у него в запасе еще добрая сотня книг, причем все о Третьем рейхе, все о Гитлере и его ближнем круге… А еще о военной промышленности, и о парадной архитектуре, и о рабской лагерной системе режима, и о том, как Гитлер вел себя и разговаривал в частных беседах и на публике, как он сам вначале резко выделялся среди круга приближенных государственных деятелей, а еще о фюрере как зловещей западне… Он упоминает самые разные, но похожие сюжеты, которые никогда не выходят у него из головы и повергают в растерянность родных, в частности Маргрет, больше всего мечтающую переключиться на другие темы, чтобы он наконец-то раз и навсегда прекратил жить бок о бок с ним, их бывшим фюрером.

Его любовь к Гитлеру превратилась в ненависть и презрение, и бывшие друзья и сотрудники времен торжества национал-социализма, когда они проектировали храмы и военные заводы, считают это лицемерием и даже откровенной подлостью и предательством. Поэтому после 1969 года и сумасшедшего успеха «Третьего рейха изнутри» они отдаляются от него. Но звезде на это плевать, потому что у него налаживаются новые дружеские связи, больше соответствующие его новому имиджу, который он сумел продвинуть повсеместно.

Шпеер показал историку письмо, которое, по его словам, дорогого стоит. Его прислал некий Рафаэль Гейс. Раввин. Датировано 1969 годом. В письме содержатся самые драгоценные для его новой жизни слова. Раввин пишет, что еще не прочел «Воспоминания», но видел его выступление на телевидении и знаком с его свидетельствами в Нюрнберге. Он признается, что не все понял, однако узнал в нем человека честного и не такого, как другие его бывшие соратники, а будучи правоверным иудеем, он воспринимает теперь Шпеера как «идущего под звездой прощения».

На прощение Шпеер даже не надеялся, и его потрясло, что он услышал о нем от раввина. Они стали друзьями. Целых три года, до самой смерти Рафаэля Гейса, они переписывались и встречались, что отнюдь не одобряли супруга Гейса и их дети. Этого человека депортировали в Бухенвальд и чудесным образом освободили около 1939 года, когда он получил визу в британскую Палестину. Гейс присутствовал при возрождении Израиля, но тосковал по родной Германии и в конце концов вернулся туда в 1952 году. Он любил эту страну вопреки всем ее преступлениям.

Раввин стал для звезды тем же, чем был протестантский пастор для заключенного № 5, – моральным ориентиром, духовником. Он обращался к нему за советом, когда намеревался анонимно передать часть своего недавно полученного богатства той или иной еврейской ассоциации, и в некоторых случаях раввин упрекал его в несоразмерно больших пожертвованиях.

Итак, он снова стал частью богатой буржуазии в постнацистской Германии, другом раввина и людей с надежной моральной и интеллектуальной репутацией, в частности великого протестантского теолога Карла Барта. Это была действительно vita nova, новая жизнь, а еще и искупление, и старт странной, неожиданной литературно-издательской карьеры: одновременно историка собственной судьбы и звездного подопытного кролика для профессиональных историков, но при этом без реальной угрозы недавно обретенной репутации.

И тут вышла статья Эриха Голдхагена и смела все.

И все же Шпеер выпутался и в данном случае, и не только с помощью сомнительного доказательства своего отсутствия на речи гротескного рейхсфюрера СС днем 6 октября 1943 года. Почему же его заново выстроенная репутация не была подорвана методичной работой Голдхагена? Ответа на этот вопрос нет и быть не может, поскольку он подвешен на тонкой нити соотношения вымысла и правды.

Он испугался, что потеряет недавно приобретенных друзей. Но и этого не случилось. Когда вышла статья, Рафаэль Гейс болел и ограничился просьбой к Шпееру прекратить копаться в прошлом и, главное, жить «нормальной жизнью, состоящей из относительно спокойного настоящего и еще более спокойного будущего, наполненного молитвами и созерцанием».

Его друг раввин вскоре умер, а у него появлялись новые, столь же важные друзья.

