Дни вождя похожи один на другой. Он встает поздно, ложится очень поздно, застолья длятся часами, от чего страдает работа.

Это своего рода сериальное существование; в его рамках в разных комбинациях обсуждаются одни и те же темы, слегка оживляемые актуальными событиями – «Ночь длинных ножей», аншлюс, – которые для членов их круга, особенно для архитектора, служат чем-то вроде фона.

1933, 1938, 1936… в их монотонном существовании, в котором время остановилось, эти даты начинают наползать одна на другую. Обедают в два часа дня, около четырех или пяти расходятся, приходят снова в восемь, ждут появления вождя, он является, все едят, болтают, слушают одни и те же произведения Вагнера и одни и те же оперетты, вроде «Летучей мыши» или «Веселой вдовы», смотрят один или несколько фильмов, всегда одних и тех же, ложатся спать глубокой ночью или под утро. Это раз и навсегда расписанная партитура, согласно которой монологи вождя бесконечно повторяются, вводя в отупение своей монотонностью. Монотонность, монологи – проходят годы, похожие один на другой как две капли воды и выстраивающиеся в бесконечную последовательность.

Это что, гипноз? Работа страдает, зато все развлекаются.

Однажды в самый обычный полдень, в 1936 году – но это могло быть и в конце 1933 года, во время медового месяца вождя и молодого архитектора, – Геббельс мимоходом замечает, что пресс-секретарь НСДАП по связям с зарубежной прессой посмеялся над отсутствием боевого задора у немецких добровольцев из легиона «Кондор», действующего в Испании. Геббельс ненавидит пресс-секретаря, старого соратника вождя. Его рост метр девяносто три, он великан, и по контрасту его фамильярно называют Putzi, «малыш». Зато Геббельс и правда маленького роста, хромой, уродливый, о чем говорят все старые товарищи. Над ним смеются, вышучивая его хромоту, неудачные романы, отталкивающую внешность, и он ненавидит Путци.

Вождь возмущен словами Путци, переданными Геббельсом. Как можно смеяться над этими мальчиками? Он, вождь, знает, что они чувствуют, он побывал под огнем во время Великой войны, ему известны и страх, и храбрость, которая помогает с ним справиться.

Вождь негодует, но это предлог для того, чтобы разыграть хорошую шутку.

В зале приемов рейхсканцелярии проходит несколько одинаковых, без изменений, вечеров, следующих один за другим.

За это время розыгрыш уже состоялся, и в один обычный, не отличающийся от других вечер Геббельс о нем рассказывает. Гитлер знает эту историю наизусть, но она такая забавная, что ему нравится слушать ее снова и снова. Путци надо было лететь на самолете в Лейпциг. В воздухе второй пилот сообщает ему, что его высадят в Испании, на «красной территории», где он, как это сформулировано, должен будет шпионить в интересах Франко.

Это приказ фюрера. Путци в панике. Объясняет, что это невозможно, что это какая-то ошибка, он этому не обучен. Долго умоляет пилотов, унижается. Экипаж в курсе розыгрыша, не поддается на уговоры, постоянно информирует пассажира о продвижении самолета и предупреждает, что необходимо готовиться к вынужденной посадке.

По ходу рассказа вождь хохочет, гости тоже смеются, и архитектор вместе со всеми.

В конце концов самолет без проблем приземляется в Лейпциге. Это была шутка, и Путци преподали хороший урок. Но ближний круг смеется уже не так весело, когда узнает, что пресс-секретарь, до смерти напуганный этим приключением, рванул за границу, прихватив государственные секреты. И все же они хорошо посмеялись, архитектор, Геббельс и все остальные. В своих «Воспоминаниях» Шпеер продолжает потешаться над этой историей; похоже, его отношение к ней не слишком изменилось. Он вообще пересказывает много шуток и розыгрышей, до которых вождь был так охоч и которые зачастую сам организовывал.

В другой раз на роль жертвы розыгрыша и посмешища за ужином был назначен комендант дома вождя. Этот преданный и хороший человек не сделал ничего плохого. Дело было зимой 1939 года или, возможно, в 1933 году, хотя нет, уже шла война, которая предоставляет великолепные возможности продумать розыгрыш вплоть до мельчайших деталей, как это делается при разработке планов сражения.

Вождь на ходу сообщает коменданту, что он мобилизован и будет направлен в «туманометную» роту – так между собой называют огнеметы. Комендант уже не молод, и он приходит в ужас. Довольно долго он размышляет, как бы обсудить это с вождем, и вождь наблюдая за его мучениями, наслаждается – рассказом о них можно будет хорошо повеселить компанию, в этом он уверен. Неловкие попытки коменданта обратиться к нему, поговорить с ним развлекают вождя. Через какое-то время комендант все же решается, и ответ вождя краток. Увы! Любое нарушение недопустимо, эпоха «системы» закончена, подлая эпоха Веймарской республики навсегда завершилась, и больше никто и никогда не сможет отсидеться в тылу. Комендант на пределе. Комендант в полном отчаянии. Он приводит последний аргумент: ему известны все вкусы и предпочтения вождя, и потому, оставаясь рядом с ним, он принесет больше пользы ему и, следовательно, рейху, чем в «туманометной» роте.

Вождь хохочет. Его розыгрыш удался, он победил, как победил в Польше. Он признается коменданту, что это была шутка.

Слушая вождя, гости смеются, архитектор смеется, Геббельс и все остальные смеются. По мере продолжения войны розыгрыши будут исчезать, и смех вместе с ними.

Геббельс с удовольствием посмеялся бы с вождем над Шпеером, а Борман с удовольствием посмеялся бы с вождем над Геббельсом и Шпеером, но это пока невозможно. И, наблюдая, как молодой архитектор и фюрер вдвоем что-то обсуждают, вглядываясь в чертежи или в макет, они понимают, что, если вдруг Шпеер однажды даст слабину, вождь ни за что не будет смеяться, он заплачет от ярости, от разочарования и ярости, и заплачет кровавыми слезами.