Шпеер приходит в рейхсканцелярию, изрешеченную снарядами, в последний раз. Это конец, и это наверняка его шедевр, созданный не из камня, а из слов, которыми он повествует о падении рейха в своих «Воспоминаниях». Его версия стала канонической, ее без изменений повторяют художники и историки, что вполне объяснимо: Шпеер прекрасно разбирается в руинах, посреди руин он чувствует себя как дома, в 1934 году он создал их теорию, а в 1945 году он их прожил.
Анфилада комнат усыпана мусором. Офицеры напиваются, и это происходит почти повсюду там, где от Берлина еще что-то осталось, – от министерств до люксовых отелей; все пируют, опустошая огромные запасы еды и питья, накопленные за годы грабежей в Европе, особенно во Франции и Италии с их великолепной кухней. Эти пиршества совсем не похожи на застолья «системы» с 1929 по 1932 годы с зависанием в кабаре и ночных клубах. Тому веселью кризис, если верить некоторым свидетельствам, придавал особую надрывную изысканность. Но это не важно, потому что Шпееру эти сборища вообще неведомы, они с Маргрет в такие места не ходили. Он не любитель пирушек, и если в последние двенадцать лет он поздно ложится, то лишь потому, что приспосабливается к режиму своего хозяина, который, как вампир, живет ночью и кому приписывают таланты или, точнее, пороки медиума, вводившего толпы в транс. Образ ему нравится, как и сравнение с Фаустом, заключившим сделку с дьяволом. Он знает, что история и историки победы осудят его, ему стыдно за поражение, не говоря уж о сложном ощущении, чем-то напоминающем популярные до войны эрзац-продукты и состоящем из смеси стыда, вины, желания сохранить репутацию, предстать не в образе чудовища на службе у чудовища, возглавляющего чудовищный режим. И как с этим справиться? Как за все это взяться, если он хочет в последний раз, чего бы это ни стоило, увидеть это чудовище, своего вождя, своего мецената, своего канцлера-художника? Как создать «романтический» образ себя самого? Не является ли он примером маэстро, заблудившегося среди ужасов власти из-за протянутой руки, оказавшейся, увы, рукой дьявола?
Его душевное состояние ничем не отличается от вида обугленного Берлина: он сперва пролетел над ним на самолете, а затем проехал по нему на машине. Его душа – это поле руин.
Большинство чиновников разъехались, все его соперники сбежали сразу после дня рождения вождя три дня назад. За последние два года Шпеер несколько раз посещал Геринга в одной из его многочисленных роскошных резиденций, где наблюдал за его переодеваниями в прямом смысле этого слова: накрашенные ногти, лицо с макияжем, одет в кимоно, дикция искажена морфием. Геринг тоже сбежал. Сбежал и Гиммлер, несмотря на свою клоунскую черную униформу. Если не считать нескольких свежеиспеченных генералов и низших чинов, необходимых для осуществления коммуникации с внешним миром – все более ненадежной, – остались только Борман и Геббельс.
И он, Альберт Шпеер, единственный, кто вернулся без повода, не ради работы, потому что оружие, по сути, уже не производится, а военно-промышленный комплекс, руководителем которого он был по поручению верховного вождя, окончательно разгромлен несколько недель назад. На улицах дети уничтожают русские танки, запуская снаряды из «панцерфаустов», эффективных гранатометов, последнего достижения немецкого фаустовского гения. Это не одно из чудо-вооружений, в большинстве своем расхваливаемых пропагандой технических химер, в которых завязли инженеры, это легкое в обращении оружие, и его можно производить в больших масштабах. Знаменитую чудо-технику он видел годом ранее в лагере, перешагивая через трупы высококвалифицированных рабов, которые изготавливали ракеты, способные переносить до смешного малые заряды взрывчатки и баснословно дорогие в сравнении с тысячами американских и английских стратегических бомбардировщиков, ежедневно обрушивающих на рейх четыре тысячи тонн бомб. А еще циркулировали фантазии насчет так называемых «лучей смерти» и других вздорных идей на основе лазера. Специалистам по расщеплению атома, за чьей работой министр внимательно наблюдал, срезали субсидии под тем предлогом, что их исследования базируются на теориях немецкого физика еврея Альберта Эйнштейна. Он держит в уме все эти технические материалы и всю нелепую кашу запретов, перемещаясь по своей бывшей новой рейхсканцелярии, частично разбитой американскими и английскими четырехмоторными самолетами, а также советской артиллерией, менее эффективной, следует признать.
Красная армия берет Берлин в кольцо, ее войска движутся вперед, на них нападают подростки из гитлерюгенда – на радость будущим кинематографистам и писателям, пророчествует Геббельс, гауляйтер столицы и, следовательно, один из командующих битвой за нее. Не он ли подбадривал своих сотрудников, со своей обычной убийственной иронией заявляя, что нынче не время праздновать труса, потому что этим последним часам через пятьдесят или сто лет будут посвящены прекрасные фильмы? Это произойдет, когда последствия поражения сгладятся, раздавленные безумием политической, художественной и военной авантюры. Ассирийцы и вавилоняне украшали свои стены кожей врагов, снятой с них заживо. А вспоминают только роскошь Вавилона и его висячие сады, но не упоминают Сарданапала и его причуды. Так работает человеческая память: она полностью аморальна, ей наплевать на мертвую и истерзанную плоть, она даже посвящает ей эпические поэмы, она забывает все имена, кроме имен великих людей – хороших или плохих, неважно, – потому что они сумели завладеть властью и олицетворять ее в полной мере посредством убийств и сооружения памятников. Память любит камень, она хочет быть камнем, а не плотью. Именно так Геббельсу видится положение дел.
«Действуйте так, как если бы вас снимали для кино!» – вот его призыв к маленьким и большим, к подросткам и старикам, несущим на плече «панцерфаусты».
Один из пьяных офицеров встречает министра и бросается сообщать о его приходе. Вскоре он возвращается, принося банальное, тысячи раз слышанное, давно, уже двенадцать лет привычное для него, архитектора и министра вождя, приглашение, похожее, впрочем, не на приказ, а на просьбу о встрече: «Фюрер хотел бы с вами поговорить…»