В 1974 году он получает письмо за подписью Симона Визенталя, прославившегося охотой на укрывшихся в Южной Америке нацистов, в частности Адольфа Эйхмана и Франца Штангля, того самого, кому историк посвятила одну из своих работ. Несмотря на то что статья Голдхагена, рассказывающая о речи Гиммлера в Познани, была опубликована уже три года назад, Визенталь спрашивает его, когда и при каких обстоятельствах он впервые услышал об уничтожении евреев. И Шпеер уважительно отвечает ему теми же словами, что и всем остальным: он впервые услышал об этом на Нюрнбергском процессе. Заодно звезда выражает восхищение его книгой «Подсолнух». Между ними зарождается дружба, они обмениваются теориями насчет Гитлера и других постоянно повторяющихся тем – нацизм, Холокост, – шлют друг другу рукописи перед публикацией, и в конце концов Визенталь приезжает в Гейдельберг, чтобы встретиться со Шпеером.

Таким образом, жизнь звезды продолжается достаточно гладко, без особых сложностей, и он уже опубликовал свой «Тайный дневник» из Шпандау, который так понравился историку. Новый большой успех в книжных магазинах. А теперь звезда и историк общаются и вспоминают все это, и в конце беседы она бросает странную и искусную фразу: «Мне кажется, я знаю, что вы знали о евреях».

Она точно выбрала время, к тому моменту он уже устал, выразительно описывая свою жизнь и свою книгу. Ему это нравится, это занятие пьянит его, но одновременно выматывает. Она этого не отрицает. Его действительно утомляет зрелище замученных евреев.

Он отвечает, что чувствовал, что с евреями происходит нечто ужасное. Она ему верит. Но раз он это чувствовал, значит, он знал, разве не так? В конце концов он протягивает ей письмо, адресованное южноафриканской еврейской ассоциации, которая попросила его опровергнуть утверждения некого человека, отрицающего Холокост. Этому письму год. Он снова подтверждает в нем свою вину как руководителя преступного предприятия, правдивость информации об уничтожении европейских евреев и добавляет, что «его самой большой ошибкой было молчаливое принятие этого уничтожения».

Она находит эту фразу потрясающей. Сразу берет ее в кавычки и видит в ней самое полное признание, на какое он способен.

Он знал, но никогда не соглашался знать. Он узнал осенью 1943 года, а возможно, и раньше, и вскоре заболел, подсознательно разъедаемый ждущими его в случае поражения ужасными последствиями своего сотрудничества. Он был на волосок от смерти в 1944 году и перестал повиноваться фюреру, однако продолжил служить ему, охваченный нарастающим головокружительным раздвоением.

Он, конечно, отказался исполнять приказы не из-за евреев, а из-за Германии, приговоренной своим вождем к гибели. И все равно он внутренне испытывал тревогу, которая набрала силу после поражения и Нюрнбергского процесса с его свидетельствами и фильмами. И причинами этого беспокойства были одновременно и искренние порывы, и инстинкт самосохранения. Тогда он нашел аргументацию о коллективной вине и индивидуальной невиновности, способ спасти лицо независимо от любого приговора, причем спасти лицо не только в глазах других людей, но и в собственных. И он выжил, написал книгу, познал возрождение, которое кто-то счел скандальным, а кто-то несправедливым или предательским, в зависимости от принадлежности к тому или иному лагерю. Но при этом раздвоение никуда не делось, напротив, оно нарастало при каждом удобном случае, каждой публикации, каждом выступлении, и это происходило постоянно, потому что теперь он мог существовать только в воспроизведении, в бесконечном повторении лет, прожитых с Гитлером.

Она видит в двойственной натуре этого человека сражение, его сражение с правдой или, точнее, против правды. Он знал, но отказывается принимать это знание. Она убеждена, что он морально страдает, как, возможно, ни один из тех, кого она встречала, но что страдание это недавнее, тогда как более сильная и стойкая грань его личности побеждает. Она, впрочем, мало что нового выясняет, столкнувшись с его тайной, которая сделала из него типичного члена ближнего круга Гитлера.

Когда она читает последнюю фразу письма, адресованного еврейской ассоциации из Южной Африки, где он признает самой большой ошибкой свое молчаливое согласие с уничтожением евреев, она говорит себе, что в Нюрнберге такое признание, скорее всего, стоило бы ему виселицы.